XXI. ОФИЦЕР

Тем временем кардинал ждал известий из Англии, но никаких известий неприходило, кроме неприятных и угрожающих. Хотя Ла Рошель была в лесном кольце, хотя успех осады благодаряпринятым мерам, и в особенности благодаря дамбе, препятствовавшей лодкампроникать в осажденный город, казался несомненным, тем не менее блокадамогла тянуться еще долго, к великому позору для войск короля и к большомунеудовольствию кардинала, которому, правда, не надо было больше ссоритьЛюдовика XIII с Анной Австрийской, ибо это было уже сделано, по предстояломирить г-на де Бассомпьера, поссорившегося с герцогом Ангулемским. Что же касается брата короля, то он только начал осаду, а заботуокончить ее предоставил кардиналу. Город, несмотря на чрезвычайную стойкость своего мэра, хотел былосдаться и потому сделал попытку поднять бунт, но мэр велел повеситьбунтовщиков. Эта расправа успокоила самые горячие головы, и они решили лучшедать уморить себя голодом: такая гибель казалась им все же более медленной именее верной, чем смерть на виселице. Осаждающие время от времени хватали гонцов, которых ларошельцы посылалик Бекингэму, или шпионов, посылаемых Бекингэмом к ларошельцам. И в том и вдругом случае суд был короток, кардинал произносил одно-единственное слово:"Повесить!" Приглашали короля смотреть казнь. Король приходил вялой походкойи становился на удобное место, чтобы видеть процедуру во всех ееподробностях. Это не мешало ему сильно скучать и каждую минуту говорить освоем возвращении в Париж, но это все-таки слегка развлекало его изаставляло более терпеливо сносить обиду, так что, если бы не гонцы и нешпионы, его высокопреосвященство, несмотря на всю свою изобретательность,оказался бы в очень затруднительном положении. Однако время шло, а ларошельцы не сдавались. Последний гонец, которогопоймали осаждающие, вез письмо Бекингэму. В письме сообщалось, правда, чтогород доведен до последней крайности, но в нем не говорилось в заключение:"Если ваша помощь не подоспеет в течение двух недель, мы сдадимся", а былопросто сказано: "Если ваша помощь не подоспеет в течение двух недель, то ктому времени, когда она явится, мы все умрем с голоду". Итак, ларошельцы возлагали надежды только на Бекингэма. Бекингэм был ихмессией. Было очевидно, что, если бы им стало доподлинно известно, что наБекингэма рассчитывать больше нечего, они потеряли бы вместе с надеждой имужество. Поэтому кардинал с большим нетерпением ждал из Англии известий о том,что Бекингэм не прибудет под ЛаРошель. Вопрос о том, чтобы взять город приступом, часто обсуждался вкоролевском совете, но ею всегда отклоняли: во-первых, Ла-Рошель казаласьнеприступной, а во-вторых, кардинал, что бы он ни говорил, отлично понимал,что такое кровопролитие, когда французам пришлось бы сражаться противфранцузов же, явилось бы в политике возвращением на шестьдесят лет назад, акардинал был для своего времени человеком передовым, как теперь выражаются.В самом деле, разгром Ла-Рошели и убийство трех или четырех тысяч гугенотов,которые скорее дали бы себя убить, чем согласились сдаться, слишком походилибы в 1628 году на Варфоломеевскую ночь 1572 года (); да и, наконец, этокрайнее средство, к которому сам король, как ревностный католик, отнюдь невысказывал отвращения, неизменно отвергалось осаждающими генералами,выдвигавшими следующий довод: Ла-Рошель нельзя взять иначе, как толькоголодом. Кардинал не мог отогнать от себя невольный страх, который внушала емуего страшная посланница: и он тоже подметил странные свойства этой женщины,казавшейся то змеей, то львицей. Не изменила ли она ему? Не умерла ли? Вовсяком случае, он достаточно хорошо изучил ее и знал, что, независимо оттого, действовала ли она в его пользу или против него, была ли ему другомили недругом, она не оставалась в бездействии, если только ее не вынуждали кэтому большие препятствия. Но откуда было возникнуть таким препятствиям?Этого-то кардинал и но мог знать. Впрочем, он твердо полагался на миледи, и не без основания: ондогадывался, что прошлое этой женщины таит страшные вещи, покрыть которыеможет только его красная мантия, и чувствовал, что, по той или другойпричине, эта женщина ему предана, ибо только в нем одном она может найтиподдержку и защиту от угрожающей ей опасности. Итак, он решился вести войну один и ожидать посторонней помощи так, какждут счастливой случайности. Он продолжал воздвигать знаменитую дамбу,которая должна была уморить голодом население Ла-Рошели. Созерцая, вожидании этого, несчастный город, заключавший в себе столько великихбедствий и столько героических добродетелей, он вспомнил слова Людовика XI,своего политического предшественника, подобно тому как сам он былпредшественником Робеспьера, - слова покровителя Тристана (): "Разделяй,чтобы властвовать". Генрих IV, осаждая Париж, приказывал бросать через стены города хлеб идругие съестные припасы; кардинал же приказал подбрасывать письма, в которыхон разъяснял ларошельцам, насколько поведение их начальников несправедливо,эгоистично и жестоко. У этих начальников хлеба было в изобилии, но они нераздавали его населению; они придерживались правила (у них тоже были своиправила), что неважно, если умрут женщины, старики и дети, лишь бы мужчины,обязанные защищать стены их города, оставались здоровыми и полными сил. Ктому времени правило это, правда, не получило еще всеобщего применения, но,то ли вследствие бессилия жителей ему противодействовать, то ли вследствиеих самопожертвования, превратилось уже из теории в практику; подметныеписьма кардинала подорвали веру в его неоспоримость; письма напоминалимужчинам, что обреченные на смерть дети, женщины и старики - их сыновья,жены и отцы, что было бы справедливее, если бы все разделяли общее бедствие,и тогда одинаковое положение приводило бы жителей к единодушным решениям. Эти подметные письма произвели как раз то действие, какого и ожидал ихсоставитель: склонили многих жителей вступить в сепаратные переговоры скоролевской армией. Но в то самое время, когда кардинал уже видел, что испытанное имсредство приносит плоды, и радовался, что пустил его в ход, один из жителейЛа-Рошели, который сумел перейти линию королевских войск, - одному богуизвестно, как ему удалось обмануть бдительность Бассомпьера, Шомберга игерцога Апгулемского, за которыми, в свою очередь, бдительно надзиралкардинал, - один из жителей Ла-Рошели, говорим мы, пробрался в город прямоиз Портсмута и сообщил, что он видел там внушительный флот, готовый отплытьне позже как через неделю. Больше того: Бекингэм извещал мэра, что наконецбудет заключен великий союз против Франции и во Французское королевствоодновременно вторгнутся английские, испанские и австрийские войска. Этописьмо публично читалось на всех площадях города, копии с него были вывешенына перекрестках улиц, и даже те, кто начал уже переговоры с королевскойармией, прервали их, решившись дождаться столь торжественно обещаннойпомощи. Это неожиданное обстоятельство возбудило у Ришелье прежнее беспокойствои невольно заставило его снова обратить взоры по ту сторону моря. Между тем королевская армия, которой были чужды тревоги егоединственного и настоящего главы, вела веселую жизнь. И съестных припасов, иденег в лагере было вдоволь; все части соперничали друг с другом в удальствои различных забавах. Хватать шпионов и вешать их, устраивать рискованныеэкспедиции на дамбу и на море, затевать самые безрассудные предприятия ихладнокровно выполнять их - вот в чем армия проводила все время и чтопомогало ей коротать дни, долгие не только для ларошельцев, терзаемыхголодом и мучительным ожиданием, но и для кардинала, столь упорноблокировавшего их. Кардинал, вечно разъезжавший верхом, как рядовой кавалерист, окидывалзадумчивым взглядом эти нестерпимо медленно, как ему казалось, подвигавшиесяукрепления, возводимые под его руководством инженерами, которых он выписалсо всех концов Франции. Если при его объездах ему случалось встретитьмушкетера из полка де Тревиля, он иногда подъезжал к нему, внимательновглядывался и, не признав в нем ни одного из наших четырех друзей, направлялна что-нибудь другое свой проницательный взгляд. Однажды, томясь смертельной скукой, не надеясь больше на переговоры сгородом и все еще не получая известий из Англии, кардинал выехал из дому всопровождении только Каюзака и Ла Удиньера, выехал без всякой цели, лишьзатем, чтобы прокатиться. Он ехал вдоль песчаного берега, предаваясьнеобъятным мечтам и созерцая необъятный простор океана. Неторопливоподнявшись на холм, он увидел невдалеке за изгородью семь человек, которыележали и грелись в лучах солнца, редко проглядывающего в это время года,причем вокруг них валялись пустые бутылки. Четверо из этих людей были нашимушкетеры, приготовившиеся слушать чтение письма, только что полученногоодним из них. Это письмо было настолько важно, что из-за него они оставиликарты и кости, разложенные на барабане. Трое остальных были заняты тем, что снимали смолу с горлышка огромной,оплетенной соломой бутыли колиурского вина; это были слуги наших молодыхлюдей. Кардинал, как мы уже сказали, был в мрачном расположении духа, а когдаон впадал в него, ничто так не усиливало его угрюмость, как веселье других.К тому же у него было странное предубеждение: он всегда воображал, чтопричиной веселости других было как раз то, что печалило его самого. СделавКаюзаку и Ла Удиньеру знак остановиться, кардинал спешился и направился кподозрительным весельчакам, надеясь, что благодаря заглушавшему его шагипеску и укрывавшей его изгороди ему удастся подслушать несколько слов изразговора, казавшегося ему крайне интересным. Очутившись в десяти шагах отизгороди, он узнал выговор гасконца, а так как он еще раньше разглядел, чтоэто были мушкетеры, то больше не сомневался, что трое остальных были те,кого называли неразлучными приятелями, то есть Атос, Портос и Арамис. Легко можно представить себе, насколько его желание расслышать ихразговор усилилось от этого открытия; глаза его приняли странное выражение,и он кошачьей походкой подкрался к изгороди. Но едва ему удалось уловитьнесколько неясных звуков, без всякого определенного смысла, как вдруггромкий, отрывистый возглас заставил его вздрогнуть и привлек вниманиемушкетеров. - Офицер! - крикнул Гримо. - Вы, кажется, заговорили, негодяй! - сказал Атос, приподнимаясь налокте и устремляя на Гримо сверкающий взор. Гримо не прибавил больше ни слова и только протянул указательный палецпо направлению к изгороди, возвещая этим жестом приход кардинала и егосвиты. Одним прыжком мушкетеры очутились на ногах и почтительно поклонились. Кардинал, по-видимому, был взбешен. - Кажется, господа мушкетеры велят караулить себя! - заметил он. - Ужне подходит ли сухим путем англичане? Или мушкетеры считают себя старшимиофицерами? - Ваша светлость... - ответил Атос, так как среди общего смятения онодин сохранил то спокойствие и хладнокровие настоящего вельможи, котороеникогда его не покидало, - ваша светлость, мушкетеры, когда они не несутслужбы или когда их служба окончена, пьют и играют в кости, и они для своихслуг - офицеры очень высокого ранга. - Слуги! - проворчал кардинал. - Слуги, которым приказано предупреждатьсвоих господ, когда кто-нибудь проходит мимо, уже не слуги, а часовые. - Ваше высокопреосвященство, однако, сами видите, что если бы мы неприняли этой предосторожности, то, чего доброго, упустили бы случайзасвидетельствовать вам ваше почтение и принести благодарность за оказаннуюмилость - за то, что вы соединили нас всех вместе... Д'Артаньян, - продолжалАтос, - вы сейчас только говорили о вашем желании найти случай выразить егосветлости вашу признательность: случай представился, воспользуйтесь же им. Эго было сказано с невозмутимым хладнокровием, отличавшим Атоса вминуты опасности, и с крайней вежливостью, делавшей его в иные минуты болеевеличественным, чем прирожденные короли. Д'Артаньян подошел и пробормотал несколько благодарственных слов,которые быстро замерли у него на языке под угрюмым взглядом кардинала. - Все равно, господа... - заговорил Ришелье, которого замечание Атоса,по видимому, нисколько не отклонило от его первоначального намерения, - всеравно, господа, я не люблю, чтобы простые солдаты, потому только, что ониимеют преимущество служить в привилегированной части, разыгрывали знатныхвельмож: они должны соблюдать такую же дисциплину, как и все. Атос предоставил кардиналу договорить до конца эту фразу и,поклонившись в знак согласия, ответил: - Надеюсь, ваша светлость, что мы ничем не нарушили дисциплины. Мысейчас не несем службы и думали, что можем располагать своим временем, какнам заблагорассудится. Если вашему высокопреосвященству угодно будетосчастливить нас каким-нибудь особым приказанием, мы готовы повиноваться. Высами видите, ваша светлость, - продолжал мушкетер, хмуря брови, так как этотдопрос начинал выводить его из терпения, - что ми захватили с собой оружие,чтобы быть наготове при малейшей тревоге. И он указал кардиналу пальцем на четыре мушкета, составленные в козлыоколо барабана, на котором лежали карты и кости. - Будьте уверены, ваше высокопреосвященство, что мы вышли бы вамнавстречу, - прибавил д'Артаньян, - если бы могли предположить, что это выподъезжаете к нам с такой малочисленной свитой. Кардинал кусал усы и губы. - Знаете ли вы, на кого вы похожи, когда, как теперь, собираетесьвместе, вооруженные и охраняемые вашими слугами? - спросил кардинал. - Выпохожи на четырех заговорщиков. - Совершенно верно, ваша светлость, - подтвердил Атос, - мыдействительно составляем заговор, как ваше высокопреосвященство могли самиубедиться однажды утром, но только против ларошельцев. - Э, господа политики, - возразил кардинал, в свою очередь хмуря брови,- в ваших мозгах, пожалуй, нашлась бы разгадка многих секретов, если бы онибыли так же доступны для чтения, как то письмо, которое вы спрятали, заметивменя! Краска бросилась в лицо Атосу, он сделал шаг к кардиналу: - Можно подумать, что вы действительно подозреваете нас, вашасветлость, и подвергаете настоящему допросу. Если это так, то пусть вашевысокопреосвященство соблаговолит объясниться, и мы, по крайней мере, будемзнать, как нам следует поступать. - А что, если бы это и в самом деле был допрос? - возразил кардинал. -И не такие люди, как вы, подвергались ему и отвечали, господин мушкетер. - Вот почему я и сказал вашему высокопреосвященству, что в его воледопрашивать нас, мы готовы отвечать. - Что это за письмо, которое вы начали читать, господин Арамис, а затемспрятали? - Письмо от женщины, ваша светлость. - О, я понимаю! - сказал кардинал. - Относительно такого рода писемследует хранить молчание. Однако их можно показывать духовнику, а ведь я,как вам известно, посвящен в духовный сан. - Ваша светлость, - заговорил Атос со спокойствием тем более ужасающим,что, отвечая таким образом, он рисковал головой, - письмо это от женщины, нооно не подписано ни Марион Делорм (), ни госпожой д'Эгильон (). Кардинал смертельно побледнел, и глаза его вспыхнули зловещим огнем. Онобернулся, словно затем, чтобы отдать приказание Каюзаку и Ла Удипьеру. Атосуловил это движение и сделал шаг к мушкетам, на которые были устремленыглаза его трех друзей, вовсе не склонных позволить себя арестовать. Настороне кардинала, считая его самого, было трое, а мушкетеров вместе сослугами было семь человек. Кардинал рассудил, что игра будет тем болеенеравной, что Атос и его товарищи действительно тайно сговаривались очем-то, и прибегнул к одному из тех внезапных поворотов, к которым он всегдаприбегал: весь его гнев растворился в улыбке. - Ну полно, полно! - сказал он. - Вы храбрые молодые люди: гордые присвете дня, преданные во мраке ночи. Неплохо оберегать себя, когда так хорошооберегаешь других. Господа, я вовсе не забыл той ночи, когда вы охранялименя на пути к "Красной голубятне". Если бы на той дороге, по которой ясейчас поеду, мне угрожала какая-нибудь опасность, я попросил бы вассопровождать меня. Но, так как опасности не предвидится, оставайтесь тут,доканчивайте ваши бутылки, вашу игру и ваше письмо. Прощайте, господа! Сев на коня, которого подвел ему Каюзак, он попрощался с ними взмахомруки и умчался. Четверо молодых людей, застыв на месте, не произнося ни слова,провожали его глазами, пока он не исчез из виду. Затем они переглянулись. У всех были удрученные лица: они понимали, что, несмотря на дружескоепрощание, кардинал уехал взбешенный. Один Атос улыбался властной, презрительной улыбкой. Когда кардиналотъехал на такое расстояние, что не мог ни слышать, ни видеть их, Портос,которому не терпелось сорвать на ком-нибудь свой гнев, вскричал: - Этот болван Гримо поздно спохватился! Гримо хотел было что-то сказать в свое оправдание, но Атос поднялпалец, и Гримо промолчал. - Вы бы отдали письмо, Арамис? - спросил д'Артаньян. - Я принял такое решение, - отвечал Арамис самым приятным, нежнымголосом. - Если б кардинал потребовал, я одной рукой вручил бы письмо, адругой проткнул бы его шпагой. - Так я и думал, - сказал Атос. - Вот почему я вмешался в ваш разговор.Право, этот человек очень неосторожно поступает, разговаривая так смужчинами. Можно подумать, что ему приходилось иметь дело только с женщинамии детьми. - Любезный Атос, я восхищен вами, но в конце концов мы все-таки былинеправы, - возразил д'Артаньян. - Как - неправы! - возмутился Атос. - Кому принадлежит воздух, которыммы дышим? Океан, на который мы обращаем взоры? Песок, на котором мы лежали?Кому принадлежит письмо вашей любовницы? Разве кардиналу? Клянусь честью,этот человек воображает, что он владеет всем миром! Вы стояли перед ним ичто-то бормотали, ошеломленный, подавленный... Можно было подумать, что вамуже мерещится Бастилия и что гигантская Медуза () собирается превратитьвас в камень. Ну скажите, да разве быть влюбленным значит составлятьзаговоры? Вы влюблены в женщину, которую кардинал запрятал в тюрьму, ихотите вызволить ее из его рук. Вы ведете игру с его высокопреосвященством,это письмо - ваш козырь. Зачем вам показывать противнику ваши карты? Это непринято. Пусть он их отгадывает, в добрый час! Мы-то ведь отгадываем егоигру! - В самом деле, - согласился д'Артаньян, - все, что вы говорите, Атос,вполне справедливо. - В таком случае - ни слова больше о том, что сейчас произошло, и пустьАрамис продолжает читать письмо своей кузины с того места, на которомкардинал прервал его. Арамис вынул письмо из кармана, трое его друзей пододвинулись к нему, аслуги опять столпились вокруг бутыли. - Вы прочитали всего одну или две строчки, - заметил д'Артаньян, - такуж начните опять с начала. - Охотно, - ответил Арамис. "Любезный кузен, я, кажется, решусь уехать в Стене, где моя сестрапоместила нашу юную служанку в местный монастырь кармелиток. Бедняжкапокорилась своей участи, она знает, что не может жить в другом месте, неподвергаясь опасности погубить свою душу. Однако, если наши семейные делауладятся так, как мы того желаем, она, кажется, рискнет навлечь на себяпроклятие и вернется к тем, по ком она тоскует, тем более что о нейпостоянно думают и она знает это. А пока что она не так уж несчастна:единственное ее желание - получить письмо от своего возлюбленного. Я знаю,что такого рода товар нелегко проникает через решетки монастыря, но, как яуже доказала вам, любезный кузен, я не такая уж неловкая и возьмусь за этопоручение. Моя сестра благодарит вас за вашу неизменную добрую память о ней.Одно время она очень тревожилась, но теперь несколько успокоилась, пославтуда своего поверенного, чтобы там не случилось чего-нибудь непредвиденного. Прощайте, любезный кузен, пишите о себе как можно чаще, то есть каждыйраз, как вам представится надежная возможность прислать нам весточку. Целуювас. Аглая Мишон". - О, как я вам обязан, Арамис! - вскричал д'Артаньян. - ДорогаяКонстанция! Наконец-то я имею о ней сведения! Она жива, она за монастырскойоградой, вне опасности, она в Стене! Как вы полагаете, Атос, где это? - В Лотарингии, в нескольких лье от границы Эльзаса. Мы можемпрокатиться в ту сторону, как только кончится осада. - И, надо надеяться, этого недолго ждать, - вставил Портос. - Сегодняутром повесили одного шпиона, который показал, что ларошельцы уже питаютсякожей своих сапог. Если предположить, что, съев кожу, они примутся заподметки, то я уж не знаю, что им после этого останется... разве толькопожирать друг друга. - Бедные глупцы! - заметил Атос, осушая стакан превосходного бордоскоговина, которое хотя и не пользовалось в то время такой доброй славой, кактеперь, но заслуживало ее не меньше нынешнего. - Бедные глупцы! Как будтокатоличество не самое удобное и не самое приятное из всех вероисповеданий!..А все-таки, - заключил он, допив вино и прищелкнув языком, - они молодцы...Но что вы, черт возьми, делаете, Арамис? - продолжал он. - Вы прячете вкарман это письмо? - Да, - поддержал его д'Артаньян, - Атос прав: его надо сжечь. Впрочем,кто знает... может быть, кардинал обладает секретом вопрошать пепел? - Уж наверное обладает, - сказал Атос. - Что же вы хотите сделать с этим письмом? - спросил Портос. - Подите сюда, Гримо, - приказал Атос. Гримо встал и повиновался. - В наказание за то, что вы заговорили без позволения, друг мой, высъедите этот клочок бумаги. Затем, в награду за услугу, которую вы намокажете, вы выпьете этот стакан вина. Вот вам сначала письмо, разжуйте егохорошенько. Гримо улыбнулся и, устремив глаза на стакан, который Атос наполнил докраев, прожевал бумагу и проглотил ее. - Браво! Молодец, Гримо! - похвалил его Атос. - А теперь беритестакан... Хорошо, можете не благодарить. Гримо безмолвно проглотил стакан бордоского, но глаза его, поднятые кнебу, говорили в продолжение этого приятного занятия очень выразительным,хоть и немым языком. - Ну, теперь, - сказал Атос, - если только кардиналу не придет в головухитроумная мысль распороть Гримо живот, я думаю, что мы можем быть более илименее спокойны... Тем временем его высокопреосвященство продолжал свою меланхолическуюпрогулку и бормотал себе в усы: - Положительно необходимо, чтобы эта четверка друзей перешла ко мне наслужбу!