Горный отшельник

Сентябрь 1937-го года выдался жарким. Лето всё не хотело уступать место осени; влажная прохлада со Средиземного моря оседала где-то на склонах Монтсеррата, и поля Арагона трескались под палящим солнцем.

Но это ещё бы ничего – к засухам испанские крестьяне привычны. Но поля не только палило солнце; теперь их топтали тяжёлые сапоги, взрезали гусеницы танков, утюжили колёса бронеавтомобилей; а вместо дождя орошала сады и виноградники кровь. Восьмидесититысячная армия генерала Посаса шла на Сарагосу. Расправившись с внутренними врагами, казнив троцкиста Нина и разогнав анархистов, Республика – всё больше мутировавшая в диктатуру – собрала все силы для последнего и решительного боя.

Патриоты, вынужденные удерживать сразу несколько фронтов, не имели достаточных сил для обороны Арагона. На защиту местных селений поднимались простые крестьяне, охотники, садоводы; немногочисленные войска патриотов оборонялись яростно, но под натиском противника отступали всё дальше.

В маленькой деревушке Рока-Бланка, в кабачке старухи Амалии, собрался военный совет. За грубым дощатым столом уселись капитан Мигель Хесус Сальхари, старый одноглазый баск – до войны он тоже был капитан, только торгового судна; Андрей Ларионов, примкнувший к патриотам русский эмигрант, и Санчо Коса, местный охотник. Тут же рядом суетилась хозяйка, госпожа Амалия; а чуть поодаль, у входа, стояли солдаты Диего Сабанто и Анна Родригес.

- Итак, - говорил капитан, - похоже, нам конец. Если верны слухи о том, что республиканцы заняли перевал замка Монтерохе – мы окружены.

- Погодите паниковать, - перебил Ларионов, - возможно, всё не так плохо. Господин Коса, много ли в деревне способных сражаться?

- Немного, господин Ларионов, - вздохнул Санчо Коса, - деревня у нас маленькая. У меня да у Алонсо есть ружья; у мельника Педро – обрез. Пожалуй, могли бы пойти в бой ещё Хосе, Себастьян и, может быть, Элиса; но им придётся сражаться ножами и вилами.

- Н-да, - процедил Андрей, - скверно. Вы что предлагаете, господин капитан?

- Господи Боже! - капитан схватился за голову, - что я предлагаю? Драться и умереть. Выхода нет. Вы-то сами что можете предложить?

- Надо эвакуировать селян, - послышался голос Анны.

- Вам я не давал слова, рядовой Родригес! - хлопнул по столу Сальхари.

- Спокойно, капитан, она дело говорит, - сказал Ларионов, - нужно...

- А вы, я посмотрю, лучше всех знаете, что кому нужно! Куда, спрашивается, их эвакуировать, если все дороги перекрыты?

- Почему вы думаете, что они все перекрыты?! Вот куда, например, ведёт та тропа от мельницы?

- Так это тропка тупиковая, - ответил Санчо Коса, - она в горы уходит, петляет по ложбине и заканчивается у пещеры, где отшельник живёт. Или жил – его с весны никто не видел.

- Вот видите! - повернулся к Ларионову капитан, - вы сами ничего не знаете, а ещё пытаетесь мне указывать.

- Господи. Ничего я вам не указываю. Просто пытаюсь найти выход...

Капитан вскочил.

- Выход, выход... развелось тут наставников! Немцы со своим психом Гитлером, итальяшки с жирдяем Муссолини, русские со Сталиным! Сели на шею испанцам!

- Ну, знаете, - Ларионов тоже встал, - во-первых, какого чёрта вы кричите про Сталина, если я офицер Белой армии, а во-вторых...

- А во-вторых эти наставнички довели нас до того, что нам надо пойти и всем погибнуть, а деревню отдать врагам, которые вот этот кабак разломают, вот эту вот тётушку Амалию расстреляют, а вашего, господин Коса, отшельника повесят!

- Да почему же надо отдавать деревню вместе со всеми жителями! - Анна подошла к столу, - вы бы лучше послушали Ларионова и подумали, как их спасти!

Капитан весь побагровел и сжал кулаки.

- Анна Исавель Мерседес Гавиота-и-Родригес! Быть может, у себя в Сарагосе, с богатенькими друзьями, вы привыкли влезать в чужие разговоры и хамить старшим. Если вы думаете, что в фалангистской армии можете продолжать в том же духе, то глубоко ошибаетесь. Ещё одно такое выступление – и вы отправляетесь на гауптвахту, и плевать я хотел, что вы из богатых и девушка. Всё! Совет окончен, я ухожу к себе. А вы, - капитан метнул злобный взгляд на Ларионова, - если такой умный, сами командуйте обороной. Я умываю руки!

С этими словами он вышел, хлопнув дверью.

- На него иногда находит, - вздохнул Ларионов, - вы должны его понять. У него жену убило шальной пулей в Толедо, а сын сражался за республиканцев и погиб под бомбами в Барселоне. Ладно, ребята, - он подошёл к Диего и Анне, - не расстраивайтесь. Что-нибудь придумаем. Отдохните пока.

...В деревне всё было пока что спокойно; никаких признаков приближения врага не просматривалось. К обеду в кабак пришли Санчо Коса, мельник Педро, Хосе и Себастьян; Ларионов коротко проинструктировал их о действиях на случай внезапного нападения и вручил Хосе с Себастьяном один пистолет на двоих. Тут же и отобедали; капитан так и не появился, всё сидел у себя на втором этаже; Андрей велел Амалии отнести ему туда хлеба, вина и сыра.

После обеда Коса и Ларионов, вооружившись, пошли на разведку; Хосе с Себастьяном ушли к себе, а Диего и Анна расположились в тени на веранде.

Родригес села в плетёное кресло в углу, под красными листьями винограда; взяла со столика потрёпанную книгу и стала рассеяно читать. Диего прошёлся туда-сюда, поглядел куда-то вдаль – и тоже подошёл в угол.

- Ты это, - сказал он, - ты не бойся. Не посадит он тебя на габвакту эту. Чего у нас, лишние люди есть?..

Анна промолчала.

- Да всё одно подыхать. Хренакнут из танка или самолётом... того... разбомбят.

- Не должно быть здесь самолётов, - не поднимая глаз от книги, сказала Родригес, - самолёты Сарагосу бомбят, что им какая-то деревушка.

- А, ну это другое дело. Я уж думал, нас бомбить станут, так их растак. А Сарагосу – так и хрен бы с этой Сарагосой...

- Слушай, отстань.

Диего обиженно замолчал и хотел было идти прочь – но тут что-то понял.

- Анна, ты это... ну извини. Я и забыл, что ты из этой Сарагосы.

Родригес отложила книгу и посмотрела на солдата.

- Вам, селянам, всё одно, что Сарагоса, что Барселона, что какая-нибудь У-Чёрта-Нарогоса. Ты там хоть раз был?

- Не. Я в Уэске только был. Большой город! Но Сарагоса-то, наверное, побольше. Как ты там вообще жила?

- Да так... в университете училась, русскую литературу изучала. На разные собрания ходила, по городу гуляла... рукописи, сам понимаешь, не находила.

- Ты о чём?

- Ну книга же такая, польская, - Родригес взглянула на непонимающее лицо Диего и вспосмнила, что разговаривает с простым парнем, вчерашним крестьянином, - господи, перед кем я выпендриваюсь... забудь.

Сабанто задумался. Надо было тоже рассказать что-нибудь стоящее.

- А в горах призраки живут, - нашёлся он, - в пещерах. Ночью овец пугают. А главный у них – такой чёрный, типа негра. Ходит по вечерам, людей пугает. Превратится в кого-нибудь, подойдёт к тебе – а потом бац!.. станет чудищем и задушит нахрен.

Анне совсем не хотелось слушать какие-то нелепые байки, и она обрадовалась, услышав звук шагов. На веранду вошёл Андрей Ларионов.

- Так, - он бросил фуражку на стол и вытер со лба пот, - короче, прав был капитан. На перевале уже республиканцы. До вечера атаковать не будут – ждут бронеавтомобилей, да и жарко. А вот как солнце сядет – явятся.

- Что же нам делать?

- На закате все собираемся здесь, на этой веранде. Потом выдвигаемся к шоссе и удерживаем противника, сколько хватит сил. Ну а дальше – те из селян, кто не боится врага, пускай сдаются – быть может, их пощадят; ну а мы – предадим себя в руки Провидения и поступим так, как велит нам наша честь и совесть. Я лично подорвусь вместе с каким-нибудь броневиком – в плену мне не жить.

- Погодите. А где капитан? - спросил Диего, - пусть он решает.

- А разве он не появлялся? - удивился Ларионов, - что ж, пойду поднимусь к нему. Поговорю. Вдруг он и впрямь чего-нибудь надумает, - и Андрей пошёл прочь.

...Вечерело. Золотое солнце садилось за скалистые вершины холмов; отступала жара, и из ложбин и ущелий тянуло свежестью. Где-то завыла собака; ухнула в ветвях старого кипариса сова.

Анна выглянула в окно. Отсюда, из мансарды кабака, было видно всю деревню, приютившуюся в долине, и окрестные поля и взгорья; качались под лёгким ветром фруктовые деревья в садах, и звонко журчала вода на мельничной плотине. На узких улочках было пустынно; только напротив кабака, у коновязи, стоял спиной какой-то человек – весь в тёмном, сливавшийся со стенами; но вот и он повёл плечами, оглянулся по сторонам – и пошёл прочь, исчезнув в черноте переулка.

Солнце уже почти скрылось. Длинные тени протянулись через всю деревню; окрасились золотом черепичные крыши.

- Растут невнято розовые тени,

Высок и внятен колокольный зов,

Ложится мгла на древние ступени... - пробормотала Родригес.

Тихий и торжественный вечер должен был стать прологом к страшной и беспокойной ночи – возможно, последней ночи в жизни. Пора. Темнеет. Капитан и Ларионов, должно быть, уже на вернаде.

Анна натянула сапоги, надела шлем, взяла винтовку и пошла вниз. Там уже стояли Ларионов и Диего, а снаружи – Коса, Педро, Хосе и Себастьян; только капитана не было видно.

Ларионов взгялнул на Родригес – в штальхельме, с большой и тяжёлой винтовкой Маузера она выглядела довольно нелепо, и он не смог сдержать усмешки.

- Гутен абенд, зольдатин.

Анна улыбнулась; до Диего снова не дошло. Впрочем, сейчас было не до шуток.

- Капитану нездоровится, - сказал Андрей, - но он скоро будет здесь. Однако ждать его времени нет; так что ступайте к шоссе. Мы с капитном вас догоним. Укройтесь там в кустах; увидите одиночек – стреляйте; увидите толпу – отходите к деревне, за стены коровников.

- Есть.

- С Богом.

Быстро и тихо вышли они из деревни; вот и жёлтая полоса шоссе. Позади остались коровники; слева и спереди – поля, справа – мельница с запрудой, а от неё уходит в горы узкая тропа.

Начали занимать позиции вдоль шоссе; тут, как назло, почти не было кустов и деревьев, и приходилось ложиться в канавы, обдирая руки о терновник, кучковаться вокруг старых разлапистых маслин.

Пока что было тихо. В обе стороны на шоссе не было видно ни огонька; видимо, враг ещё где-то в горах. Анна лежала в траве рядом с Диего и вглядывалась в темноту. У неё щемило сердце. Почему никто даже не пытается спастись? Не может быть, чтобы не было выхода. Да взять хоть ту тропку – неужели по ней нельзя пройти дальше пещеры отшельника? Горы в той стороне совсем не выглядят крутыми и обрывистыми. Если эти крестьяне каждый день гоняют овец по скалам и косогорам, неужели они не смогут перевалить через невысокий хребет?... И где, в конце концов, капитан и Ларионов? Не случилось ли чего?

- Я сейчас, - сказала Анна Диего и осторожно поползла назад.

Диего ничего не ответил. Услышал он её вообще или нет? Ладно, что уж теперь. Родригес отползла подальше от шоссе, поднялась на ноги. Громко журчала вода. Ага, это плотина.

Анна осмотрелась. Вот мельница, а там, дальше – коровники и первая улица деревни. Нет, никого не видно.

Она зачем-то поглядела и в другую сторону, на горы. Сейчас, в темноте, они казались совершенно чёрными. Как причудливые башни какой-то невообразимой крепости, поднимались они ввысь; и на той из этих башен, что возвышалась прямо напротив мельницы, восседал гигант.

Огромный, чёрный человек сидел на вершине горы; он и сам был как гора. Казалось, его голова задевает звёзды; он скрестил руки на груди, и не шевелился – только глядел куда-то в запредельную даль, и его жёлтые глаза горели во тьме, как два костра.

Смотреть на это было жутко; Анна вздрогнула и опустила глаза. И тут она услышала голос – страшный, гулкий и нездешний:

- Смотри на меня. Я – царь, царь земных царей. Я царь Мамон.

Анне хотелось упасть на дорогу, закрыть голову руками, исчезнуть, провалиться сквозь землю – но, превозмогая себя, она подняла голову и снова посмотрела на гору. Там никого не было. "Галлюцинация?" - промелькнула в голове у Анны.

Позади послышались шаги. Она оглянулась – кто-то чёрный и непонятный шёл прямо к ней. Анна вскрикнула и побежала по тропе. Вот она першла плотину и стала подниматься вверх, спотыкаясь о камни, обдираясь о кусты и колючки; а этот чёрный всё шёл за ней.

- Я бессмертный и великий царь. Моя смерть была в драконе. Дракона убили, но я всё равно не умер. Не убегай от меня. Я открою тебе великие тайны.

...Андрей Ларионов стоял на веранде. Капитан всё не появлялся, и он уже начинал волноваться. После обеда Сальхари почувствовал себя очень плохо – у него давно было скверно с сердцем, а тут ещё эта внезапно вспыхнувшая перебранка. Но когда Андрей зашёл к нему после разведки, капитану вроде как было лучше. Стар он, этот капитан Сальхари. Стар и болен. Ему бы не воевать, а дома сидеть и пилюли пить – но война есть война. Вот закончится – тогда бы съездить вместе с капитаном куда-нибудь на Канары, здоровье поправить, отдохнуть... впрочем, всё это пустое. Вряд ли удастся пережить эту ночь.

Вдруг Ларионов увидел, что через площадь к кабаку идёт девушка в военной форме.

- Анна? Что ты здесь делаешь?

Анна молча остановилась перед верандой.

- Ну? Что ты стоишь как вкопанная?

Ларионов спрыгнул с веранды, подбежал к ней. Это была не Анна.

Там, где только что стояла Родригес, вдруг возникло невиданное страшилище. Мерзкая, волосатая тварь с огромными клыками, с шипами, рогами, хвостами и незнамо чем ещё щерилась, и рычала, и, издав вопль, набросилась на Андрея. Чудовище сбило его с ног, проволокло по песку, навалилось сверху и начало душить; тот захрипел, отчаянно отбиваясь.

Вдруг раздался выстрел; чудище разжало лапы и упало, облив Ларионова чёрной вонючей кровью. Он с трудом поднялся; на веранде стоял Сальхари с револьвером в руке.

- Что это? - крикнул он, - ради всего святого, Андрей, что это такое?..

- Н-не знаю, - Ларионов дрожал.

Капитан подошёл к Андрею, взял его под руку и отвёл подальше от трупа.

- Какая мерзость, - пробормотал Ларионов, - какая... - он обернулся – чудовища не было, - какого... где оно?

Где-то в темноте послышался выстрел, потом ещё один, а потом застрекотал пулемёт.

- Чёрт возьми! Республиканцы!..

...Всё выше и выше взбиралась Анна Родригес по крутой тропе, а за ней неотступно следовал незримый царь.

- Во всём мире есть лишь одна истинная ценность – власть, - голос его звучал ровно и спокойно, - и лишь я достоин обладать полнотой власти. Но я милостив к своим слугам. Поклонись мне, перейди на мою сторону – и я скажу тебе слово. Запретное слово. Этим словом ты сокрушишь любого врага. Ты тоже станешь колдуньей и царицей.

Хлещут по лицу ветки, ноги запинаются о корни и острые камни. Всё тяжелее бежать.

- Но если ты не подчинишься мне – участь твоя будет страшна. Мановением десницы обращу я тебя в грязь. Ибо нет человека, который мог бы противостоять мне. Множество великих воинов, королей, жрецов, волшебников стали грязью, обычной грязью.

Вот тропа повернула и вышла из долины. Дальше начинается узкая лощина, по дну которой струится ручей. Всё круче и выше вокруг скалы, а впереди чернеют густые заросли.

- Ну куда, куда ты бежишь? Никто не убежит от царя Мамона. Остановись, или я обреку тебя на участь, стократ худшую смерти! Ты впадёшь в безумие, будешь ползать в земле вместе с червяками!

Анна остановилась и с храбростью отчаяния сдёрнула с плеча винтовку.

- Не подходи! Исчезни! Я выстрелю!

- Ха-ха-ха! - загрохотал Мамон, - послушайте её! Она выстрелит! Выстрелит в царя Мамона!

Мамон стоял у входа в лощину, одной ногой опираясь на правый её берег, другой на левый; он был так огромен, что закрыл небо.

Анна уронила винтовку и опрометью бросилась вперёд, в заросли. Как она прошла через них, куда бежала потом – она не помнила; но внезапно перед ней оказалась высокая отвесная скала. Под скалой был выложен камнем небольшой бассейн; в него из скалы бил родник. Шагов за спиной больше не было слышно; кажется, Мамон исчез.

Обессилев, Анна упала перед бассейном на колени и стала жадно пить. Холодная, вкусная вода придала ей сил; страх отступил, и она встала.

- Вот я тебя и догнал, - сразу дохнуло жаром и холодом, и на плечо ей опустилась костлявая рука.

Анна закричала, дёрнулась и прыгнула в сторону; Мамон прыгнул следом – и вдруг отпрянул и исчез. Родригес посмотрела вперёд – и увидела вырезанный в скале крест, а под ним – узкую дверь.

- Ну конечно. Пещера отшельника.

Она толкнула дверь; та легко, без скрипа, отворилась. За ней была маленькая, вырубленная в скале комнатка; посередине на столе горела керосиновая лампа, и весёлые блики бегали по каменному потолку; тут же стояла простая кровать, рядом – книжный шкап, полка с распятием и какими-то бутыльками,а в углу стоял за конторкой и читал толстую книгу сгорбленный седовласый старичок в белой хламиде.

Секунд пять Анна стояла на пороге; но вот старичок закрыл книгу и обернулся.

- Входи. Закрой дверь и не бойся – он не пройдёт.

Родригес перешагнула порог и, с опаской оглянувшись, затворила дверцу.

- Там, снаружи... сам дьявол.

- О нет, - старичок был спокоен, - не дьявол. Всего лишь ещё одна заблудшая душа. Царь одного великого, давно исчезнувшего царства.

Здесь было тепло, светло и тихо; и Анна почувствовала себя в безопасности.

- Ты проходи, садись, - сказал отшельник, - тебе нужно отдохнуть и подкрепиться.

Родригес присела на краешек кровати. Старик меж тем достал откуда-то корзину и выложил на стол хлеб, козий сыр и фиги; налил в деревянную кружку чёрного ароматного вина.

Анна сняла шлем, вытерла платком грязь с лица; откусила хлеба – он был хрустящий, свежий; съела и сыру и отхлебнула из кружки.

- Ну, - проговорил старик, - теперь рассказывай, что с тобой приключилось.

И Анна, сбиваясь и плача, рассказала обо всём: что деревню окружили, что всем придётся погибать в бою, что капитан заперся у себя и не выходит; а она покинула своих, и встретила неизреченный ужас, и он гнался за ней во тьме, и говорил страшные вещи; и она не знает, что теперь делать.

- В тяжёлое время выпало нам жить, - вздохнул отшельник, - но не отчаивайся. Забудь про того, кто преследовал тебя – отныне он бессилен. Ты не послушала его – и правильно сделала: он открыл бы тебе тайны, и тогда жизнь тебе стала бы не в радость, и ты искала бы смерти, чтобы стать бессильным призраком. Теперь бояться нечего.

Анна всхлипнула и ещё раз отхлебнула из кружки. Вино пахло горными травами; казалось, оно впитало в себя солнечные лучи, и пение птиц, и стрекот цикад, и блеяние овец – и самый дух гор и степей Арагона.

- А теперь слушай меня внимательно. Сейчас я укажу тебе путь. Следуя этим путём, ты найдёшь спасение и себе, и своим друзьям.

Старик подошёл к шкапу и, навалившись, отодвинул его. За шкапом в стене зиял пролом.

- Этот ход сделали в древние времена, когда арагонские рыцари сражались с маврами. Иди по нему прямо и не сворачивай – и ничего не бойся. И возьми это.

Отшельник вложил в руки Родригес электрический фонарик. Она хотела что-то сказать – но он только махнул рукой, и Анна скрылась в черноте подземного хода.

А старик подошёл к двери и широко её распахнул. Он встал на пороге; из лощины подул ветер, и его белоснежная хламида развевалась, и волосы и борода сверкали в свете лампы.

- Эй, ты! - возгласил старец, - царь червяков и истлевших костей! Выходи! Я хочу сразиться с тобой.

...Анна Родригес пробиралась по подземному ходу. Он был длинным и извилистым; местами от него отходили в стороны ответвления, но, помня слова отшельника, она шла только прямо и вперёд. С потолка свисали космы паутины и лишайников; из чёрных провалов в стенах тянуло сырым холодом. Порой Анне казалось, что кто-то идёт рядом с ней; кажется, это были призраки. Но теперь она не чувствовала страха; и даже, присмотревшись, различала силуэты – рыцари в доспехах и с оружием, храбрые защитники древнего Арагона; а с ними и долгобородые старцы – былые отшельники, веками жившие в пещере на краю лощины; и ещё какие-то люди, совсем древние и непонятные – видимо, те витязи из незапамятных времён, что сокрушили поганое царство Мамона.

Но вот призраки отступили и исчезли; ход стал прямым; потом он расширился, потеплело, и Анна увидела, что идёт между рядов бочек и ящиков – это был, должно быть, большой погреб или подвал. А вот сверху забрезжил свет, и послышались голоса.

...В просторной зале аббатства святого Иакова ужинали офицеры. Здесь, в аббатстве, расквартировался батальон патриотов. Ужин был небогатый, но сытный; офицеры ели, шутили, рассказывали байки; один даже бренчал что-то на гитаре.

Вдруг раздался скрежет, стол зашатался; офицеры вскочили и увидели, что прямо под столом открывается какой-то люк.

- Что это такое? - послышались голоса.

- Кто-то лезет из подвала!

- Должно быть, диверсант!

- Или шпион!

Двое офицеров отодвинули стол; выхватили револьверы. Люк октинулся; из него высунулась девушка и замахала руками:

- Нет, нет! Не стреляйте, я своя! Боже, храни Испанию! Слава Франко!

Но офицеры уже и сами увидели красно-жёлтый значок на шлеме и помогли Анне выбраться; а, услышав сбивичивый рассказ об окружённых в деревне, стали спешно собираться в путь.

...Андрей Ларионов жил теперь в Барселоне. Нет, не довелось ему отправиться вместе с Сальхари на Канары – через два месяца после того, как закончилась гражданская война, старый капитан умер – сдало больное сердце. Он завещал Андрею своё небогатое состояние; и тот купил на эти деньги квартирку в Барселонетте, рядом с морем.

Здесь уже ничего не напоминало о недавней войне. Дома, разрушенные бомбардировками, отстроили заново; люди вернулись к своей прежней жизни, и уже и не вспоминали, что всего несколько лет назад они стояли по разные стороны баррикад и готовы были убивать друг друга. Барселона снова стала шумным, красочным приморским городом; не только гражданская – но и новая, мировая война обошла её стороной.

Из газет Ларионов узнавал о страшных и великих событиях, сотрясающих мир – что немцев разбили под Сталинградом, что американцы высадились в Италии; что половина Европы предана огню и разорению, и миллионам людей пришлось бежать из родных мест или погибнуть. Многие из знакомых Андрея сейчас были там, на фронте – кто-то из самых радикальных фалангистов примкнул к немцам, но куда больше сражалось с нацизмом в рядах союзных армий. Но самого Ларионова на войну не тянуло. Всё, хватит, навоевался – одна мировая, две гражданских – разве этого мало?

Ему и так не было покоя. В последнее время Андрей всё чаще вспоминал один страшный, ужасный вечер; оскаленную пасть чудовища, чёрную кровь, дыхание смерти, стрекот вражеских пулемётов – и неожиданное спасение. По ночам ему часто снились кошмары; в этих снах к нему приходил жуткий чёрный человек, и говорил такие слова, от которых кровь стыла в жилах. Желая забыться, Ларионов всё чаще посещал портовые кабаки; вот и сегодня он зашёл в один из них и сел на привычное место у окна.

Но тут же к нему подошёл старик с длинной седой бородой и уселся напротив. Старик налил себе пива и, не поздоровавшись и не представившись, заговорил.

- В древние времена, - говорил старик, - далеко на юге существовало великое царство. Правил им жестокий царь Мамон. Он был не только царь, но и колдун – и достиг такого искусства в колдовстве, что стал бессмертным. Бессмертие не принесло ему счастья – оно лишь стократно усилило жажду власти, и Мамон превратился в маньяка, взыскующего лишь убивать и мучить. В конце концов все свободные народы объединились и разгромили Мамона. Они думали, что убили его; но он возродился вновь. До сих пор Мамон появляется то здесь, то там.

- Зачем вы говорите всё это?

- Это Мамон напал на тебя и твоих соратников в тот вечер, - словно не слыша, продолжал старик, - по счастью, у вас хватило выдержки не поддаться ему. Покойный капитан был храбрым и честным человеком. Он спас тебя. Теперь ему не о чем беспокоиться в мире, лучшем этого. Но Мамон не смерти вашей жаждал – а безумия; он рыщет, выискивая неприкаянные души, чтобы надругаться над ними. Он напал на ещё одного из вас; но я встретил Мамона и в честном поединке сразил его – теперь он долго не вернётся в Испанию. Может быть, даже никогда.

- Он – или кто-то вроде него – приходит ко мне во сне.

- Это дело поправимое. Значит, он чувствует твой страх – так избавься от страха. Зачем ты спиваешься в кабаках? Зачем боишься того, что прошло, и жалеешь о том, чего не вернуть? Посмотри, сколько вокруг важных и нужных дел, которыми стоило бы заняться. Скоро закончится война – и весь мир будет открыт перед тобой.

- Что ж, - вздохнул Ларионов, - может быть, ты прав. Но кто ты?

- У меня много имён, - ответил старик, - но в деревне Рока-Бланка меня знали как горного отшельника.

Он поднялся из-за стола, повернулся и исчез за дверью. Посидев ещё немного, Ларионов тоже вышел наружу. Вечерело; слышался плеск волн и весёлые крики чаек.