XXVI. ДИССЕРТАЦИЯ АРАМИСА

Д'Артаньян ничего не сказал Портосу ни по поводу его раны, ни по поводупрокурорши. Несмотря на свою молодость, наш гасконец был весьма осторожныйюноша. Он сделал вид, будто поверил всему, что ему рассказал хвастливыймушкетер, так как был убежден, что никакая дружба не выдержит разоблачениятайны, особенно если эта тайна уязвляет самолюбие; к тому же мы всегда имеемнекое нравственное превосходство над теми, чья жизнь нам известна. ПоэтомуД'Артаньян, строя план будущих интриг и решив сделать Атоса, Портоса иАрамиса орудиями собственного успеха, был совсем не прочь заранее собратьневидимые нити, с помощью которых он и рассчитывал управлять своими тремяприятелями. Однако всю дорогу глубокая грусть теснила его сердце: он думал омолодой и красивой г-же Бонасье, которая собиралась вознаградить его запреданность; впрочем, поспешим оговориться: эта грусть проистекала умолодого человека не столько из сожалений о потерянном счастье, сколько изопасения, что с бедной женщиной случилась какая-нибудь беда. У него неоставалось сомнений в том, что она стала жертвой мщения кардинала, а, какизвестно, мщение его высокопреосвященства бывало ужасно. Каким образом онсам снискал "расположение" министра, этого д'Артаньян не знал, и, по всейвероятности, капитан гвардии де Кавуа открыл бы ему это, если бы застал егодома. Ничто так не убивает время и не сокращает путь, как упорная,всепоглощающая мысль. Внешнее существование человека похоже тогда надремоту, а эта мысль является как бы сновидением. Под ее влиянием времятеряет счет, а пространство - отдаленность. Вы выезжаете из одного места иприезжаете в другое - вот и все. От проделанного отрезка пути не остается впамяти ничего, кроме неясного тумана, в котором реют тысячи смутных образов- деревья, горы и равнины. Во власти такой вот галлюцинации Д'Артаньянпроехал, повинуясь в выборе аллюра своей лошади, те шесть или семь лье,которые отделяют Шантильи от Кревкера, и, приехав в эту деревню, сразу жезабыл обо всем, что встречал на своем пути. Только здесь он пришел в себя, тряхнул головой, увидел кабачок, гдеоставил Арамиса, и, пустив лошадь рысью, остановился у дверей. На этот раз он был встречен не хозяином, а хозяйкой. Д'Артаньян былфизиономист; он окинул взглядом полное, довольное лицо трактирщицы и понял,что с ней ему незачем притворяться; от женщины с такой добродушнойвнешностью нельзя было ждать ничего дурного. - Милая хозяюшка, - сказал Д'Артаньян, - не сможете ли вы сказать, гдетеперь находится один из моих приятелей, которого нам пришлось оставитьздесь дней десять назад? - Красивый молодой человек лет двадцати трех - двадцати четырех, тихий,любезный, статный? - И, кроме того, раненный в плечо. - Да, да. - Итак?.. - Так он, сударь, все еще здесь! - Да ну! - вскричал Д'Артаньян, сходя с лошади и бросив поводья Планше.- Хозяюшка, вы воскресили меня! Где же он, дорогой мой Арамис? Я хочу обнятьего. Признаюсь вам, мне не терпится поскорее его увидеть. - Прошу прощения, сударь, но я сомневаюсь, чтобы он мог принять вас внастоящую минуту. - Почему? Разве у него женщина? - Господи Иисусе, что это вы говорите! Бедный юноша! Нет, сударь, унего не женщина. - А кто же? - Священник из Мондидье и настоятель Амьенского монастыря иезуитов. - Боже праведный! - вскричал д'Артаньян. - Разве бедняге стало хуже? - Нет, сударь, напротив. Но после болезни его коснулась благодать, и онрешил принять духовный сан. - Ах да, - сказал д'Артаньян, - я и забыл, что он только временносостоит в мушкетерах. - Так вы, сударь, непременно хотите его увидеть? - Больше, чем когда-либо. - Тогда поднимитесь по лестнице, во дворе направо, третий этаж, номерпять. Д'Артаньян бросился в указанном направлении и нашел лестницу - одну изтех наружных лестниц, какие еще встречаются иногда во дворах старыххарчевен. Однако войти к будущему аббату оказалось не так-то просто:подступы к комнате Арамиса охранялись не менее строго, чем сады Армиды(). Базен стоял на страже в коридоре и загородил ему путь с тем большейнеустрашимостью, что после многолетних испытаний бедняга был наконец близокк достижению долгожданной цели. В самом деле, Базен всегда лелеял мечту быть слугой духовного лица и снетерпением ждал той минуты, постоянно представлявшейся его воображению,когда Арамис сбросит плащ и наденет сутану. Только ежедневно повторяемоеобещание молодого человека, что эта минута близка, и удерживало его наслужбе у мушкетера, службе, на которой, по словам Базена, ему неминуемопредстояло погубить душу. Итак, Базен был сейчас наверху блаженства. Судя по всему, на этот разего господин не должен был отречься от своего слова. Соединение болифизической и нравственной произвело долгожданное действие; Арамис,одновременно страдавший и душой и телом, наконец обратил свои помыслы нарелигию, сочтя как бы за предостережение свыше случившееся с ним двойноенесчастье - внезапное исчезновение возлюбленной и рану в плечо. Понятно, что при таком расположении духа ничто не могло быть неприятнеедля Базена, чем появление д'Артаньяна, который мог снова втянуть егогосподина в водоворот мирских интересов, привлекавших его так долго. Онрешил мужественно защищать двери, а так как трактирщица уже выдала его и онне мог сказать, что Арамиса нет дома, то попытался доказать вновьприбывшему, что было бы верхом неучтивости помешать его господину во времядушеспасительной беседы, которая началась еще утром и, по словам Базена, немогла быть закончена ранее вечера. Однако д'Артаньян не обратил ни малейшего внимания на красноречивуютираду мэтра Базена и, не собираясь вступать в спор со слугой своего друга,попросту отстранил его одной рукой, а другой повернул ручку двери с надписью"N 5". Дверь отворилась, и д'Артаньян вошел в комнату. Арамис в широком черном одеянии, в круглой плоской шапочке, сильносмахивавшей на скуфью, сидел за продолговатым столом, заваленным свиткамибумаг и огромными фолиантами; по правую его руку сидел настоятельиезуитского монастыря, а по левую - священник из Мондидье. Занавески былинаполовину задернуты и пропускали таинственный свет, способствовавшийблагочестивым размышлениям. Все мирские предметы, какие могли бы броситься вглаза в комнате молодого человека, в особенности если этот молодой человек -мушкетер, исчезли словно по волшебству: должно быть, из страха, как бы видтаких предметов не возвратил его господина к мыслям об этом мире, Базенприпрятал подальше шпагу, пистолеты, шляпу с плюмажем, шитье и кружева всехсортов и всех видов. Вместо всего этого на стене в темном углу висел на гвозде какой-топредмет, показавшийся д'Артаньяну чем-то вроде бича для истязания плоти. На шум открывшейся двери Арамис поднял голову и узнал своего друга, но,к великому удивлению д'Артаньяна, его приход, видимо, не произвел намушкетера особого впечатления - настолько далеки были помыслы последнего отвсего земного. - Добрый день, любезный д'Артаньян, - сказал Арамис. - Поверьте, яочень рад вас видеть. - И я также, - произнес д'Артаньян, - хотя я еще не вполне уверен, чтопередо мной Арамис. - Он самый, друг мой, он самый! Но что же могло внушить вам такиесомнения? - Я испугался, что ошибся комнатой, и решил было, что попал в помещениекакого-то духовного лица, а потом, увидав вас в обществе этих господ, впал вдругое заблуждение: мне показалось, что вы тяжело больны. Оба черных человека поняли намек д'Артаньяна и угрожающе взглянули нанего, но Д'Артаньян не смутился. - Быть может, я мешаю вам, милый Арамис? - продолжал д'Артаньян. - Судяпо всему, вы исповедуетесь этим господам. Арамис слегка покраснел. - Мешаете мне? О нет, напротив, любезный друг, клянусь вам! И вдоказательство моих слов позвольте мне выразить радость по поводу того, чтоя вижу вас здоровым и невредимым... "Наконец-то догадался! - подумал Д'Артаньян. - Что ж, могло быть ихуже". - Ибо друг мой недавно избежал великой опасности, - с умилениемпродолжал Арамис, указывая на д'Артаньяна двум духовным особам. - Возблагодарите господа, сударь, - ответили последние, дружно кланяясьд'Артаньяну. - Я не преминул это сделать, преподобные отцы, - ответил молодойчеловек, возвращая им поклон. - Вы приехали очень кстати, любезный д'Артаньян, - сказал Арамис, - и,если примете участие в нашем споре, вы нам поможете своими познаниями.Господин настоятель Амьенского монастыря, господин кюре из Мондидье и я - мыразбираем некоторые богословские вопросы, давно уже привлекающие нашевнимание, и я был бы счастлив узнать ваше мнение. - Мнение военного человека не имеет никакого веса, - ответилД'Артаньян, слегка встревоженный оборотом, который принимал разговор, - и,поверьте мне, вы вполне можете положиться на ученость этих господ. Оба черных человека опять поклонились. - Напротив, - возразил Арамис, - ваше мнение будет для нас драгоценно.Речь идет вот о чем: господин настоятель полагает, что моя диссертациядолжна быть по преимуществу догматической и дидактической. - Ваша диссертация! Так вы пишете диссертацию? - Разумеется, - ответил иезуит. - Для испытания, предшествущегорукоположению в духовный сан, диссертация обязательна. - Рукоположению! - закричал Д'Артаньян, не поверивший тому, что емусказали сначала трактирщица, а потом Базен. - Рукоположению! И, остолбенев от изумления, он обвел взглядом сидевших перед ним людей. - Итак... - продолжал Арамис, принимая в кресле такую изящную позу,словно он находился на утреннем приеме в спальне знатной дамы, и любуясьсвоей белой и пухлой, как у женщины, рукой, которую он поднял вверх, чтобывызвать отлив крови, - итак, как вы уже слышали, Д'Артаньян, господиннастоятель хотел бы, чтобы моя диссертация была догматической, тогда как япредпочел бы, чтобы она была умозрительной. Вот почему господин настоятельпредложил мне тему, которая еще никем но рассматривалась и которая - явполне признаю это - представляет обширнейшее поле для истолкований:"Utraque man us in benedicendo clericis inferioribus necessaria est". Д'Артаньян, чья эрудиция нам известна, выслушал эту цитату с таким жебезмятежным видом, с каким он выслушал ту, которую ему привел г-н де Тревильпо поводу подарков, думая, что они получены молодым человеком от Бекингэма. - ...что означает, - продолжал Арамис, желая облегчить ему задачу, -"Священнослужителям низшего сана необходимы для благословения обе руки". - Превосходная тема! - вскричал иезуит. - Превосходная и догматическая! - подтвердил священник, который былприблизительно так же силен в латыни, как Д'Артаньян, и внимательно следилза иезуитом, чтобы иметь возможность ступать по его следу и, как эхо,повторять его слова. Что касается д'Артаньяна, то восторги двух людей в черном оставили егосовершенно равнодушным. - Да, превосходная, prorsus admirabile (Просто замечательная (лат.)), -продолжал Арамис, - но требующая глубокого изучения отцов церкви иСвященного писания. Между тем - и я смиренно признаюсь в этом перед ученымицерковнослужителями - дежурства в ночном карауле и королевская службазаставили меня немного запустить занятия. Поэтому-то мне будет легче,facilius natans (Легче плавающему (лат.)), взять тему по моему выбору,которая для этих трудных вопросов богословия явилась бы тем же, чем моральявляется для метафизики и философии. Д'Артаньян страшно скучал, кюре - тоже. - Подумайте, какое вступление! - вскричал иезуит. - Вступление, - повторил кюре, чтобы сказать что-нибудь. - Quemadmodum inter coelorum immensitatem (Подобно тому, как внеобъятности небес (лат.)). Арамис бросил взгляд в сторону д'Артаньяна и увидел, что его другзевает с опасностью вывихнуть челюсти. - Давайте говорить по-французски, отец мой, - сказал он иезуиту, -господин д'Артаньян сумеет тогда лучше оценить нашу беседу. - Да, - подтвердил д'Артаньян, - я устал с дороги, и вся эта латыньускользает от моего понимания. - Хорошо, - сказал иезуит, несколько выбитый из колеи, в то время каккюре, вне себя от радости, бросил на д'Артаньяна благодарный взгляд. - Итак,посмотрим, что можно извлечь из этой глоссы. Моисей, служитель бога... онвсего лишь служитель, поймите это... Моисей благословляет обеими руками.Когда евреи поражают своих врагов, он повелевает поддерживать ему обе руки,- следовательно, он благословляет обеими руками. К тому же и в Евангелиисказано "imponite manus", а не "manum" - "возложите руки", а не "руку". - Возложите руки, - повторил кюре, делая соответствующий жест. - А святому Петру, - продолжал иезуит, - наместниками коего являютсяпапы, было сказано, напротив: "porrige digitos" - "простри персты". Теперьпонимаете? - Конечно, - ответил Арамис, наслаждаясь беседой, - но это очень тонко. - Персты! - повторил иезуит. - Святой Петр благословляет перстами.Следовательно, и папа тоже благословляет перстами. Сколькими же перстами онблагословляет? Тремя: во имя отца, сына и святого духа. Все перекрестились; д'Артаньян счел нужным последовать общему примеру. - Папа - наместник святого Петра и воплощает в себе три божественныеспособности; остальные, ordines inferiores (Низшие чины (лат.)) духовнойиерархии, благословляют именем святых архангелов и ангелов. Самые же низшиецерковнослужители, как, например, наши дьяконы и ризничие, благословляюткропилами, изображающими бесконечное число благословляющих перстов. Таковатема в упрощенном виде. Argumentum omni denudatum ornamento (Доказательство,лишенное всякого украшения (лат.)). Я сделал бы из нее два таких тома, какэтот, - добавил иезуит. И в порыве вдохновения он хлопнул ладонью по фолианту святого ИоаннаЗлатоуста, под тяжестью которого прогибался стол. Д'Артаньян содрогнулся. - Разумеется, - начал Арамис, - я отдаю должное красотам такой темы, нов то же время сознаюсь, что считаю ее непосильной. Я выбрал другой текст.Скажите, милый д'Артаньян, нравится ли он вам: "Non inutile est desideriumin oblatione", то есть: "Некоторое сожаление приличествует тому, ктоприносит жертву господу". - Остановитесь! - вскричал иезуит. - Остановитесь, этот текст граничитс ересью! Почти такое же положение имеется в "Augustinus", книге ересиархаЯнсения (), которая рано или поздно будет сожжена рукой палача.Берегитесь, мой юный друг, вы близки к лжеучению! Вы погубите себя, мой юныйдруг! - Во погубите себя, - повторил кюре, скорбно качая головой. - Вы затронули тот пресловутый вопрос о свободе воли, который являетсядьявольским соблазном. Вы вплотную подошли к ереси пелагианцев иполупелагианцев (). - Однако, преподобный отец... - начал было Арамис, слегка ошеломленныйградом сыпавшихся на него аргументов. - Как вы докажете, - прервал его иезуит, - что должно сожалеть о мире,когда приносишь себя в жертву господу? Выслушайте такую дилемму: бог естьбог, а мир есть дьявол. Сожалеть о мире - значит сожалеть о дьяволе; таковомое заключение. - А также и мое, - сказал кюре. - Помилосердствуйте! - опять заговорил Арамис. - Desideras diabolum (Сожалеешь о дьяволе (лат.)), несчастный! -вскричал иезуит. - Он сожалеет о дьяволе! О мой юный друг, не сожалейте о дьяволе,умоляю вас об этом! - простонал кюре. Д'Артаньян чувствовал, что тупеет; ему казалось, что он находится вдоме для умалишенных и что сейчас он тоже сойдет с ума, как уже сошли те,которые находились перед ним. Но он вынужден был молчать, так как совершенноне понимал, о чем идет речь. - Однако выслушайте же меня, - сказал Арамис вежливо, но уже с легкимоттенком раздражения. - Я не говорю, что сожалею. Нет, я никогда непроизнесу этих слов, ибо они не соответствуют духу истинной веры... Иезуит возвел руки к небу, и кюре сделал то же. - Но согласитесь, по крайней мере, что не подобает приносить в жертвугосподу то, чем вы окончательно пресытились. Скажите, д'Артаньян, разве я неправ? - Разумеется, правы, черт побери! - вскричал д'Артаньян. Кюре и иезуит подскочили на стульях. - Вот моя отправная точка - это силлогизм: мир не лишен прелести; япокидаю мир - следовательно, приношу жертву; в Писании же положительносказано: "Принесите жертву господу". - Это верно, - сказали противники. - И потом... - продолжал Арамис, пощипывая ухо, чтобы оно покраснело,как прежде поднимал руки, чтобы они побелели, - и потом, я написал рондо наэту тему. Я показал его в прошлом году господину Вуатюру (), и этотвеликий человек наговорил мне множество похвал. - Рондо! - презрительно произнес иезуит. - Рондо! - машинально повторил кюре. - Прочитайте, прочитайте нам его! - вскричал д'Артаньян. - Это немногоразвлечет нас. - Нет, ведь оно религиозного содержания, - ответил Арамис, - этобогословие в стихах. - Что за дьявольщина! - сказал д'Артаньян. - Вот оно, - сказал Арамис с видом самым скромным, не лишенным, однако,легкого оттенка лицемерия. Ты, что скорбишь, оплакивая грезы, И что влачишь безрадостный удел, Твоей тоске положится предел, Когда творцу свои отдашь ты слезы, Ты, что скорбишь (Здесь и далее стихи переведены М.Л. Лозинским). Д'Артаньян и кюре были в полном восторге. Иезуит упорствовал в своеммнении: - Остерегайтесь мирского духа в богословском слоге. Что говорит святойАвгустин? Severus sit clericorum sermo (Речь клириков да будет сурова(лат.)). - Да, чтобы проповедь была понятна! - сказал кюре. - Итак... - поспешил вмешаться иезуит, видя, что его приспешникзаблудился, - итак, ваша диссертация понравится дамам, и это все. Она будетиметь такой же успех, как какая-нибудь защитительная речь господина Патрю(). - Дай-то бог! - с увлечением вскричал Арамис. - Вот видите! - воскликнул иезуит. - Мир еще громко говорит в вас,говорит altissima voce (Самым громким голосом (лат.)). Вы еще мирянин, мойюный друг, и я трепещу: благодать может не оказать своего действия. - Успокойтесь, преподобный отец, я отвечаю за себя. - Мирская самонадеянность. - Я знаю себя, отец мой, мое решение непоколебимо. - Итак, вы упорно хотите продолжать работу над этой темой? - Я чувствую себя призванным рассмотреть именно ее и никакую другую.Поэтому я продолжу работу и надеюсь, что завтра вы будете удовлетвореныпоправками, которые я внесу согласно вашим указаниям. - Работайте не спеша, - сказал кюре. - Мы оставляем вас в великолепномсостоянии духа. - Да, - сказал иезуит, - нива засеяна, и нам нечего опасаться, чточасть семян упала на камень или рассеялась по дороге и что птицы небесныепоклюют остальную часть, aves coeli comederunt illam. "Поскорей бы чума забрала тебя вместе с твоей латынью!" - подумалд'Артаньян, чувствуя, что совершенно изнемогает. - Прощайте, сын мой, - сказал кюре, - до завтра. - До завтра, отважный юноша, - сказал иезуит. - Вы обещаете стать однимиз светочей церкви. Да не допустит небо, чтобы этот светоч обратился впожирающее пламя! Д'Артаньян, который уже целый час от нетерпения грыз ногти, теперьпринялся грызть пальцы. Оба человека в черных рясах встали, поклонились Арамису и д'Артаньяну инаправились к двери. Базен, все время стоявший тут же и с благочестивымликованием слушавший весь этот ученый спор, устремился к ним навстречу, взялмолитвенник священника, требник иезуита и почтительно пошел вперед, пролагаяим путь. Арамис, провожая их, вместе с ними спустился по лестнице, но тотчасподнялся к д'Артаньяну, который все еще был в каком-то полусне. Оставшись одни, друзья несколько минут хранили неловкое молчание;однако кому-нибудь надо было прервать его, и, так как д'Артаньян, видимо,решил предоставить эту честь Арамису, тот заговорил первым. - Как видите, - сказал он, - я вернулся к своим заветным мыслям. - Да, благодать оказала на вас свое действие, как только что сказалэтот господин. - О, намерение удалиться от мира возникло у меня уже давно, и вы не разслышали о нем от меня, не так ли, друг мой? - Конечно, но, признаться, я думал, что вы шутите. - Шутить такими вещами! Что вы, д'Артаньян! - Черт возьми! Шутим же мы со смертью. - И напрасно, д'Артаньян, ибо смерть - это врата, ведущие к погибелиили к спасению. - Согласен, но, ради бога, не будем вести богословские споры, Арамис. Ядумаю, что полученной вами порции вам вполне хватит на сегодня. Что до меня,то я почти забыл ту малость латыни, которой, впрочем, никогда и не знал, и,кроме того, признаюсь вам, я ничего не ел с десяти часов утра и дьявольскиголоден. - Сейчас мы будем обедать, любезный друг; только не забудьте, чтосегодня пятница, а в такие дни я не только не ем мяса, но не смею дажеглядеть на него. Если вы согласны довольствоваться моим обедом, то он будетсостоять из вареных тетрагонов и плодов. - Что вы подразумеваете под тетрагонами? - с беспокойством спросилд'Артаньян. - Я подразумеваю шпинат, - ответил Арамис. - Но для вас я добавлю кобеду яйца, что составляет существенное нарушение правил, ибо яйца порождаютцыпленка и, следовательно, являются мясом. - Не слишком роскошное пиршество, но ради вашего общества я пойду наэто. - Благодарю вас за жертву, - сказал Арамис, - и если она не принесетпользы вашему телу, то, без сомнения, будет полезна вашей душе. - Итак, Арамис, вы решительно принимаете духовный сан? Что скажут нашидрузья, что скажет господин де Тревиль? Они сочтут вас за дезертира,предупреждаю вас об этом. - Я не принимаю духовный сан, а возвращаюсь к нему. Если я и дезертир,то как раз по отношению к церкви, брошенной мною ради мира. Вы ведь знаете,что я совершил рад собой насилие, когда надел плащ мушкетера. - Нет, я ничего об этом не знаю. - Вам неизвестно, каким образом случилось, что я бросил семинарию? - Совершенно неизвестно. - Вот моя история. Даже и в Писании сказано: "Исповедуйтесь другдругу". Вот я и исповедуюсь вам, д'Артаньян. - А я заранее отпускаю вам грехи. Видите, какое у меня доброе сердце! - Не шутите святыми вещами, друг мой. - Ну, ну, говорите, я слушаю вас. - Я воспитывался в семинарии с девяти лет. Через три дня мне должнобыло исполниться двадцать, я стал бы аббатом, и все было бы кончено. И вотоднажды вечером, когда я, по своему обыкновению, находился в одном доме, гдеохотно проводил время, - что поделаешь, я был молод, подвержен слабостям! -некий офицер, всегда ревниво наблюдавший, как я читаю жития святых хозяйкедома, вошел в комнату неожиданно и без доклада. Как раз в этот вечер яперевел эпизод из истории Юдифи () и только что прочитал стихи моей даме,которая не скупилась на похвалы и, склонив голову ко мне на плечо,перечитывала эти стихи вместе со мной. Эта поза... признаюсь, нескольковольная... не понравилась офицеру. Офицер ничего не сказал, но, когда явышел, он вышел вслед за мной. "Господин аббат, - сказал он, догнав меня, - нравится ли вам, когда васбьют палкой? " "Не могу ответить вам на этот вопрос, сударь, - возразил я, - так какдо сих пор никто никогда не смел меня бить". "Так вот, выслушайте меня, господин аббат: если вы еще раз придете втот дом, где я встретился с вами сегодня, я посмею сделать это". Кажется, я испугался. Я сильно побледнел, я почувствовал, что у меняподкашиваются ноги, я искал ответа, но не нашел его и промолчал. Офицер ждал этого ответа и, видя, что я молчу, расхохотался, повернулсяко мне спиной и вошел обратно в дом. Я вернулся в семинарию. Я настоящий дворянин, и кровь у меня горячая, как вы могли заметить,милый д'Артаньян; оскорбление было ужасно, и, несмотря на то что о нем никтоне знал, я чувствовал, что оно живет в глубине моего сердца и жжет его. Яобъявил святым отцам, что чувствую себя недостаточно подготовленным кпринятию сана, и по моей просьбе обряд рукоположения был отложен на год. Я отправился к лучшему учителю фехтования в Париже, условился ежедневнобрать у него уроки - и брал их ежедневно в течение года. Затем в годовщинутого дня, когда мне было нанесено оскорбление, я повесил на гвоздь своюсутану, оделся, как надлежит дворянину, и отправился на бал, который давалаодна знакомая дама и где должен был быть и мой противник. Это было на улицеФранБуржуа, недалеко от тюрьмы Форс. Офицер действительно был там. Я подошел к нему в ту минуту, когда он,нежно глядя на одну из женщин, напевал ей любовную песню, и прервал его насередине второго куплета. "Сударь, - сказал я ему, - скажите, вы все еще будете возражать, если яприду в известный вам дом на улице Пайен? Вы все еще намерены угостить меняударами палкой, если мне вздумается ослушаться вас? " Офицер посмотрел на меня с удивлением и сказал: "Что вам нужно от меня, сударь? Я вас не знаю". "Я тот молоденький аббат, - ответил я, - который читает жития святых ипереводит "Юдифь" стихами". "Ах да! Припоминаю, - сказал офицер, насмешливо улыбаясь. - Что же вамугодно? " "Мне угодно, чтобы вы удосужились пойти прогуляться со мной". "Завтра утром, если вы непременно этого хотите, и притом с величайшимудовольствием". "Нет, не завтра утром, а сейчас же". "Если вы непременно требуете... " "Да, требую". "В таком случае - пойдемте... Сударыни, - обратился он к дамам, - небеспокойтесь: я только убью этого господина, вернусь и спою вам последнийкуплет". Мы вышли. Я привел его на улицу Пайен, на то самое место, где ровно годназад, в этот самый час, он сказал мне любезные слова, о которых я говорилвам. Была прекрасная лунная ночь. Мы обнажили шпаги, и при первом же выпадея убил его на месте... - Черт возьми! - произнес д'Артаньян. - Так как дамы не дождались возвращения своего певца, - продолжалАрамис, - и так как он был найден на улице Пайен проткнутый ударом шпаги,все поняли, что это дело моих рук, и происшествие наделало много шуму.Вследствие этого я вынужден был на некоторое время отказаться от сутаны.Атос, с которым я познакомился в ту пору, и Портос, научивший меня, вдополнение к урокам фехтования, кое-каким славным приемам, уговорили меняобратиться с просьбой о мушкетерском плаще. Король очень любил моего отца,убитого при осаде Арраса (), и мне был пожалован этот плащ... Вы самипонимаете, что сейчас для меня наступило время вернуться в лоно церкви. - А почему именно сейчас, а не раньше и но позже? Что произошло с вамии что внушает вам такие недобрые мысли? - Эта рана, милый д'Артаньян, явилась для меня предостережением свыше. - Эта рана? Что за вздор! Она почти зажила, и я убежден, что сейчас выбольше страдаете не от этой раны. - От какой же? - спросил, краснея, Арамис. - У вас сердечная рана, Арамис, более мучительная, более кровавая рана- рана, которую нанесла женщина. Взгляд Арамиса невольно заблистал. - Полноте, - сказал он, скрывая волнение под маской небрежности, -стоит ли говорить об этих вещах! Чтобы я стал страдать от любовныхогорчений? Vanitas vanitatum! (Суета сует! (лат.)) Что же я, по-вашему,сошел с ума? И из-за кого же? Из-за какой-нибудь гризетки или горничной, закоторой я волочился, когда был в гарнизоне... Какая гадость! - Простите, милый Арамис, но мне казалось, что вы метили выше. - Выше! А кто я такой, чтобы иметь подобное честолюбие? Бедныймушкетер, нищий и незаметный, человек, который ненавидит зависимость ичувствует себя в свете не на своем месте! - Арамис, Арамис! - вскричал д'Артаньян, недоверчиво глядя на друга. - Прах есмь и возвращаюсь в прах. Жизнь полна унижений и горестей, -продолжал Арамис, мрачнея. - Все нити, привязывающие ее к счастью, одна задругой рвутся в руке человека, и прежде всего нити золотые. О милыйд'Артаньян, - сказал Арамис с легкой горечью в голосе, - послушайте меня:скрывайте свои раны, когда они у вас будут! Молчание - это последняя радостьнесчастных; не выдавайте никому своей скорби. Любопытные пьют наши слезы,как мухи пьют кровь раненой лани. - Увы, милый Арамис, - сказал д'Артаньян, в свою очередь испускаяглубокий вздох, - ведь вы рассказываете мне мою собственную историю... - Как! - Да! У меня только что похитили женщину, которую я любил, которуюобожал. Я не знаю, где она, куда ее увезли: быть может - она в тюрьме, бытьможет - она мертва. - Но у вас есть хоть то утешение, что она покинула вас против воли, вызнаете, что если от нее нет известий, то это потому, что ей запрещена связьс вами, тогда как... - Тогда как?.. - Нет, ничего, - сказал Арамис. - Ничего... - Итак, вы навсегда отказываетесь от мира, это решено окончательно ибесповоротно? - Навсегда. Сегодня вы еще мой друг, завтра вы будете лишь призракомили совсем перестанете существовать для меня. Мир - это склеп, и ничегобольше. - Черт возьми! Как грустно все, что вы говорите! - Что делать! Мое призвание влечет меня, оно уносит меня ввысь. Д'Артаньян улыбнулся и ничего не ответил. - И тем не менее, - продолжал Арамис, - пока я еще на земле, мнехотелось бы поговорить с вами о вас, о наших друзьях. - А мне, - ответил д'Артаньян, - хотелось бы поговорить с вами о вассамих, но вы уже так далеки от всего. Любовь вызывает у вас презрение,друзья для вас призраки, мир - склеп... - Увы! В этом вы убедитесь сами, - сказал со вздохом Арамис. - Итак, оставим этот разговор и давайте сожжем письмо, которое, по всейвероятности, сообщает вам о новой измене вашей гризетки или горничной. - Какое письмо? - с живостью спросил Арамис. - Письмо, которое пришло к вам в ваше отсутствие и которое мне передалидля вас. - От кого же оно? - Не знаю. От какой-нибудь заплаканной служанки или безутешнойгризетки... быть может, от горничной госпожи де Шеврез, которой пришлосьвернуться в Тур вместе со своей госпожой и которая для пущей важности взяланадушенную бумагу и запечатала свое письмо печатью с герцогской короной. - Что такое вы говорите? - Подумать только! Кажется, я потерял его... - лукаво сказал молодойчеловек, делая вид, что ищет письмо. - Счастье еще, что мир - это склеп, чтолюди, а следовательно, и женщины - призраки и что любовь - чувство, окотором вы говорите: "Какая гадость!" - Ах, д'Артаньян, д'Артаньян, - вскричал Арамис, - ты убиваешь меня! - Наконец-то, вот оно! - сказал д'Артаньян. И он вынул из кармана письмо. Арамис вскочил, схватил письмо, прочитал или, вернее, проглотил его;его лицо сияло. - По-видимому, у служанки прекрасный слог, - небрежно произнеспосланец. - Благодарю, д'Артаньян! - вскричал Арамис в полном исступлении. - Ейпришлось вернуться в Тур. Она не изменила мне, она по-прежнему меня любит!Иди сюда, друг мой, иди сюда, дай мне обнять тебя, я задыхаюсь от счастья! И оба друга пустились плясать вокруг почтенного Иоанна Златоуста,храбро топча рассыпавшиеся по полу листы диссертации. В эту минуту вошел Базен, неся шпинат и яичницу. - Беги, несчастный! - вскричал Арамис, швыряя ему в лицо свою скуфейку.- Ступай туда, откуда пришел, унеси эти отвратительные овощи и гнуснуюяичницу! Спроси шпигованного зайца, жирного каплуна, жаркое из баранины счесноком и четыре бутылки старого бургундского! Базен, смотревший на своего господина и ничего не понимавший в этойперемене, меланхолически уронил яичницу в шпинат, а шпинат на паркет. - Вот подходящая минута, чтобы посвятить вашу жизнь царю царей, -сказал д'Артаньян, - если вы желаете сделать ему приятное: "Non inutiledesiderium in oblatione". - Убирайтесь вы к черту с вашей латынью! Давайте пить, милыйд'Артаньян, давайте пить, черт подери, давайте пить много, и расскажите мнеобо всем, что делается там!