Пропасть

— Ты будешь делать все, что я тебе скажу.

Но начиналось все, конечно, совсем иначе.

Он говорил красивые слова, дарил неплохие подарки и мог часами слушать жалобы Маши на жизнь, каждый раз убеждая бедную девочку в том, что он ее всецело понимает. Но понимать он ее, естественно, вообще не мог. Только делать вид.

Маше было четырнадцать. Она была бледной, худой и не очень высокого роста девочкой со светлыми волосами чуть ниже плеч. Ребенком, если говорить одним словом. Самым обычным ребенком.

Родителей у нее не было. Нет, до двенадцати лет они у нее, как и у всех обычных детей, были. Но потом что-то пошло не так. Папа куда-то ушел и не вернулся. Мама повесилась. Особенно хорошо Маша запомнила, как брат доставал ее из петли. Мерзкое зрелище. А такие всегда надолго в память въедаются.

Брат... Да, стоит отдать ему должное. Он о Маше заботился. Пытался, по крайней мере. Иногда пропадал на несколько суток, не объясняя причин, но всегда возвращался, пусть иногда и с пустыми руками и разбитым лицом. Но возвращался. Это главное.

Маша его, конечно, очень любила. Обожала. Но он ее обожания не разделял. Всегда был занят своими делами, которые ему почему-то каждый раз оказывались важнее.

Дела у него были опасные. Лез туда, куда не стоило бы, рисковал жизнью своей и сестры, но убеждал всех вокруг и себя самого в том, что трудится на благо народа и будущего поколения. Бред. Ничего подобного. Обычный сумасшедший юноша, думающий, что сможет изменить мир.

Но сейчас не об этом. До этого безумца мы ещё дойдем. Сейчас займёмся безумцем гораздо более страшным.

Если говорить честно и быстро, то внимания и любви Маше не хватало. Да ей всего не хватало. Как любви, так и банальной еды. Поэтому она страшно удивилась, когда милиционер, назвавшийся Никитой, сначала приютил ее и не дал замёрзнуть на морозе, а потом ещё и вкусно накормил. Он показался ей богом.

Богом он не был.

Впрочем, Машу это не волновало. Для нее он оставался высшим из всех возможных на земле существ.

Сначала он просто кормил ее. Мелочь, казалось бы, а так важно... Только благодаря этому бедная девочка не умирала с голоду, пока ее нерадивый старший брат, единственный из оставшихся у нее родственников, пытался изменить мир и неделями не возвращался домой, кажется, напрочь забывая о существовании у него сестры.

Потом он начал ее слушать. Нет, он не делал это за каким-то занятием, не ставил ее на второй план... Он сидел напротив, держал ее за руки и слушал так внимательно, как только мог, запоминая, кажется, каждое ее слово. А она говорила, говорила и плакала. Ребенок. Что с нее взять?

Говорят, что дети иногда рано взрослеют. Может, так оно и есть. Лицом они взрослые. Ведут себя соответствующе. Но в душе-то они все ещё дети. Маленькие, хрупкие, слабые, ищущие опоры и поддержки...

И сначала Никита даже ей был. Опорой и поддержкой. Казался ей, по крайней мере. Старательно делал вид. Стоит отметить, что актером он был отличным. Маша верила.

По ней одной судить, конечно, будет странно. Девочка, изголодавшаяся по любви и заботе, наивно цепляющаяся за каждого прохожего... С чего бы ей ему не верить?

Когда заботой и вкусной едой Маша насытилась, в ход пошли и остальные ее слабости. Если раньше она ходила в школу в уродливой ободранной куртке и валенках, чего безумно стеснялась, то теперь на ногах у нее были красивые черные сапоги, а вместо старой куртки — очень даже приличного вида дублёнка. Одноклассницы удивлялись, откуда у девочки, с трудом находящей деньги на еду, вдруг появились такие роскошные вещи, но ничего не говорили. Всем в округе было ясно, что за девчонкой стоит что-то страшное. Только ей самой неведомо было.

Вещи он, как неоднократно повторял, давал безвозмездно. В подарок. Просто так. Поначалу Маша боялась, но вскоре привыкла. Никита был хорошим. С чего бы он стал над ней издеваться?

Проблема заключалась в другом. У Маши все ещё был брат. Он, пусть и редко возвращающийся домой, был крайне внимателен к мелочам. Обновки и румяные щеки он не заметить не мог. От нынешнего вида сестры его, наверное, хватил бы приступ. И она об этом знала. Поэтому и прятала вещи по шкафам так, чтобы он не увидел и задергивала шторы днем, чтобы ее лицо выглядело таким же бледным, как и прежде, в полумраке комнаты.

Брата она нежно звала Санечкой и очень его любила. Настолько, что посвящать в свои тайны не хотела. А Никита... Ну, он просил держать все в тайне. И подарки, и свое существование в ее жизни. Маша плохо понимала, зачем она должна это делать, но слушалась. Хорошие девочки со старшими не спорят.

Впрочем, долго скрывать свою тайну у нее не получилось. Сначала Саша открыл окно, свет из которого обнажил румянец на лице Маши. Потом он вышел из комнаты, держа в руках пару новеньких и блестящих туфель. Тихо спросил, стоя в дверях:

— Маша, это твое?

Она замялась. Он стоял перед ней, весь такой бледный, серый от усталости, до ужаса похудевший от нехватки еды, ожидая ответа и держа в руках сияющие в солнечных лучах туфли, никак не вписывающиеся в эту картину. Пробормотала, сама не понимая, зачем это говорит:

— Санечка, мне подарили.

— Кто, Маш? — спросил он с горькой усмешкой, стоя на месте. — Кто подарил? Машенька, солнце мое, ты понимаешь, сколько эти туфли стоят? Кто ж пятнадцатилетней девочке такие подарки делает, в наше-то время?

Маша неловко улыбнулась, опустила глаза и промямлила:

— Санечка, он хороший. Он очень добрый. Он...

— Дура! — воскликнул вдруг Саша, со всей дури швырнув туфли на пол так, что у одной из них отлетел каблук. — Идиотка, Маш, дура ты, идиотка! Нет у нас хороших! Все плохие, Машенька, все плохие, нет хороших! Я плохой, ты плохая, все плохие, нет у нас хороших, нет!

Она завизжала. Брат ее тогда вообще не волновал. Только туфли. Бедные, несчастные туфли...

Маша бросилась к туфлям, одиноко лежащим на полу. Попыталась сцепить подошву с отлетевшим каблуком, но ничего не вышло. После пары неудачных попыток она заревела, подняв глаза на брата:

— Ты испортил его подарок! Ты испортил подарок, его подарок, ты испортил!.. Саша, как ты мог, как же ты мог, Саша, это же подарок, он же мне подарил...

Он смотрел на нее сверху вниз. В его взгляде мешалось все, что только может испытывать человек, но особенно выделялось одно: сожаление. О чем он сожалел? Не о сломанных туфлях, конечно. О другом. О настоящем. А девочка ревела...

— Тебе обидно, что твоей сестре подарки делают, а не тебе? В тебе зависть проснулась, Саш? Жалко тебе, да, что это мне дорогие вещи дарят, а не тебе? Жалко?

О, нет. Он не жалел для сестры ничего. Просто она не могла этого понять. В силу возраста и своего неокрепшего ума.

— Маш, во что ты ввязалась? — спросил брат, снова вернувшись к прежнему тону. — Я же просил...

— Много чего ты просил! — воскликнула девочка, поднимаясь с пола. — Просил, просил... Так был бы рядом! Был бы рядом, Сань! И не нужно было бы просить!

Его как ледяной водой окатили. Он на секунду замер в оцепенении, а потом отшатнулся от сестры так, будто вместо нее на него смотрела сама смерть. А Маша шептала:

— Рядом, рядом... Ты никогда рядом не был... Боже мой, он убьет меня, надо склеить, убьет, если узнает, что я сломала...

Убивать он ее пока не собирался. При первой же встрече заявил, что ничего страшного в этом нет. И туфли, значит, были плохие. И следующие будут гораздо лучше. Но она все равно боялась.

Про брата Маша, ясное дело, ему не рассказала. Его бы он убил. Несомненно. Он никому Машу обижать не позволял. И не только обижать. Он даже пальцем ее коснуться не разрешал. И сам не касался. До определенного момента.

Люди привыкают ко всему. И к мнимой роскоши Маша привыкла. Она, конечно, очень старалась широко улыбаться, когда Никита дарил ей очередную красивую, но бестолковую уже вещь, но того огня в ее глазах уже не было. И он это, естественно, замечал. Может, потому он и решил, что пришла пора переходить на вещи куда более страшные, чем туфли и одежки...

Маше ещё не исполнилось и шестнадцати, когда он впервые позволил себе в открытую коснуться ее груди рукой. А может, это было и не впервые. Но она только тогда заметила. Заметила его взгляд, заметила прикосновения.

У нее все внутри скрутило от отвращения, природу которого она совершенно не понимала. Ей пришлось приложить огромные усилия, чтобы не вырваться из его рук в ту же секунду. Он, очевидно, это заметил, но виду не подал. Только скользнул рукой чуть глубже, под вырез на майке, явно наслаждаясь бессилием девочки и своим над ней превосходством.

Маша стиснула зубы и не шелохнулась.

На следующий день она натянула на себя старенький, растянутый во все стороны и очень потёртый свитер, полностью закрывающий грудь и даже горло. В нем она и появилась перед Никитой.

Он окинул ее ледяным взглядом и констатировал:

— Тебе не идёт.

Она сжалась, снова не понимая, чего так боится. Подняла глаза на мужчину и робко переспросила:

— Не идёт?

— Маша, — демонстративно вздохнул он, показывая свое недовольство сложившейся ситуацией, — я дарил тебе столько красивых вещей. У тебя прелестная фигурка. Зачем ты носишь этот уродливый и растянутый кусок ткани? Тебе не идёт. Сними.

Она виновато опустила глаза. Почти выдавила из себя слова:

— Прости. Я сейчас переоденусь.

Попыталась было встать, чтобы уйти в комнату, но он ее остановил. Аккуратно, одним движением руки. Большего ему и не требовалось. Театрально улыбнулся, заставляя девочку сжаться ещё сильнее.

— Маша, я попросил тебя снять это, а не переодеться.

— Что?

Он снова улыбнулся. Подцепил пальцем край свитера и медленно потянул его наверх, обнажая сначала живот, а потом ребра девочки.

Ее трясло, но она не двигалась с места. Ждала. Покорно ждала, пока мужчина закончит и отойдет. А он улыбался, улыбался и поднимал одежду все выше...

Маша сорвалась лишь тогда, когда вот-вот должна была обнажиться ее грудь. Она прижала к ней дрожащие руки, пытаясь спрятаться. Сжалась. Сжалась, но не спряталась. Он всё ещё ее видел. Он всё ещё видел её полуобнажённое тело, дрожащее от ужаса и холода одновременно. Он видел, смотрел и улыбался.

— Ты красивая, Маша. Не надо носить это дерьмо. Что, прячешь свою красоту для кого-то другого? Неужели я не заслуживаю видеть тебя красивой? Я ведь столько всего для тебя делаю, Маш...

Ее било крупной дрожью.

— Прости меня, ради Бога, прости... Я так не буду больше. Я...

Он резко переменился в лице. В его глазах вдруг появилась жалость. Жалость, какая появляется во взгляде людей, когда они видят бездомных, больных и голодных котят. Жалость, какая бывает к животным. Не к людям.

— Машенька, ну чего ты плачешь? — заговорил он уже совсем другим голосом. — Конечно, ты так больше не будешь, конечно...

Тем вечером Машенька не уснула.

Сначала она рыдала в туалете, включив при этом воду, чтобы ее не было слышно. У нее появилась даже безумная мысль, которую она тут же отбросила. Уйти она никак не могла. Да и зачем, думалось ей, уходить? Все не так уж и плохо. Надо просто привыкнуть.

Поздно ночью вернулся брат. Ему Маша ещё много времени назад соврала о том, что со своим "дарителем подарков" уже не встречается, предъявив все свои сфальсифицированные доказательства. Поверил он или нет — одному богу известно. Но каждый раз, когда он приходил, Маша старательно делала вид, что у нее ничего не меняется. Ради чего? Она и сама не знала. Помнила просто, какая истерика у него случалась всякий раз, когда он видел очередную вещь, связанную с этим человеком. Он без остановки повторял, что четырнадцать, пятнадцать, да даже шестнадцать — это слишком мало, чтобы дарить девочке такие подарки. И что несут они совсем не тот смысл, какой Маша в них видит.

Саша даже грозился убить "этого ублюдка". Маша его не понимала. В ее глазах он был полным идиотом.

Сейчас ей хотелось обо всем рассказать, но ей почему-то подумалось, что Саня обязательно попадет в неприятности, если свяжется с Никитой. Она вдохнула, выдохнула и вместо тысячи слов о том, как ей страшно... Улыбнулась.

Они почти всю ночь пили чай. Холодный, остывший и ужасно невкусный. Маша смотрела куда-то в пустоту. Саша смотрел на нее. Сначала он собирался просто молчать, но не выдержал. Спросил:

— Маш, все нормально?

Вопрос дурацкий. Люди на него никогда не отвечают честно.

Она вздрогнула. Подняла глаза на брата. Кивнула, слегка улыбнувшись:

— Конечно.

Он собирался было что-то добавить, но почему-то не стал. Промолчал. Отодвинул от себя чашку, подвинул рюмку и плеснул в нее водки из бутылки. Залпом выпил. Поморщился. Посмотрел на сестру ещё раз, а потом тихо сказал:

— Я тебя потерял.

Она даже не взглянула на него. Ей было не до этого.

— Я, — продолжал он, — злился на мать за то, что она тебя на меня оставила. Не хотел с ребенком возиться. Теперь хочу. Понял, что важнее тебя у меня никого нет и не будет. А поздно уже. Я все упустил.

— Ага, — тихо кивнула Маша.

Честно? Нет, поздно не было. Маша давилась желанием броситься ему на шею, расплакаться, сказать, что очень сильно его любит и попросить помочь и спасти. И ей даже не было обидно, что Саша раньше исчезал, уходил надолго и очень часто, бросая ее на произвол судьбы. Она бы все ему простила. Нет, она ему уже все простила.

— Маш, если что-то не так... Ты только скажи. Если тебя кто-то обижает...

— Нет, — отрезала она. — Нет, меня не обижают. Я в полном порядке. Кончай пить.

Он ее не послушал. Налил себе ещё. Снова выпил. Помолчал несколько минут, а потом слабо, хрипло и как-то очень не в своей манере попросил:

— Прости меня, Маш.

Она вздохнула. Повернулась.

— Хватит. Проспись.

Он не умолкал.

— Прости.

— Сань, хватит, — повторила Маша. — Не за что извиняться. Мы все не святые. Ты важные дела делал.

— Нет ничего важнее семьи.

— Сань, ты не был обязан...

— Ты не виновата, что у нас такие родители. Зачем я тебя бросил...

— Никто меня не бросал. Хватит пить. Ты сходишь с ума.

— Маш...

Маша не выдержала. Поднялась со стула. Одним движением вырвала бутылку из рук брата и убрала ее в сторону. Он застыл. Она колебалась несколько секунд, а потом наклонилась к нему, крепко обняла за шею, уткнулась носом в плечо и зарыдала так громко и отчаянно, как только могла. Все, что ему оставалось — обнять ее в ответ, прижать к себе и тихо гладить по волосам, не задавая никаких вопросов и не предпринимая каких-либо действий.

Шел пятый час утра. Светало.

Они не сказали друг другу ни слова. Хотели, но не смогли. Не получилось.

С того дня Маша больше в глаза брату не смотрела. И этот невкусный чай не пила. Пыталась выбросить из головы эту странную ночь. Она не хотела думать и не хотела помнить о его нежных объятиях, о его теплых руках, о его плече, к которому почему-то было так приятно прижиматься...

Теперь от объятий Никиты ее тошнило. Она начала замечать какую-то странную разницу между обычными жестами заботы и любви и поступками Никиты, но все ещё плохо понимала, чем именно они друг от друга отличаются и почему к Саше хочется быть ближе, а от Никиты бежать.

Смахивая все на собственную глупость, Маша продолжала убеждать себя в том, что Никита не делает ничего плохого. Он обнимал ее, она сжималась от необъяснимого ужаса, но не сдвигалась с места.

На какое-то время он снова стал добрым, нежным и внимательным, начал дарить подарки, которые, к слову, стоили гораздо больше, чем прежние. Маша уже даже успела поверить в то, что сама себе внушила, что что-то не так.

А потом всё вернулось на круги своя. Чудеса кончились.

Он прижал ее к постели, раздел и сначала покрыл все ее тело своими мерзкими поцелуями и прикосновениями, а потом сделал что-то, о чем Маше ещё толком даже не рассказывали. Она запомнила и уяснила лишь то, что это было адски больно и до жути отвратительно. И то, что кровь текла.

Он надругался над шестнадцатилетней девочкой. Она этого не понимала. Она даже не знала, каким словом можно назвать то, что с ней сделали. Рыдала в ванной, царапая ногтями свою грудь, к которой он с таким омерзительным желанием прикасался, боялась закрывать глаза, потому что не хотела вспоминать, но все ещё не понимала, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Снова и снова убеждала себя в том, что так и должно быть. Говорила, что должна отплатить ему за то, что он когда-то спас ей жизнь. Ревела. Раздирала кожу до крови, пытаясь смыть его грязные поцелуи. Боролась с желанием отыскать брата и рассказать ему обо всем. Терпела дальше.

Брат нашелся сам. Пришел на следующий день. Маша почти решилась ему все рассказать, но заметила, что что-то не так. Саша был какой-то серый, болезненный и с трудом держался на ногах. И она решила, что ему, наверное, сейчас гораздо хуже. И промолчала. Снова.

Он снова пил. Будто нет на свете других решений проблем... Маша злилась, но ничего не говорила. Давно поняла, что от ее слов смысла нет и не будет.

А Саша говорил. Он всегда начинал говорить, когда выпивал. И даже обнять мог. А без водки был ледяной глыбой. Чудеса...

Маша его не слушала. Он опять говорил что-то о семье, о матери, об отце, извинялся, а она не слушала. Ей как-то не до этого было. Мама, папа, детство... Оно все в прошлом было. А сейчас у Маши все болело, ныло и горело. И ни о чем другом она думать не могла.

Он говорил. Она смотрела в стену. Очнулась лишь тогда, когда услышала рыдания. Дёрнулась, повернулась и увидела брата, ревущего в обнимку с бутылкой. Посмотрела на него с минуту молча, а потом прошептала:

— Санечка, ну ты чего...

И ей вдруг стало его так жалко, что она даже ненадолго забыла о том, что у нее все болит и ноет. Она никогда его слез не выносила. Всегда спешила обнять, утешить и сказать, что все будет хорошо.

Сейчас ей в это слабо верилось. Нет, ей вообще не верилось, потому что она знала, что ничего уже хорошо не будет. Но Саша плакал... А если Саша плакал, то она должна была сказать, что все будет хорошо. По-другому не работало.

Он поднял глаза. Посмотрел на нее стеклянным взглядом, а потом вдруг заявил:

— Я тебя люблю, Маш. Я...

— Сань, не надо.

Она поежилась. Никогда не любила слушать исповеди выпивших людей. И отца, и брата.

— Маша, скажи мне, пожалуйста, скажи, что у тебя все хорошо, я так переживаю...

— Сань.

Она посмотрела ему в глаза. Пьяный, пустой взгляд. Опять.

— Послушай, Саша, — начала было Маша, — у меня все...

И замолчала.

— Что-то случилось, Маш? Что-то случилось? Что происходит? Ты такая бледная, такая худая, такая уставшая, у тебя глаза заплаканные, тебе же плохо, да, у тебя что-то случилось...

— Саня, тише.

— Ты врёшь! Зачем ты мне врешь? Я же могу тебе помочь, ну расскажи мне, расскажи!.. Я все сделаю!

Сначала она подумала, что он говорит правду. Снова захотела заговорить, расплакаться... Потом ее сковал ужас. Никак нельзя было подставить под удар Сашу. Только не Сашу...

— Сань, — умоляюще попросила она, — успокойся. У меня все хорошо.

— Нет, — отрезал он, — скажи правду.

— У меня все хорошо, — повторила она дрожащим голосом, — хорошо все.

— Бред. Скажи честно.

Маша сжалась.

— Саша, я тебя боюсь. Мне страшно. Не говори со мной, когда ты пьян, мне страшно!

Он посмотрел на нее своими стеклянными глазами, покачал головой и вздохнул, наливая себе ещё водки:

— Не тех боишься. Не меня надо бояться, ясно?

— Я боюсь, — повторила она. — Я тебя боюсь.

— Маш, я тебя никогда в жизни не трогал и не трону, с чего ты взяла...

— Я боюсь, — завизжала она, — мне страшно!

Саша поднялся. Бледный, худой, зареванный... Он всё ещё с трудом держался на ногах. Маша это видела. Хотела подойти, обнять, поддержать и помочь дойти до комнаты, но липкий страх был сильнее. Она не сдвинулась с места.

Саша сделал один шаг. Второй. Маша отошла и вжалась в угол. Ей казалось, что он идёт на нее, что он обязательно что-нибудь сделает...

Но он прошел мимо. Прошел, подошёл к двери, тихо открыл ее, вышел в подъезд и аккуратно дверь за собой закрыл. Ещё несколько секунд Маша слышала его медленные шаги по лестнице. Потом они исчезли.

Он не появлялся около недели. Все эти дни бедная девочка мучилась догадками и дрожала от страха за брата. Ей почему-то казалось, что он непременно умрет.

А Никита появлялся. Каждый день приходил и повторял с девочкой все то же, что и в первый раз. Только она уже не пыталась сопротивляться и лежала пластом, даже не открывая глаз. Лежала, молчала, кусала губу от нестерпимой боли и отчаянно пыталась понять, каким словом можно назвать то, что причиняет ей столько проблем.

Каждый раз она находила на постели лужицу крови, каждый раз ее пугалась и каждый раз тщетно пыталась отстирать испачканную простыню. Она начинала догадываться, что крови тут быть не должно, но все ещё понятия не имела, кому она об этом может рассказать и кто ей может помочь. Если ей вообще можно было как-то помочь.

Однажды она решилась. Пораскинула мозгами и решила, что об этом стоит рассказать женщине. Не брату. Брат не поймет, да и в неприятности попадет... А женщина поймет. Наверное. Должна понять. Только не взрослая. Она обязательно будет ругаться. А ругань ни к чему...

Ее выбор пал на одноклассницу, сидевшую с ней за одной партой. К учительнице подойти было слишком страшно. Она долго собиралась с силами, долго искала подходящие слова, а потом пролепетала почти неслышно, указывая рукой на низ живота:

— Ань, а что делать, если кровь... Она, ну... Кровь идёт?..

Одноклассница повернулась. Слегка улыбнулась, махнула рукой и заверила:

— Это нормально. Тебе не рассказывали?

Маша качнула головой. Хотела было замолчать, но не смогла. Добавила:

— Мне очень больно.

— Бывает, — вздохнула та. — Надо терпеть. Потом перестанет.

Маша сжалась. Замолчала. Больше ничего не говорила.

Выхода не было.

И она мучилась, бедная, истекала кровью и рыдала от боли, но никому об этом не рассказывала. Хотела, но не могла. Не знала слов. Боялась показаться сумасшедшей. Терпела...

Саша стал возвращаться гораздо чаще. И каждый раз Маша порывалась что-то ему рассказать, объяснить, попросить о помощи, но вовремя вспоминала о том, что не должна ввязывать его во все это. И молчала.

Саня то и дело странно косился на нее, но ничего не говорил. Она вымученно улыбалась ему в ответ и тоже ничего не говорила. Так проходили их редкие моменты, проведенные вместе.

Кровь идти не переставала. Напротив, с каждым разом становилось ее только больше, а терпеть становилось все сложнее. Хотелось кричать, но не получалось. Голос пропадал. Оставалось только молча плакать.

Никита это замечал. И явно этому не радовался. С каждым разом в его действиях появлялось все больше агрессии, а былой любви уже было не видать. Вся его мнимая нежность и забота куда-то исчезли. Осталась только злость.

А Маше было больно. Больно, страшно и почему-то мерзко. Она пыталась отмыться, но тщетно. Следы его рук и губ давно въелись в ее кожу и уходить не желали. А она их видела, чувствовала, замечала... И терпеть не могла.

Дождавшись того дня, когда Саня снова останется дома, Маша взяла кухонный нож, поточила его о дно тарелки и заперлась с ним в ванной. Постояла у зеркала, непонятно зачем распустила волосы и села на край ванны.

И ей почему-то показалось, что сейчас она спасет себя от всех несчастий. И от боли, и от Никиты, и от никак не отмывающейся грязи.

Она специально ждала того дня, когда брат окажется дома. Она хотела, чтобы он нашел ее первой. Чтобы забрал, спас, не дал сделать ей больно ещё раз...

Нож был острым. Резанул больно и кроваво. Маша сжалась от ноющей и горящей одновременно боли в руке, снова занесла нож и разрезала кожу во второй раз. Собиралась повторить это ещё разок, но не смогла. Нож со звоном выскользнул из руки. Дотянуться до него она уже не смогла.

В голове было как-то мутно и пусто. Может, поэтому Маша и не заметила, как с грохотом упала на пол, как стремительно была выбита дверь в ванную комнату после пары безуспешных попыток достучаться и как брат, ругаясь благим матом через каждое слово, останавливал ей кровь.

Она то и дело проваливалась в сон, потом просыпалась на пару минут, приподнималась на здоровой руке, пытаясь понять, какое сейчас время суток, а потом падала обратно. Единственное, что оставалось неизменным — бесконечные шаги Саши по комнате. Маша слышала их даже сквозь сон.

А Саня от нее не отходил. Все сидел и ходил рядом, ужасно боясь оставить ее без присмотра. Ему казалось, что случится что-нибудь страшное, если он уйдет хоть на минуту. И отчасти он был прав. Только думать об этом стоило раньше.

Маша проснулась поздним вечером следующего дня. В глаза брату смотреть было стыдно. Ещё хуже стало, когда он начал спрашивать о ее самочувствии. А потом он спросил, что случилось. И у Маши внутри все рухнуло. Все, на что ее хватило — короткое:

— Я просто устала.

Он ей не поверил. И, о боже, сделал то, чего никогда не делал прежде. Он задал вопрос ещё раз. Ему было не плевать.

— А от чего ты устала, Маш? Что случилось?

— Я просто устала, — монотонно повторила она, — я просто устала.

— Маш, пожалуйста.

— Я просто устала.

— Не ври. Скажи мне правду. Скажи мне правду, это могло тебя убить, понимаешь, оно могло тебя убить! А ты молчишь и врешь...

Маша встрепенулась. Саша ждал, что она ему ответит, но она лишь спросила как-то взволновано:

— Сань, сколько времени?

Он мог не понять, но не мог не почувствовать, что что-то тут неладно. Не ответил. Она повторила:

— Саня, сколько сейчас времени?

— Кого-то ждёшь? — вздохнул он, поднимаясь на ноги. — Время позднее. Это кто ж к тебе в такую темень приходит? И что вы, прости меня, ночью делаете? Неужто уроки?

— Саня, — истерично вскрикнула Маша, совершенно не желая его слушать, — который час?

— Одиннадцатый, — процедил он.

Маша тут же подскочила с постели и ринулась к зеркалу, едва не рухнув на пол по пути. Нервно вцепилась пальцами в волосы, стараясь их распутать и причесать. Бросилась к шкафу, достала оттуда самую откровенную вещь, какую только могла, натянула ее поверх майки, потом вспомнила, что это так не работает и побежала в ванную, чтобы переодеться. Саша лишь молча за этим наблюдал.

Она выбежала из ванной. Взору Саши предстала какая-то другая, незнакомая ему сестра. Ей ужасно не подходило это дурацкое платье, но она зачем-то его надевала. Оно не закрывало ей ровным счётом ничего, оно ей не шло, не нравилось, но она его надевала...

— Маша.

Она вздрогнула. Обернулась. Саша смотрел на нее. Его лицо приобрело вдруг какой-то мертвенно бледный оттенок, а глаза остекленели. Он застыл, словно каменная статуя. И лишь только смотрел на сестру.

— Сань, уходи.

Он приподнял бровь.

— Это моя квартира и я никуда отсюда не уйду.

Машу трясло крупной дрожью. Она повторила:

— Санечка, ради бога, уйди.

Он не сдвинулся с места.

— Нет.

— Тогда уйду я, — всплеснула руками Маша, — тогда уйду я!

— Нет, — снова отрезал он. — Поздно. Темно. Холодно. Опасно. Ты никуда не пойдешь.

Маша была на грани истерики.

— Умоляю, отпусти меня, я уйду... Или ты уйди, Сашенька, Санечка, пожалуйста, уйди, ну уйди ненадолго, я тебе все объясню потом, я тебя умоляю, уйди!.. Тебе нельзя оставаться, понимаешь, нельзя тебе оставаться, я тебе все расскажу, ты только уйди!

Он всё ещё стоял на том же месте. В свете луны из окна его лицо казалось ещё белее.

— Я узнаю этот почерк.

Маша замерла. Побледнела. Отшатнулась. Саша продолжал. Срывался.

— Туфли на каблуке четырнадцатилетней девочке... Шлюшье платье для шестнадцатилетней... Маша, твою ж налево! Твою мать, Господи, Господи Боже! Сукин сын, убить надо, убью, Господи, убью... Боже мой! Маша, Господи...

Она ужаснулась. Завизжала:

— Санечка, нет! Нет, нельзя! Нельзя убивать! Тебе нельзя с ним встречаться, он... Страшный человек, нельзя тебе!

Саша ее не слышал. Все продолжал о своем. И уже даже не смотрел Маше в глаза. Только постепенно оседал на пол от шока.

— Идиот, идиот я, сука, родная сестра, ребенок, а я проглядел.... Сестра... Сестра родная... Моя девочка, моя сестра... Упустил, не проследил, поверил... Сука, Господи, какой же я идиот...

А она все умоляла:

— Сашенька, уйди, пожалуйста, мой хороший, мой любимый, пожалуйста, уйди, тебе надо уйти...

Он никуда не ушел. Как и она.

Она собиралась плюнуть на все и уйти, но Саша, державшийся за сердце, покоя ей не давал. И она осталась. Осталась с ним. Выбрала его. Вроде.

Ночью он снова пил. Заливал в себя очередную порцию водки, несколько минут смотрел в стену и продолжал пить дальше.

Днём он спал. Ночью проснулся. Собирался снова напиться, но Машина рука, все ещё перевязанная бинтом, забрала у него бутылку, а потом крепко обняла его за шею.

Он осторожно отстранился от нее. Отошёл. Вернулся с новым бинтом. Молча, не задавая ни одного вопроса, снял с ее руки старую повязку, внимательно рассмотрел ее раны и с какой-то излишней аккуратностью вперемешку с нежностью завязал новую. Маша не сопротивлялась.

Через окно пробивались первые лучи восходящего солнца.

Каждый день Маша боялась, что к ней наведается Никита, но он не появлялся. А она понять не могла, что от этого чувствует. Быть может, все было лишь затишьем перед бурей...

Саша с ней не говорил. И ничего не делал. Абсолютно. Не писал свои важные статейки, не пил, не уходил из дома. Просто лежал на диване и смотрел в потолок. И внешне изменился так, будто за эти несколько дней повзрослел лет на двадцать.

Маша ему тоже ничего не говорила. Только смотрела на него, неподвижно лежащего, из своего угла. И плакала. Молча и без слез, но плакала.

Полежав несколько дней, он все же заставил себя встать, зачем-то навёл идеальную чистоту в квартире и даже привел себя в порядок. А Маша не сдвинулась с места.

Все эти несколько дней она жалась в угол. Боялась. Пряталась. Ей казалось, что стоит ей только пошевелиться, двинуться, и Никита увидит ее и найдет, а потом заставит ответить за такие выходки.

И он нашел. Но из угла она не выходила.

За несколько дней у Маши в голове вдруг сложилась картинка. Она резко поняла, что без Никиты ей живётся гораздо лучше, что приносит ей он только боль и за спасение свое она ему платить не должна. Но было уже как-то поздно.

Она долго думала, сидя в своем углу, а потом тихо сказала, обращаясь к брату:

— Сань, я тебе все расскажу.

И рассказала. Про все. И про спасение, и про первые подарки, и про боль, за ними пришедшую...

Она никак не могла объяснить, что он с ней делал. Путалась в словах, пыталась собрать их в единую кучу, ошибалась. Ей удалось объяснить лишь то, что сначала она оставалась без одежды, а потом на постели появлялась кровь и было это все очень больно. И этого было достаточно.

Она никогда не видела, чтобы он плакал, перед этим не выпивши. Никогда не видела, сколько, оказывается, у него на лице меняется эмоций. Никогда не замечала, как трудно ему смотреть ей в глаза.

Саша даже не обещал его убить. Просто молча переваривал услышанное. Ему явно было над чем подумать.

А Маше полегчало. Теперь она была не одна. Ей так казалось.

И жизнь, кажется, стала налаживаться. Теперь Саша все знал. Никита не появлялся. Маша больше не истекала кровью. И порезы на руке зажили. Только шрамы жуткие остались. Но что эти шрамы, когда все остальное было хорошо?

И Саня больше не исчезал на несколько суток. Старался быть рядом. Заботился. Оберегал. Помогал. Делал все то, о чем Маша так сильно мечтала все эти годы.

Боль, конечно, никуда не делась. Притупилась, но не исчезла. И страх, безумный страх, граничащий с паранойей, только набирал обороты. Маша не выходила из дома, не подходила к окну, не включала свет по вечерам и почти не вылезала из своей комнаты. Силуэт Никиты чудился ей везде и всегда, а по ночам ей и вовсе казалось, что он стоит рядом и смотрит на нее. Сначала она пыталась это терпеть. А потом заревела и позвала Саню, как звала много лет назад.

Раньше он спасал ее от монстров под кроватью. Теперь, увы, кошмары изменились. И монстры были уже не те. Только Маша их боялась по-прежнему. И Саня ее от них спасал, хоть сам и не видел. Старался.

Она засыпала, держа его за руку и положив голову ему на колени, ненадолго прячась от своих кошмаров за ним, а утром возвращалась к ним снова. Так она прожила один день, второй, неделю, месяц...

И подумала, что все закончилось.

Откуда ей было знать, что все только начинается?

Она всерьез поверила в то, что про Никиту можно забыть, когда в замочную скважину двери квартиры вдруг почему-то вошёл ключ. Маша точно никого не ждала, но подумала, что Саша вернулся пораньше. Успокоила себя этой мыслью.

Дверь открылась. Потом тихо закрылась. И с первого же шага Маша поняла, что это не Саня.

Сначала ей захотелось забиться обратно в угол, спрятаться и заплакать. А потом она поняла, что в этом больше нет никакого смысла. И осталась сидеть за столом. Осталась сидеть за столом в своем растянутом свитере, с дурацким растрёпанным хвостиком из светлых волос и с чашкой теплого чая в руках.

Но очень пожалела о том, что когда-то поддалась и дала ему ключ.

Он прошел в кухню. Без приглашения опустился на стул напротив, слегка улыбнулся и поинтересовался:

— Машенька, почему ты так плохо выглядишь? Я помнил тебя красивее.

Ей это не понравилось. Очень. Но лицо ее оставалось спокойным. Лишь губы, прикрытые чашкой, подрагивали. Она тихо ответила:

— Я думала, ты меня любишь. Разве с такого приветствия начинают разговор после долгой разлуки, когда любят?

Он не шелохнулся.

— Понимаешь, Машенька, мы не в ванильных книжках о любви, которые ты, наверное, с охотой читаешь. А в реальности любовь... Она другая. То, что я забочусь о твоём внешнем виде — высшее проявление моей любви. Ты должна быть благодарна. Я увидел в тебе красоту.

Машу затошнило. Она крепче сжала чашку, натянуто улыбнулась и проговорила:

— Ты даже не спросил, как я себя чувствую. После всего того, через что мне пришлось пройти...

Он приподнял бровь, вынуждая Машу договорить. Она замялась. Не договорила. Ей все ещё было трудно подобрать слова. Саша ей, конечно, все рассказал и объяснил, пусть и сделал это с большим для себя трудом, но Маше, к подобным терминам не привыкшей, было тяжело. Никиту это порадовало. Он потребовал:

— Налей мне чаю. Разве я не твой гость?

Она покачала головой:

— Нет. Налей себе сам.

На секунду он побледнел от злости. Потом усмехнулся. Чаю не налил. Спросил, тяжело вздыхая:

— После всего, что я для тебя сделал...

Маша поставила чашку на стол. Поднялась со стула. Без единого объяснения ушла в комнату, а вернулась оттуда уже с горой подарков, среди которых были и туфли, и платья, и золотые украшения, и даже шубка... Бросила эту всю кучу к его ногам, нервно улыбнулась и сказала:

— Спасибо. Забирай. Хотела выбросить, но раз ты вернулся... Это твое. Забери. Теперь я тебе ничего не должна.

Она отошла и села обратно. Он небрежно отодвинул вещи ногой и уже почти истерично улыбнулся:

— Ты серьезно?

Она молча кивнула. Сделала ещё один глоток чая. Поставила чашку на стол, ещё раз кивнула и пояснила:

— Спасибо, что спас мне жизнь. Честно. Спасибо. Но мне кажется, что я уже заплатила за это сполна. И не кажется ли тебе, что девочка в шестнадцать... Ну, не должна делать такие вещи?

Он переспросил:

— Это какие?

Она снова замялась. До побелевших костяшек сжала чашку. Вымолвила:

— Такие. Ты знаешь.

Он повел плечами:

— Нет, я не знаю. Объясни.

— Ну, — пробормотала она, — ты...

— Что? Что, Машенька? Скажи громче, я тебя не слышу.

— Ты не должен был делать этого со мной.

— Чего, — не унимался он, — чего я не должен был делать? Расскажи, Маша!

Она подскочила. Выпрямилась. Чашка полетела на пол и со звоном разлетелась, оказавшись в лужице остывшего чая.

— Ты не должен был заставлять меня раздеваться, не должен был трогать, не должен был целовать, не должен был делать больно! Не должен был, слышишь, не должен был, так нельзя, ты же из милиции, ты же...

— Тише.

Она замолчала.

— Машенька, что ты собираешься делать? Всем рассказать? Ну, допустим, расскажешь ты. А что ты расскажешь? Ну кто тебе поверит, а? Кто поверит девочке-сиротке? И что ты им, самое главное, можешь сказать? Что я тебя целовал? Думаешь, тебе поверят? А если проверят, Маша, ты думаешь, они что-то сделают? Ты думаешь, что кто-то возьмётся копать под меня? Ты знаешь, кто я такой? Понимаешь, что у меня на пути вставать опасно? Понимаешь, а как же, ты же умная девочка... Помалкивай, Машенька, пока не поздно. Пока не слишком поздно...

Она вдруг ляпнула, перед этим не подумавши:

— У меня Саня есть. Я не одна, у меня Саня. И он мне верит, слышишь, он мне верит! Он знает, что я говорю правду.

Никита расплылся в улыбке:

— Саня есть, говоришь?

Она кивнула. Тут же испугалась. Поняла, что кивать не стоило. Замерла на месте. Он продолжил:

— И что, Маша? Ну кто он? Кто он, Саня твой? Твой Саня, напоминаю, бросал тебя одну, маленькую девочку, и убегал по своим делам, не возвращался по много дней. Ну что он тебе хорошего сделал, а? Больше меня он тебе хорошего сделал? Больше? Да ну, Машенька, я тебе не верю. Он ведь тебя на верную смерть обрекал! А ты его любишь. А я тебя спас, Маша, я тебе жизнь спас, а ты со мной так разговариваешь.

Она сжалась от ужаса. Вжалась в стул. Ничего не ответила.

— Боишься, что я его убью?

Она помотала головой. Да. Боялась.

— Ты будешь делать все, что я тебе скажу. И он не пострадает. Ты же знаешь, я слово держу...

— Нет, — процедила она. — Нет, я не буду.

Он рассвирепел. Его лицо исказилось от злости. Прежде Маша его таким не видела.

— Тебе Саню не жалко?

Она побледнела. Вдохнула. Сжала кулаки под столом. Выдохнула:

— Нет, не жалко. Он же сделал мне столько плохого, ты сам сказал, что он сделал мне много плохого! Мне только себя сейчас жалко.

Врала она неплохо, но дрожащие губы ее выдавали с головой. Саню ей было жалко. И она уже тысячу раз пожалела, что вообще упомянула его в разговоре.

Никита поднялся с места и с размаху ударил Машу по лицу. Она отшатнулась, зацепилась ногой за стул, приложилась головой об стену и упала на пол между столом и стулом. Перестала шевелиться на какие-то несколько секунд. Потом попыталась подняться, но в глазах все плыло. Не смогла. Застонала от боли, прижала руку к ушибленному месту и замерла, услышав звук открывающейся двери.

— Маша, дверь закрывать не учили? — раздалось из прихожей.

Она ничего не смогла ответить. Продолжила лежать ничком. В ушах звенело, мысли путались, голова плыла и болела. Тошнило.

— Маша, ты живая там? — снова раздался голос Саши. — Почему молчишь?

Сквозь звон в ушах она услышала его шаги. Напрягалась, снова попыталась подняться и снова потерпела неудачу. Он зашёл на кухню, ахнул... А потом, кажется, сцепился с Никитой. Но этого Маша не видела.

Было громко. Громко и не очень долго. Потом стало тихо. Почти тихо. Только хрипы и кашель тишину нарушали.

Маша с трудом приподнялась на локтях. Открыла глаза сквозь адскую боль. Прищурилась, но ничего не увидела за темными кругами, плывущими перед глазами. Попробовала ещё раз. Получилось.

Свет, бьющий в глаза, не давал ей разобрать, что происходит. Она видела только два мужских силуэта. Руки одного были крепко сжаты на шее второго. И она с уверенностью могла сказать, кто из них был кем.

Маша вскрикнула, попутно пытаясь подняться на ноги:

— Саня, не убивай!

Он обернулся. Посмотрел на сестру. Только сильнее сжал пальцы.

Она не видела его лица, но ей почему-то показалось, что он улыбается. Может, оно и впрямь ей показалось, а может, так оно и было...

Поняв, что останавливаться Саша не собирается, Маша собрала все свои оставшиеся силы в кулак, вцепилась в край стола и подтянулась, вставая на ноги. Ее шатало. Ноги подкашивались. Она умоляюще попросила:

— Саня, не убивай, ты не убийца, убери от него руки, Саня, убери руки! Не надо!

Он ослабил хватку. Повернулся к Маше. Собирался что-то ей сказать, но этого не сделал. Одной секунды промедления с лихвой хватило для того, чтобы кухонный нож проткнул его горло насквозь.

Маша застыла на месте и больше не нашла в себе сил пошевелиться. Только стояла, держась рукой за угол стола. И смотрела. Раньше ей никогда не доводилось наблюдать за тем, как умирают люди.

Ей хотелось позвать на помощь или хотя бы просто подойти к брату, но сделать этого она не могла. И отвести глаза не могла. Смотрела. Задыхалась.

Она не обращала внимания на Никиту, судорожно втягивающего воздух и поднимающегося на ноги. Ей было уже даже не страшно. И не больно. Голова не болела. Только дышать было трудно, только Саня, лежащий на полу в луже собственной крови, не давал ей покоя...

Она пришла в себя только тогда, когда он полностью затих и перестал шевелиться. Если ещё минуту назад ей было слышно, как он захлёбывается кровью, то сейчас ничего не было. Только тишина. Звенящая и пронзительная тишина. И Маша вдруг заревела:

— Санечка!

Этот вопль, наверное, слышал весь подъезд. Но никто и не подумал заглянуть. Вечно в этой квартире какая-то чертовщина творилась и никто в это влезать не хотел.

Маша с трудом оторвала взгляд от тела брата. Посмотрела на Никиту. Ужаснулась.

Впервые в его глазах она видела страх.

Он заметил ее взгляд. Прикусил губу, всплеснул руками и нервно пробормотал:

— Он сам виноват.

Маша смотрела на него не отрываясь. У нее тряслись руки, дрожали губы и подгибались коленки. Она с трудом сдерживала истерику.

— Сам?

— Какая, к черту, разница, Маша? Сам! Самоубийство, вот что! Кто в наше время так убивается, боже ж ты мой... Да насрать, сам он, сам! Не я это!

Машу трясло крупной дрожью.

— Самоубийство? Самоубийство, серьёзно? Самоубийство?

С каждым новым повторением этого слова Маша все больше срывалась на истерику.

— Самоубийство, Никит? Воткнул себе нож... Нож, сука... В шею? Сам? Сам воткнул себе нож в шею посередине кухни и на глазах у младшей сестры? Ты издеваешься, скажи мне, ты издеваешься? Признайся, скажи, что это ты, скажи, что ты его убил, скажи!

Он тут же снова похолодел. Выпрямился. Натянул спокойное выражение лица. Отрезал:

— Самоубийство. Запомнила? Заикнешься кому-нибудь о том, что это я — закончишь также. Сейчас я тебя не трону, люблю ведь...

Маша молчала. Не двигалась. Беззвучно рыдала.

— Ты запомнила, Маша? Что случилось?

Она истерично улыбнулась.

— Я все равно всем расскажу.

— Маш, — вздохнул он, — ты же не хочешь лечь рядом с ним?

Она покачала головой:

— Я лягу, не переживай. Мне терять нечего. Саню ты у меня уже забрал. Я раньше молчала, за него боялась... А теперь мне за кого бояться? Я всем всё расскажу.

— Дура, — ответил он и двинулся в сторону прихожей. — Вот надо было так близко ко мне встать, а? Теперь вся одежда в крови. Маша, принеси что-нибудь переодеться!

Она тихо кивнула:

— Сейчас.

И ушла в комнату.

Села на кровать, обхватила голову руками и яростно начала что-то придумывать. Через минуту поднялась, прошлась по кругу, постояла на месте и зацепилась взглядом за мамину стеклянную вазу. Подошла. Взяла в руки. Вздохнула. Вышла из комнаты.

Маша была бледной, худой и не очень высокого роста девочкой со светлыми волосами чуть ниже плеч...

Она тихо, почти незаметно подошла к Никите. Он стоял к ней спиной, старательно, почти фанатично оттирая кровь с руки. Подняла вазу, занесла ее над его головой...

И ударила. Со всей силы ударила его по голове вазой, которую мама всегда просила беречь. Ударила второй раз, ударила третий, четвертый, пятый, а ваза все никак не разбивалась...

Она била его так сильно и так ожесточенно, что даже не заметила, как он оказался на полу. Ей было плевать. Она наносила удар за ударом и рыдала:

— Ты все у меня забрал, Санечку забрал, жизнь мою забрал! Ненавижу тебя, сволочь, ненавижу, слышишь ты меня? Я всем расскажу, я им все расскажу, они все и всё узнают, узнают, какой ты ублюдок, узнают!..

Ваза разлетелась на куски после почти тридцати ударов. И даже тогда Маша не успокоилась.

Она била его до последнего осколка. Била, пока последний кусочек стекла не выпал из ее рук. Била, пока весь пол в прихожей не оказался испачкан кровью.

А потом пришла в себя.

Он был мёртв. Она стояла над ним, вся окровавленная. Ваза, разбитая на кучу осколков, валялась по всему полу. Снова воцарилась тишина, которую нарушали только рыдания Маши.

После нескольких минут стояния над трупом Маша вздрогнула, словно что-то вдруг поняла, а потом бросилась в ванную. Открыла воду. Принялась отмывать кровь с рук.

А после этого... После этого она нерешительно зашла на кухню, встала в дверном проёме и расплакалась ещё сильнее.

— Санечка, Боже...

Подойти к нему она не решилась. Только смотрела на него от двери и плакала, плакала...

Когда стало совсем невмоготу, она осторожно, еле ступая, обошла лужу крови, дотянулась до бутылки водки на столе, ухватила ее пальцами и поспешно вышла из кухни. Больше она туда не вернулась.

Маша зашла в свою комнату. Она оставалась единственным местом, где всё ещё не было крови. Где ей, по крайней мере, не пахло.

Она забилась в свой угол, открыла бутылку и приложилась губами к горлышку. Вкуса она не чувствовала. Просто глотала. Так делал дедушка, так делал папа, так делал Саня...

Маша сидела долго. И уже даже не плакала. Просто думала, что ей теперь делать. Думала, но все никак не могла придумать.

А потом встала. Отставила бутылку в сторону. Подошла к окну, отдернула штору, открыла его, забралась на подоконник, развернулась спиной к пустоте и сделала один шаг назад. Второго не последовало. Тишина наступила целиком и полностью. И только чей-то истошный вопль под окном единственный раз ее нарушил.