9-2

Так складываются обстоятельства, что ни один из его родителей не мог остаться с ним на каникулах. Ни один. Даже на несколько дней. Даже на вечер. Джейк не ждал многого — ему хватило бы пары часов, пусть даже уставших, пусть даже в полусонном молчании. Но Стив и Мэй Хэтчеты были, мягко говоря, очень занятыми птички, или сумасшедше занятыми типами. Нет, не просто заняты, а загнаны, затянуты в нескончаемый, безжалостный ритм взрослой жизни. Их дни были отмерены жёстким хронометром работы, звонков, встреч, бесконечных обязательств.

Они как проклятые бегуны, мчащиеся по бесконечной петле, из которой нельзя свернуть. Их присутствие в жизни Джейка сводилось к застывшим на стене фотографиям и редким, но по–своему тёплым сообщениям в мессенджере. Иногда они даже присылали голосовые — быстрые, шумные, полные спешки. «Как ты, сынок? Всё в порядке? Мы любим тебя». Три секунды на запись. Ещё три, чтобы отправить.

Иногда ему казалось, что он — всего лишь фантом в их расписании. Приложение, которое иногда присылает уведомления, но его легко смахнуть в сторону, «прочитать позже» — и забыть.

Он знал, что они тоже скучают. В этом не было сомнений. Но их занятость — эта бездушная, непроходимая стена — была выше них, прочнее их собственной воли. Бетонный барьер между ним и родителями, непроницаемый, нерушимый, как стена в конце лабиринта.

Каждый раз, когда он пытался достучаться, ему казалось, что они не слушают. Не потому, что не хотят. Просто не могут. Их мир вертится вокруг чего–то большего, сложного, громкого, их мысли текут в другом измерении, а он остаётся где–то в стороне — лишним, случайным элементом в их бешеном круговороте.

И хотя он понимает. Хотя он знает, что они стараются — хотя бы так, сквозь расстояние — это не утоляет его тоску.

Это чувство никуда не исчезает. Оно прячется в углах комнаты, в холодных экранах телефонов, в долгих вечерах, когда тишина в доме напоминает звук выключенного телевизора — белый шум, в котором нет ничего живого.

Он привык к этому чувству. Оно тянется за ним, как затёртая цепь, глухо лязгая в тишине, пока никто не слышит. Одиночество. Как старый замок на двери, покрытый ржавчиной, за которым он сидит, год за годом убеждая себя, что так и должно быть.

Но сейчас, на этих каникулах, оно приобретает иное качество. Оно становится острым, как зазубренное лезвие, впивающееся в сердце. В прежние дни школьных занятий одиночество растворялось в рутине, в бесконечном шуме, в толпе, в выходных, когда ещё была возможность почувствовать чьё-то тепло. Но теперь... Теперь оно везде.

Он чувствовал себя покинутым псом, слоняющимся по холодным улицам чужого города, одиноким силуэтом в тумане. Вечерами ему казалось, что дом расширяется, становится пустым, растянутым, как слишком большое пальто, в котором он утопает.

Родственные связи. Забавно, но самой странной из них была связь с мамой. Иногда казалось, что она чувствует его на уровне, недоступном обычным смертным. Как если бы у неё был дар, тайное зрение, позволяющее заглядывать в его мысли, чувствовать его страхи.

Он долгое время не верит в это. Смеется про себя, когда она, не видя его, угадывает, что с ним что-то не так. Когда звонит именно в тот момент, когда он чувствует себя хуже всего. Когда даёт советы, которые ещё недавно казались глупыми, а теперь всплывают в памяти, как забытые ключи, которые вдруг оказывается тем, что открывает нужную дверь.

Раньше он отмахивался. Но теперь... Все её наставления, от которых он раньше отмахивался, тайные знания, теперь становятся ценнее, чем последние капли воды в пустыне.

— Мама...

Он произносит это слово тихо, но оно отдается в комнате, как эхо, задевая что-то глубоко внутри.

Где-то на уровне костей, в самой сути, он знает — она почувствует. Где бы она ни была. Она всегда чувствует.

Возможно, он повременит ещё несколько месяцев, но рано или поздно он расскажет ей о Джорджи. Она, вероятно, не будет удивлена. Возможно, даже обрадуется. Джейк чувствовал это в костях. И сейчас, больше всего на свете, он хотел быть рядом с ней. Быть рядом. Слушать. Видеть. Учиться.

Джейк колеблется, как лист на ветру, и понимает, что это момент, когда нужно выжать из себя всё или просто погрузиться в ничто. Время, когда нужно сделать выбор. Всё или ничего. И вот, с тихим, но решительным голосом, разрывая молчание, он произносит:

— Я хочу встретиться с мамой в ходе её выставки в Лос–Анджелесе. По всей видимости, данное мероприятие предоставит возможность установить физическое присутствие в пределах указанного города. Я с нетерпением ожидаю событий и надеюсь на успешное осуществление данного плана в соответствии с моими ожиданиями и планированием.

Джорджи не комментирует, но закатывает свой единственный глаз, намекая: «Мог бы и покороче! Зачем этот цирк?», на что Джейк несомненно бы ответил: «Однозначно нет».

В тот момент воздух будто сгущается, становится плотнее, вязче. Ощущение, что сама Вселенная замерла в ожидании, прислушиваясь к каждому звуку. Напряжённая, судорожная тишина, полная тайных механизмов, вращающихся в глубине реальности.

Джейк замирает. Сердце бьётся в груди с лёгким запаздыванием. Он оглядывается, ожидая чего-то... не зная, чего именно.

Чуда?

Но ничего не происходит.

Реальность остаётся такой же твёрдой, как бетон, неподатливой, как древний исполин, укоренившийся в самом фундаменте бытия.

Всё тот же свет умывальника. Всё тот же слабый гул в трубах. Всё то же зеркало перед ним.

И всё же...

Что-то не так.

Зеркало смотрит на него с едва уловимой усмешкой, будто знает больше, чем хочет показать.

«Ну, — думает он, — в данной ситуации, по моему мнению, если происходящее не протекает в реальном времени, и мои физические координаты не изменяются в направлении Лос–Анджелеса, это может указывать на два варианта: либо предстоящее событие уже на подходе, либо Вселенная, вероятно, обратила внимание на мою личность среди остальных индивидов в толпе. Подождём и посмотрим, что Вселенная собирается мне предложить.»

Джейк входит на кухню, его шаги гулко отдаются в тишине дома. Он машинально совершает ритуал дезинфекции стола — быстрые, выверенные движения. Затем опускается на стул, спина напряжённая, взгляд сосредоточенный.

Миссис Харпер, в своём неизменном безупречном виде — волосы собраны в аккуратный пучок, фартук выглажен до хрустящей белизны — ставит перед ним тарелку. Горячая яичница пахнет свежей зеленью, подрумяненные ломтики помидоров искрятся от капель масла.

— Приятного аппетита, мастер Джейк. Где вы вчера были весь день? Я пришла чуть позже десяти часов и вас не обнаружила.

Джейк на секунду замирает, но не подаёт виду.

— Разумеется, с самого утра я отправился в храм знаний, иначе известный как библиотека. Очевидно, что процесс обогащения интеллектуального потенциала потребовал значительно больше времени, чем предполагалось изначально. — произносит он с уверенностью, сам удивляясь, как легко ложь срывается с его губ. — Простыми словами: зачитался.

— Надеюсь, время было потрачено не зря? — миссис Харпер поджимает губы, всматриваясь в него с тем самым взглядом, от которого не укроется ни одна пылинка в доме.

— О, безусловно, — Джейк едва не давится кусочком омлета, когда в памяти вспыхивает образ разъярённого кошачьего легиона. Если когда-нибудь будут экранизировать его жизнь, этот эпизод вполне может войти в список «самых абсурдных побегов в истории».

Миссис Харпер замечает кольцо на его руке. Её глаза на мгновение сужаются.

— Какое необычное украшение, — замечает она, склонив голову. — Откуда оно у вас?

Джейк чувствует, как его спина холодеет, словно из комнаты внезапно исчез весь воздух.

— Этот предмет, несомненно, представляет собой дар... — он делает паузу, надеясь, что этого объяснения будет достаточно, а затем спешит сменить тему. — Миссис Гретта, с учётом текущего объёма бытовых задач, ваше присутствие здесь сегодня является, скажем так, слегка избыточным. Моё предложение сугубо рационального характера: зачем тратить рабочие часы на рутинный контроль пустого дома? Мне необходимо остаться в уединении, провести ревизию мыслительных процессов и, возможно, приблизиться к осознанию смыслов бытия.

— Нет, мой мальчик, — голос её обволакивает, но под шёлком проскальзывает сталь. — Я нахожу работу везде, где она нужна.

Она поправляет складку на фартуке, будто таким движением расставляет точки над «i».

— И к тому же, ты ведь знаешь, я работаю в этом доме с того самого дня, как сюда переехали твои родители. За всё это время ни у кого не возникало претензий к моему распорядку. Моё время — с шести утра до пяти вечера, исключая выходные. Так зачем мне уходить, если тебя всё равно нет дома?

Джейк ощущает, как в груди разгорается глухая ярость. Она поднимается изнутри, медленно, как вулканическая магма, ищущая выход.

— В таком случае, — его голос становится холоднее февральского утра, — я просто обращусь к материнскому авторитету с предложением пересмотреть данный режим на период каникул. Это будет крайне интересный эксперимент по реформированию устоявшихся трудовых традиций.

Он резко встаёт, стул отъезжает назад с глухим скрежетом. Его пальцы сжимаются в кулаки, будто он готов обрушить эту злость на весь мир.

— Впрочем, оставим дискуссию. Если вопрос в том, кто покинет дом первым, то позвольте продемонстрировать вам образец проактивного поведения! — он театрально встаёт, сдерживая желание эффектно хлопнуть дверью (ведь это было бы излишне драматично).

Его шаги гулко звучат в коридоре, дверь в холл открывается и захлопывается.

Миссис Харпер остаётся стоять на месте, с выражением лёгкого недоумения, будто не до конца понимая, что именно только что произошло. Но в её глазах нет страха — только задумчивость.

Она смотрит на пустое место, где только что сидел мальчик, и едва заметно качает головой.