Ничтожество

Твоя голова трещит больше двух часов.

Больше всего хочется избавиться от боли. Как — все равно: выдёргивая волосы, обхватывая голову ладонями или стуками по вискам, лбу или затылку — такими, что сила ударов отправила бы в спасительное бесчувствие. Справедливости ради, идея потерять сознание симпатизирует больше, чем ожидание облегчения: ты бы смогла выиграть минимум пару часов отдыха, тишины и относительного покоя, вместо того чтобы отхватить сполна, едва переступив порог дома.

За что? Ну, у тебя есть еще семь минут дороги домой, чтобы хорошенько подумать. Пораскинуть куриными мозгами. Бонусом получишь отсутствие дополнительной оплеухи, пощёчины или поцелуя кулака в лицо.

Посмотреть в его сторону — последнее, что ты готова сделать. Не после утомительного четырёхчасового светского вечера с приглашёнными офицерами; не после того, как незадолго до отправления домой ты поймала на себе его взгляд — не то что строгий, а убийственный, уже раздирающий в клочья, немедленно заставивший тебя завершить разговор с капитаном Прайсом и убрать единственную за вечер искреннюю улыбку с искусно замазанного тональником лица.

В жгучем предчувствии прикрываешь глаза. Догадалась?

Сдержав порыв заныть и схватиться за голову (от боли или страха — не понятно, от чего больше), ты перестаешь считать огни ночного пригорода и опускаешь взгляд на колени, чтобы продолжить нервно теребить длинный подол вечернего платья в обреченных на провал попытках угомонить разыгравшуюся тревогу. Оттенок цветка вишни слишком не вписывается в чёрный салон служебной машины, и от этого вырвиглазного контраста спазмы усиливаются.

С каждой минутой его присутствие рядом давит ощутимее, почти впечатывает в боковую дверь. От безысходности тревожно осматриваешь салон: ручку боковой двери, спинку переднего пассажирского кресла с крохотной вмятиной по центру, светящуюся приборную панель, зеркало заднего вида... в котором замечаешь испепеляющий взгляд и забываешь, как дышать. Лейтенант смотрит на тебя исподлобья пару секунд, прежде чем переключить внимание на окно.

Тебе будет плохо. И в этом твоя ответственность.

При воспоминании о дне, когда ты поняла, что влюбилась в своего старшего инструктора, хочется выть. Дать себе пощёчину из-за охватившей бесконечной и искренней радости в день его признания во взаимности чувств. Рвать волосы от собственной тупости, ибо через месяц после начала отношений он сделал тебе предложение и после твоего полного восторга «да» настоял на отстранении от службы из страха «нарваться на скандал» и «потерять любимую в ужасах войны». Зверем орать от того, как поздно ты смогла сложить дважды два, встретившись с его реакцией на впервые появившийся у тебя намёк на сомнение в правильности происходящего. И при каждом воспоминании о дне свадьбы у тебя только одна мысль — та же, когда ты, неплохо скрывая ужас и безрезультатно утешаясь надеждой, что ошиблась насчёт его жестокости, шла к алтарю: почему смерть не забрала тебя?

В реальность возвращает плавное торможение машины. Приехали.

Саймон выходит первым и хлопает дверью, прежде чем открыть другую с твоей стороны. Пока идёте к дому, не притрагивается к тебе, даже не придерживает за талию, как обычно делает на людях — а почти улетает вперед. Ты заходишь в прихожую следом за ним и, стараясь не издавать резкие звуки, осторожно закрываешь дверь. Вздрагиваешь от громкого стука связки ключей о тумбу после небрежного броска Саймона; проглатываешь панику, когда он, не оборачиваясь, кидает форменный пиджак на стул у стены. Успеваешь снять натёршие на обеих ногах мизинцы туфли на неудобно высоких каблуках и пружиной выпрямляешься, надеясь, что экзекуция продлится недолго. Грызущая внутренности интуиция едко шепчет: он в бешенстве.

При бешенстве, думаешь ты, цепляясь за любые посторонние мысли, у человека температура высокая, а еще он боится воды... Ну, воды он не пил от слова совсем, а наслаждался одним бурбоном. И чертовски хорошо стоит на ногах.

А ещё бешеный, как правило, умирает.

Сегодня умрешь ты. Из кожи вон лезть, лишь бы угодить Саймону ради собственной же безопасности, — всё равно что ходить по минному полю, в сравнении с которым реально усеянная взрывчатками территория походит не более чем на лужайку.

И ты оступилась. Снова.

Четыре грёбаных месяца ежедневного хождения не по канату, а по крохотной и хрупкой ниточке настроения лейтенанта Райли. Руки чесались схватить оружие не столько из желания хотя бы примерить облик прошлой себя — целеустремлённой, полной надежды на достойное будущее в элитных отрядах, — сколько из жажды угомонить бесконечный поток разрушительных эмоций и сожалений выстрелом в череп. Вариант убийства смертоносного во всех смыслах супруга ты с тяжелым сердцем отмела давно: опытный спецназовец, прошедший через всевозможное дерьмо, с усовершенствованными до предела за годы службы навыками мухи не упустит из виду, не то что незначительные изменения в поведении выдрессированной жены. Да какое, к чёрту, оружие, если за эти месяцы ты ни разу не возвращалась к тренировкам, с одобрения Саймона занимаясь «подходящими для женского тела разминками» — чтобы «не запустила своё тело превращением в свиноту»? Справедливости ради, это было бы нереально с учетом твоего космической скорости снижения веса с начала брака.

Солдат... От солдата в тебе остались только отскакивающие от зубов «да, Лейтенант» и «нет, сэр» с добавившимся «как пожелаете, сэр». Новобранец **** ******, старательно вычищая винтовку, самодовольно усмехнулась бы при одном взгляде на нарядненькую и тихую миссис Райли, довольствующуюся чтением неумело написанных сопливых военных романов, на которое вымолила разрешение. Слушая цоканье каблуков, пробормотала бы под нос презрительное «кукла, блять» и набралась бы смелости пошутить над вылизанной походкой с инструктором МакТавишем.

Одна из самых упорных новобранцев справлялась с отборочными испытаниями, но не смогла справиться с собой. Хотя на поле боя солдатам некогда копаться в личных проблемах, и этого времени не было ни у тебя, ни у Райли, ни у других сослуживцев. Проще позволить взять верх не вытравленной за время службы в армии пубертатной жажде исцелить любовью. Потому тебе ничто не мешало собачонкой бегать за Гоустом и в ответ ловить взгляды, полные презрения, отвращения или злости — в зависимости от его настроения.

Куда успешнее тянущиеся из детства травмы латал бездетный куратор группы новобранцев капитан Прайс, прекрасно заменявший тебе отца. Получая от него менторскую, едва не похожую на родительскую, опеку, ты продолжала активно ухлестывать за Райли и в конце концов добилась, как тебе казалось, того, чего хотела, после почти перестав проводить время с капитаном: время личных, отведённых для каждого рекрута, бесед сократилось, исчезли вопросы после дебрифингов и немногочисленных вводных лекций и невысказанные просьбы подбодрить, потребность в которых опытный капитан легко считывал в твоих наивных глазах. Правда, это «хотела» превратилось в никем не услышанное «помогите», когда твои заботливо прикрытые одержимой привязанностью глаза наконец увидели истинное лицо Лейтенанта. Внимание и забота Прайса вновь стали желанным, но уже недоступным островком безопасности... до которого ты всё-таки посмела доплыть сегодня.

На медленном вздохе Саймон поднимает крепкие плечи, натягивая белую рубашку на покрытую шрамами спину — так сильно, что видно почти каждую уродливую полосу, от вида которых всегда застываешь хотя бы на миг. Он разворачивается, фокусируется на твоих затравленных глазах. Знает, что ты знаешь и потому боишься сильнее — до того, что в трясучке всё тело, а не только колени.

Испепеляющий взгляд гвоздит к полу мощнее вида любых ранений, твоё тело тонет в до боли знакомом жаре ожидания наказания, грудь саднит от застрявшего в легких воздуха. Саймон — вернее, уже Лейтенант, или сэр, — пожалуй, нет, ещё не бешеный, но очень злой. И попробуй только случайно назвать его по имени, когда вы остались наедине. Или, того хуже, по позывному.

Воздух трещит от повисшего напряжения. Последние мгновения до твоей ты-уже-сбилась-со-счета смерти — и ты окончательно забываешь о назойливых спазмах в висках.

— Ко мне.

С выворачивающимися наизнанку внутренностями приближаешься и останавливаешься в шаге от него. Он окидывает тебя критическим взглядом с головы до пят и качает головой. Восхищается? Знаешь, что нет, несмотря на то что твой образ в его вкусе консервативный и элегантный. Райли выбрал всё: платье скромного фасона с длинными подолом и рукавами, причёску — заплетенные в корзинку волосы, и лёгкий макияж, который занял минут пять, не считая убитого времени на тональник и консилер («В кои-то веки соизволила вытащить кривые руки из задницы?»). Прекрасный образ, соответствующий статусу.

А еще ты весь вечер ходила на цыпочках, как и дома; по крайней мере, старалась. Ну почти не придерёшься — настоящая жена офицера, на зависть другим солдатам хорошо вышколенная армейским, а потом супружеским воспитанием. И не вздохнешь без разрешения мужа.

Может, потому тебе так душно. Саймон без рук стискивает грудную клетку, без пинков вышибает воздух из легких, а в ушах ненавязчиво гуляет предстоящий треск костей. Картинка перед глазами — усеянные ссадинами и багровыми царапинами участки кожи, сочащаяся из которых кровь пропитывает чистенькое платье. И вот, кое-как оклемавшись, ты уже волочишься посреди ночи в ванную за аптечкой.

Мозги встряхиваются в черепной коробке. Ты не стонешь от боли, на пол не валишься, ни одна кость пока не хрустнула; только лицо горит, пульсируя, вернее — левая щека, от мощного удара теперь повернутая к Лейтенанту.

Глубоко вздыхаешь и осмеливаешься повернуть голову обратно. Клянёшься вселенной, что без колебаний согласилась бы сплясать на минном поле, лишь бы в накатившей панике не выбирать, как не то что смягчить, а для начала успокоить сердитого мужа, если это сейчас реально.

— Ты грёбаное разочарование.

Не реально. От опасно тихого сердитого тона в ушах звенит похлеще, чем от хорошей контузии. Напрягаешь превратившиеся в хрупкие ветки ноги, выпрямляя и натягивая их — и только посмей упасть или отступить.

— Что ты сделала?

Он знает каждый чёртов раз и все равно спрашивает; проверяет, готовый прописать по ещё не смоченному слезами лицу дополнительную пощёчину в лучшем случае. Другую щёку пощипывает в страхе получить и по ней — от долгого молчания или неверного ответа.

— Я слишком долго говорила с П... капитаном Прайсом.

Райли прищуривается, стискивает челюсть. Не шевелится, молчит. Из всех звуков за окном слышен только рёв промчавшейся машины, что стихает так же внезапно, оставляя тебя наедине с Саймоном в мёртвой тишине. Внутренне миришься с предстоящим ударом... которого пока не следует.

— Приложись башкой о стену, если забыла, что правила для жены озвучиваются мной единожды.

Ты смачиваешь пересохшее горло. Один из тяжелых камней сваливается с твоих плеч. Угадала.

— Сомневаюсь, что ты видела, как офицеры из жалости отворачивались от меня, а их дражайшие жёнушки смотрели на вас, а потом на меня, а потом хихикали друг с дружкой.

Невысказанное обещание худшего холодит тем сильнее арктического мороза, чем дольше ты с беспомощностью глядишь на Райли. И тем отчетливее представляешь, как завоешь белугой.

— Ты, законченная шалава, не стыдилась ворковать с моим начальником.

Лёгкий перегар подпитывает сковавший тело и разум ужас. Может, умереть и хочется, но не так. А Саймон ни за что на свете не позволит тебе испытать счастье быстрой смерти.

Небрежным махом руки он указывает на дверь ванной:

— Десять минут.

«Потом я тебя уничтожу».

— Да, сэр.

С потупленным взглядом немедленно удаляешься в заданном направлении. Жмурясь от света и заметно прибавившей в слепящей белизне плитке, захлопываешь дверь и наспех снимаешь платье через голову; бросаешь его в корзину вместе с нижним бельем и прыгаешь в душевую кабину.

Кипяток смешивается со слезами, которые панически пытаешься выплакать перед худшим. Обычно нежной мочалкой, сейчас больше походящую на промокшую наждачку, бегло натираешь тело и мощными струями смываешь пену; полотенцем чуть ли не сдираешь засохшие корочки на ранах. Расплетаешь причёску, выдирая волосы, и отпускаешь волнистые локоны спадать на грудь и спину — как Лейтенанту и нравится, особенно, когда он таскает за них или сгребает в кулак, трахая в рот или со спины Надеваешь белую сорочку (которая лучше была бы простыней из морга) и молишься, чтобы сегодня не было секса: сердитый Райли отрывается по полной, дерёт до крови, не всегда довольствуясь одним разом. Оголённую под длинным подолом вульву так и хочется прикрыть трусиками, что позволительно только во время редких менструаций. Цикл сбился, стоило в твою жизнь войти хронической нервозности с ежедневными слезами и стабильному приёму противозачаточных.

В спешке забыв о таблетке от головной боли, с тугим узлом в желудке выходишь из ванной и бесшумно ковыляешь по коридору в спальню.

Каждый раз — как на казнь. Ежедневная русская рулетка: просто отчитает за что-то? оскорбит? влепит больше пощёчин? Да пусть так, лишь бы не избиение или изнасилование в несколько этапов. В любом случае, наказание ещё не окончено, ибо Саймон никогда не засыпает, если тебя нет под боком. И романтика — последнее, что здесь будет.

Педантичности Райли позавидовал бы сам Шепард: Лейтенант поддерживает строжайшую дисциплину среди подчиненных на службе и дома: даёт тебе четкое время на душ, макияж, личную гигиену и «прочую бабскую лабуду», контролирует питание и досуг. Разумеется, когда Саймон пропадает на заданиях, тебе проще везде, несмотря на то что он запирает тебя в доме с до отказа наполненными холодильником и морозильником и после возвращения проверяет ускоренные записи с внешних камер.

Ты до сих пор не решаешься всерьёз начать работать над планом своего спасения. Нет, ты боишься подумать о побеге: Лейтенант услышит твои мысли за тысячи миль, пока вокруг будут рвать снаряды и трещать автоматные очереди.

Ты не видишь свет большой люстры. Отгоняешь назойливую надежду на то, что Райли чудом уснул, и приближаешься к дверному проёму.

В спальне тихо и из-за полумрака обманчиво умиротворённо, будто вы молча ляжете спать, а не грядёт худшее для тебя за день время. Всё готово ко сну: большое окно задёрнуто кофейного оттенка шторами, постель — с белоснежным чистым бельем, желтоватый свет от настольной лампы настроен на самое тусклое освещение. Сердце подпрыгивает к горлу от отброшенной на поверхность одного из шкафов древесного материала огромной тени. Саймон сидит на краю кровати, сцепив руки на коленях.

Пугливо замедляешься в дверях, но не смеешь прекращать движение. В свете лампы суровое мужское лицо выглядит ну злее некуда: поджатые губы, такие же стиснутые челюсти... и глаза. Ты почти не видишь зрачков: он смотрит исподлобья, как смотрел через зеркало в машине, и светлые взлохмаченные волосы слишком хорошо подчёркивают недобрый огонёк в них. А ещё он не переоделся — только бросил галстук на тумбу со стороны своей половины и небрежно закатал рукава.

Ты останавливаешься у угла кровати. С тихим прерывистым дыханием терпишь секунды сжирающей остатки твоего самообладания тишины.

Упёршись кулаками в матрас, Саймон встаёт и неторопливо приближается. Пушистый кремовый ковёр отчётливо шуршит под его ногами, пока он не останавливается перед тобой и не окидывает оценивающим взглядом. Снова. Крепкая рука поднимается... и в нежном жесте касается влажной пряди у до сих пор горящей от удара щеки. Не спешит говорить, и оттого в комнате так тихо, что слышно скольжение его пальцев по волосам.

Ты будешь рыдать.

— Не стоило делать причёску, — вздохнув, грохочет он. Собственными усилиями получается не вздрогнуть. — Я бы выволок тебя за волосы прямо из зала.

Твоё сердце падает. Его тон спокойнее, чем в прихожей, однако, наученная опытом, ты знаешь: злость никуда не делась.

— Солдаты любого ранга вынуждены терпеть сплетни о себе. — Саймон неторопливо накручивает короткий локон на палец. — Я, сержант МакТавиш и даже генерал Шепард — не всё слышим, но всё терпим. Слухи были, есть и будут.

Сцепив руки, почти не чувствуешь, как ногти впиваются в тыльную сторону ладони. Не смеешь отводить взгляд, когда Райли чуть оттягивает волосы и отпускает прядь, а потом наклоняется — так близко, что ты снова вдыхаешь перегар.

— Есть самый унизительный для любого военного слух, детка. Знаешь, какой?

Ты не решаешься сказать вслух застрявшее в горле «нет». Просто пялишься на него в надежде продления притворной благосклонности, оттягивающей чистые страдания.

Саймон снова качает головой — будто в разочаровании.

— Мой первый убитый террорист был куда сообразительнее.

Ты не шевелишься, готовая вынести любое оскорбление, любую грязь из его рта, только не что похуже. Уголок его губ дергается — будто сама ситуация забавная, смешная, тогда как «ему просто смешно» из-за любых твоих действий не может существовать даже в фантастике.

Ему ни черта не смешно. Никогда.

— О том, что он куколд.

Слово повисает между вами, сочась уничижительной сущностью. Тишина утяжеляется, пока Саймон молча прожигает взглядом твою душу, и длится столько, что интуиция едко шепчет: продолжишь молчать — и слова выбьются. Приоткрываешь рот, и воздух на вдохе кусает пересохшие дёсны и язык, онемевший до такой степени, будто ты не умела говорить.

Наскоро облизываешь губы.

— Лейтенант, я н-не хотела вас разочаровать, — стараешься не мямлить. — Клянусь, у меня не было мысли унизить вас. Я хотела поздороваться, но увлеклась, п-простите меня...

С темнеющим выражением лица Райли третий раз тяжело вздыхает. Того, что прощения сегодня не ждать, подтверждает повышением голоса, отчего тебя пробирает животный страх — такой, что только сорваться и бежать без оглядки.

— Ты не кивала, когда нас встречали? Я не пожимал им руки при приветствии? — Он делает шаг. — У тебя совсем мозги отшибло?

Ощутимый спазм сдавливает грудную клетку и горло, душа с не до конца выплаканными слезами. Ты не дрожишь; тебя колотит, как в лихорадке, даже после того как он даёт мощный щелчок в висок.

— В жизни бы не поверил, что тебя брали в армию. Чудо, что не застрелили в первый же день.

Губы дрожат в провальных попытках сдержать плач. Покорно ждёшь окончания гневного потока, готовая осыпать Лейтенанта жалкими слезливыми извинениями.

— Капитан Джонатан Прайс — мой начальник и доверенное лицо генерала Шепарда. Ты не его солдат и тем более не дочь. Я должен вбить то, что пролетает мимо ушей?

Каждое слово гасит остатки здравомыслия.

— Н-нет, сэр...

— Что?

— Нет, сэр.

...И ты черт знает какой раз ощущаешь себя уже не провинившейся непутёвой женой, а чудом выжившим в армейской среде ничтожеством в самом первозданном виде. Рьяно мнёшь собственные пальцы: руки так и норовят в защитном жесте подняться к груди.

— Мне осточертело спрашивать, когда то, что я велю, не будет исполняться из-под палки. Мне осточертело встречать похуизм. Тебе нравится класть хер на то, что я делаю?

— Н-нет...

— Что?

Ты отчаянно качаешь головой. Его надо остановить.

— Я ценю то, что вы делаете, клянусь! — всхлипываешь и шагаешь вперёд в попытке достучаться. Подол сорочки скользит по ткани штанов. — Я стараюсь, правда! Лейтенант, умо...

— Твоя забота — не только торчать на кухне и бегать с тряпкой по полу, пока мужчина защищает страну и дает тебе крышу над головой и достаток.

Ты стоишь, не чувствуя отнявшихся ног, и в парализующем ужасе смотришь в горящие бешенством тёмные глаза. Пространство давит на тело, заставляет съеживаться, вжимать голову в опущенные плечи и в то же время разжигает запретное желание защищаться, которое, как обычно, так же быстро погаснет.

— Внимательность и послушание — первое, что показывает женщина своему мужу. Я, как попугай, должен напоминать об этом?

— Нет, нет!..

— Тогда какого хера ты творишь?!

Разум отключается. Искра зарождающегося сопротивления тухнет, оставляя знакомый едкий дымок вынужденного подчинения. В унизительном жесте падаешь на колени и, распахнутыми глазами глядя на затемнённое лицо, вцепляешься в ткань штанов на его бёдрах.

— Простите меня! Лейтенант, умоляю вас... Я всё сделаю!

— Твоё «простите» не исправит тупости, — рявкает с написанным презрением на лице, не отстраняясь, — и того, как ты филигранно позоришь меня, стоит выйти за порог!

Ты судорожно хватаешь ртом воздух, задыхаясь. Пытаешься говорить, убедить его, но слышишь собственные истерические всхлипы. Вскрикиваешь, когда он грубой хваткой на челюсти запрокидывает голову.

— Ёбаная ошибка природы, — гремит он, — не умеешь делать, что велено — не стоишь и грязи под ботинками. И я, неблагодарная ты дрянь, буду напоминать об этом каждый ебучий день. Поняла меня?

Ты энергично киваешь, заливаясь слезами.

Звон пряжки перебивает рваное хныканье. Райли с шипением агрессивными движениями расстёгивает ремень, захватывает ткань штанов и разом приспускает их вместе с боксерами. К твоему лицу выскальзывает подёргивающийся эрегированный член.

Это ведь самое легкое, что сейчас можно перенести. Ты живая, дышишь, не избитая. Он просто немного позлился.

Ты подползаешь ближе и касаешься коленями его стоп, прежде чем твои волосы наматываются на мужской кулак. Головка настойчиво упирается в дрожащие губы.

— Приступай.

Всего пять минут. Это просто минет.

Стоит немного приоткрыть рот — и член тут же проникает внутрь до упора, головкой надавливая на заднюю стенку горла. Под протяжный гортанный стон Лейтенанта, чувствующего твои спазмы, выпучиваешь глаза и старательно сдерживаешь рвотный рефлекс.

Надо просто потерпеть.

Привыкая к темпу, задыхаешься и осторожно касаешься дрожащими пальцами основания члена. От усилившейся хватки на волосах поднимаешь взгляд как раз — когда он гаркает:

— Убрала.

Послушно опускаешь руки и в обеих ладонях сжимаешь ткань сорочки у коленей. Вынужденно заглатываешь глубже и надеешься, что тебя не стошнит. И, кажется, ему только в радость, что ты до сих пор неумело делаешь горловой: из-за сильных спазмов рот инстинктивно открывается шире в попытке избежать неминуемых фрикций.

— На меня. — Пара легких шлепков по щеке заставляет снова поднять взгляд к нахмуренному мужскому лицу. Свободная рука надавливает на затылок, проталкивая член глубже — так, что кончик твоего носа касается отросших лобковых волос. — Шире.

Старательно раскрываешь рот и впиваешься ногтями в бедра сквозь ткань сорочки, стоически терпя боль в треснутом от растяжения уголке пересохших губ и в затёкшей челюсти. Неприятные ощущения растекаются по всей голове, и вот уже ноет каждая мышца, пока двигаешь головой в такт толчкам и стараешься держать зрительный контакт. Затуманенной унижением головой всё же понимаешь, что готова проглотить сперму, лишь бы Саймон в кровь не разодрал влагалище или, того хуже, слишком узкую для его члена задницу.

Словно в ответ на твои мысли Райли быстрее стучит головкой члена по задней стенке горла. Под звуки заглатывания умоляюще смотришь в его глаза и в ответ встречаешь невысказанное презрение — в точности такое, которое ты отказывалась видеть до того, как с головой окунулась в омут лживой нежности.

Не успевший атаковать тебя поток мыслей о прошлом испаряется, стоит Саймону вдруг вытащить член из твоего рта. Ты глотаешь воздух и, опустив взгляд, сквозь отвращение наспех сглатываешь скопившуюся во рту вязкую мешанину слюны и предэякулята. Отвратительная влага с налитой кровью головки небрежно размазывается по твоим щекам под похотливое шипение.

— Глаза. — С тихим всхлипом поднимаешь затравленный взгляд и, не успев отдышаться, послушно принимаешь член обратно в рот: — Во-от так.

Он задаёт темп стремительнее предыдущего, в ответ на твои хаотичные движения языком издаёт одобрительный рык и стягивает волосы сильнее, глухо посмеивается от вида твоих стараний сосать поглубже вкупе с попытками не подавиться и не отводить взгляд.

Член вдруг снова выпрыгивает из твоего рта — и ты, обливаясь слезами и слюной, в недоумении смотришь на Лейтенанта. Но стоит ему отступить назад и кивнуть в сторону кровати — всё понимаешь.

— Подъём, — тянет за волосы, второй рукой поглаживая себя. — На колени.

Он разорвёт тебя.

Всё размывается и плывёт, пока взбираешься на кровать и получаешь пару подначивающих поторопиться шлепков, одновременно слыша шуршание одеяла под мужским телом. Саймон устраивается на коленях сзади, небрежным движением отбрасывает подол сорочки на спину.

Громко ахаешь: из принципа не смазанная лубрикантом головка настойчиво упирается в задницу.

— Нет! Лейтенант, умоляю! — жалобно протестуешь и вскрикиваешь от смачного шлепка по ягодице.

— Ноги.

Руки почти не держат — трясутся так, что вот-вот завалишься на простыню. С жалобным хныканьем расставляешь колени и слышишь недовольное бормотание, пока член упорно давит на сфинктер.

— Какая ж ты сухая, блядь.

Вопли будут громче, чем в прошлый раз.

От твоего резкого подъема бёдер влажный член соскальзывает вниз и с куда большей легкостью входит в сухое влагалище, раздражая поврежденные стенки. Райли шлёпает по той же ягодице и, придерживая свободной рукой талию, с укоризненным «обнаглевшая сука» двигает бёдрами обратно.

— Сэр, прошу! — С болезненным стоном насаживаешься на ускользающий член, натирающий незажившие после недавнего первого анального секса раны. Что угодно, только не в задницу насухую. Только вообще не в задницу.

От твоих отчаянных движений Саймон будто теряется, однако иллюзия контроля быстро рассеивается пылью на ветру, как только спальню заполняет снисходительный хохот. Он сгребает волосы больнее, чем в прошлый раз, но так же небрежно, оставляя взлохмаченные пряди болтаться у щёк и задевать шею, чтобы затем надавить на затылок и уткнуть лицом в подушку. И только после, посмаковав вид, с ожесточённостью начинает долбить тебя.

«Хотела в пизду? Получай».

Подминаешь подушку и, вгрызаясь в неё, приглушаешь резонирующие с тяжёлым дыханием Саймона собственные оры. Довольно быстро из израненного влагалища по вульве стекает тепло, на что слышишь жестокий смешок: ты кровоточишь унизительно и оттого для него приятно.

Сильнее стискиваешь зубами смачиваемую слезами и соплями наволочку и рыдаешь в голос, глотая жалобное «больно». Остервенелыми толчками Саймон раздирает почти зажившие ранки на стенках влагалища, беспорядочно осыпая задницу похабными шлепками. Кровь смешивается с предэякулятом, вытекает и оседает у основания члена и на яичках, ритмично струясь по коже в такт толчкам, и капает на постельное бельё.

Райли больно цепляет за загривок и грубо дёргает голову к нему. Удар члена прямиком в одну из ранок выбивает надрывный вопль, сквозь который слышишь над ухом отчётливое:

— Я тебя уничтожу.

Снова.

Вертящаяся каруселью спальня вбирает в единый вихрь блеклые цвета всего доступного зрению. Под затихающие от уставшего горла всхлипы обмякшее тело окутывает знакомое притупленное смирение.

Я тебя уничтожу. Это не что-то новое, но всё так же вселяющее не поддающиеся полному осмыслению чувства. Саймон уничтожает ежедневно — находясь в этом доме или лёжа в окопе на другой части света. И не гибнет, потому что он есть Смерть. Тянущейся тучей преследует, бросаясь в глаза, куда бы ты ни посмотрела; скрывается в стенах, мебели и даже в твоей одежде и вездесущим сторожем наблюдает за твоим рваным облегчённым дыханием, когда ты наконец остаёшься одной в доме на несколько дней или недель.

Горьким ядом внутри растекается отвращение. Саймон сцепляет обе руки на твоей талии и, дав опустить грудь на кровать, с усиленным упорством окунает член в кровь.

Ты разрушаешься. Тебе плохо.

Смерть рядом с того момента, когда ты добровольно отдалась в Его душащие руки по собственной глупости и навязчивой доброте, не сумев испепелить их в армейской среде. Наивное дитя, не справившееся с собой; решившее, что оно может помочь закалённому войной солдату, кто выкурил из больной головы мысли о самокопании и держится в адеквате за счёт агрессии и неограниченного признания.

Смерть настигает тебя любым способом: избиением, изнасилованием, пощёчиной и одним взглядом. И на это ты обрекла сама себя.

Тяжёлые стоны Райли улавливаются звенящим разумом; разносятся громче и чаще, молотком разбивают твое хрупкое «я». Вернее, его обглоданное подобие.

Тебе не сбежать.

Солдат, ты всерьёз стремилась спасти Смерть от Него самого?

Так хотела его исправить... Довольна тем, что имеешь? Смерть, снявший маску, стоило с грохотом захлопнуться его ловушке, и попавшее в неё трусливое создание, по струнке вытягивающееся от недоброго блеска в глазах хозяина. Удобство, приятное дополнение для заёбанного жизнью офицера. Инфантильная взрослая, не увидевшая, что другому взрослому чужая жалость нахуй не нужна.

Ты всё поняла — очень хорошо, но очень поздно. И ты сама виновата.

Он с тобой, как ты и хотела. Так чего ревёшь сейчас? Он дарит тебе благосклонные взгляды, кусок неблагодарного дерьма, обеспечивает и водит на светские вечера, следит за режимом сна, сажает на диеты, учит манерам. Он держит в ежовых рукавицах столь безмозглую девку не для своего удовольствия и втрахивает тебя в кровать, пол, кухонный стол и всё остальное не просто ради наказания. Он делает это, чтобы ты всегда была послушной, вежливой, и — самое главное — верной, не блядующей женой, которой ты, ёбаная неумёха, никак не научишься быть.

Всё ради твоего блага.

Глубокие толчки вбивают это снова и снова. Ты не двигаешься — так же лежишь на груди с поднятой задницей и расставленными ногами, слушая его стоны. Парализованное тело выворачивается наизнанку, разлагается от мыслей, ощущений и чувств, смешивающихся в отравляющую организм кислоту. «Я» разбивается на миллионы кусочков, чтобы позже собраться в еще более уродливое... что-то.

Пустыми и столь говорящими глазами смотришь перед собой. Ты снова умираешь.

Горячее семя пощипывает разодранные стенки влагалища, вливается в самое нутро, мерзейше согревая. Гадкое тепло растекается внутри, а тебе всё холодно — не просто до дрожи, но до обрушивающейся на всё существо тоски, от которой так хочется свернуться, уменьшиться. Слиться с чем-нибудь. Раствориться в воздухе. Не существовать.

Подёргивающийся член выскальзывает из тебя с громким хлюпаньем. Мешанина спермы и крови — свидетельство твоего поражения — течёт обратно, к выходу из пылающей вагины.

Закончилось.

Саймон небрежно вытирает член о твою саднящую от ударов ягодицу и наконец даёт без сил упасть на мятую перепачканную простыню. С тяжёлым дыханием он сползает с кровати и, не теряя времени, направляется к дверному проему.

— Приберись.

«Поменяй бельё и приведи себя в порядок».

Ты знаешь, что он не удостаивает тебя взглядом, пока босиком удаляется из спальни, на ходу застегивая ремень. Лежишь неподвижно до разносящегося по дому оглушительного хлопка двери его кабинета.

В погрузившейся в туман комнате не чувствуешь ничего — только ежедневно прилипающую к тебе грязь. Она не исчезнет, даже если её выцарапать, выскоблить или оторвать к чертовой матери вместе с частичками тебя, не говоря о твоих верных друзьях после секса в лице салфеток или душа: она въелась в кожу, смешалась с кровью, стала с тобой одним целым.

Смерть отступил. Чем быстрее ошибёшься снова, тем быстрее Он вернется — а рано или поздно ты ошибёшься. Он найдёт, где. А сейчас у тебя пять минут, пока он выпивает бокал — или два — виски, чтобы ты прибралась.

Онемевшее тело медленно перекатываешься на спину, рука нащупывает на тумбе пачку салфеток и захватывает сразу три штуки. Кое-как протерев ими между ног, с затуманенным зрением встаешь на подкашивающиеся ноги и всё равно ощущаешь, как назойливо по внутренней стороне бедра текут смешанные сперма и кровь. Бросаешь на пол скомканное грязное постельное бельё, движениями на автомате стелешь чистое. Сгребаешь в охапку простынку с салфетками, закидываешь сверху новую сорочку и крадёшься в ванную.

После хлопка двери не доносишь груз до корзины в метре от тебя и роняешь всё на пол; вяло раздеваешься, подходишь к раковине и поднимаешь взгляд к зеркалу.

Это ты?

******, ты больше никогда не будешь зваться солдатом. Солдат не стоит голышом перед зеркалом в плену у собственного мужа, сомневаясь в собственной адекватности, и не получает нервные срывы еженедельно. Её любовник — не сломанный офицер старше неё больше чем на дюжину лет, а крепкий и несколько тяжелый для неё автомат. Она пашет на отборочных испытаниях – глотает пыль на марш-бросках, мёрзнет в засадах и борется с паникой на тактических учениях; в перерывах между буднями новобранца старается подольше поговорить и перекинуться шутками с сержантом МакТавишем и пытается с вызовом принимать любопытно-презрительные взгляды от старших в свою сторону, а не шарахается от них.

Через отражение смотришь на дорожку застывшей на бёдрах вязкой дряни. Ты слышишь, как твои внутренности... да чёрт его знает, что с ними. Крутятся, с хлюпаньем выворачиваются, разлагаются — ты не понимаешь. Может, всё подряд.

До сих пор думаешь, что, выбрав одно между избиением и изнасилованием, что-то перенесёшь легче? Каждый раз мозг отключается минимум на пару часов, и за это время ты едва приходишь в себя; ползёшь мыться или обработать йодом раны, которые, скорее всего, на следующий день прикроешь одеждой или плотным макияжем — и только осмелься показать кому-то.

Твоё заточение здесь останется неизменным. Как неизменной будет ненависть к себе за собственную слепоту и плач по капитану Прайсу, сержанту МакТавишу и сослуживцам.

******, а ты точно когда-то звалась солдатом?

Руки сцепляются на груди, ногти царапают предплечья в неисполнимом желании содрать покрытую невидимой грязью кожу.

Ты заслуживала зваться солдатом?

Наступаешь на одну из разбросанных салфеток и боком падаешь на кучу — прямо на кинутую поверх неё испорченную сорочку.

Ты вообще заслуживала что-нибудь? Остаться в SAS, чтобы однажды стать одной из лучших и отдавать жизнь за страну? Ограничивать общение со старшим инструктором Райли согласием с растущим дефицитом собственной выносливости и индивидуальными беседами по вопросам твоего возможного отчисления? Не переносить свои ебучие травмы на окружающих, хотя бы попытаться разобраться в себе и сосредоточиться на задачах вместо того, чтобы видеть отца в одном старшем офицере и копаться в душе другого?

Да?

Тогда ответь себе: с чего ты решила, что можешь остановить необратимое гниение сущности безжалостного Лейтенанта Гоуста? Нет, ты знаешь, почему. Потому что наивно думала, что он изменится ради по уши влюбленной девчонки, готовой рвать задницу за один его взгляд; что он потеряет голову от назойливой доброты и поразится, как такой сильный духом молоденький цветок занесло на выжженные поля войны.

Думала, что он вообще способен измениться. Довольно милый выдуманный образ взрослого мужчины, которого надо пожалеть, не так ли?

Грязной ладонью закрываешь рот, уставившись на бортик ванны. Ты задыхаешься.

Он видел всё, но не так, как хотелось тебе. Солдату со стажем нужно, чтобы всё было просто удобно. Удобно получать неограниченную бытовую заботу, добрую часть времени проводя в кабинете с бутылками виски, а потом дарить тебе удар за ударом из-за случайной мелочи. Удобно иметь тебя в любое время суток, стоит только пожелать: ранним утром перед вылетом на недельную миссию, после возвращения сразу в прихожей, глубокой ночью после пробуждения от кошмара или после избиения, как тряпичную куклу. Удобно властвовать и не бояться отстранения от службы за неподобающее отношение и нарушение этических норм связью с подчинённой.

Ты предпочла забить на разум и прыгнуть в омут порождённых личными травмами фантазий. Хоть тысячи раз попросишь у себя прощения — всегда будет поздно. Потому что ты сама себя убила. И это то, чего ты заслужила за собственную незрелость. Смерть забирает слабых в первую очередь — не выросших и думающих, что они способны изменить неизменное.

Рот распахивается в беззвучном плаче. Трясущееся тело дюйм за дюймом сдвигает простынку к ванне, расчищая место на холодной плитке. Эхо старательно приглушаемых всхлипов глохнет в тишине, но остаётся в мечущемся разуме.

Ты лежишь на полу, распластанная. Всё ещё надеешься, что потолок обрушится и придавит тебя насмерть.

Ты жена лейтенанта и всё ещё ничтожество. И он будет напоминать об этом каждый ебучий день.