Глава 28. Мы с ним предатели.

— Она мне не отвечает, — голос Клауса взорвал тишину особняка, как удар грома, так резко и яростно, что стены будто дрогнули. С верхних этажей посыпалась пыль, и в коридорах на мгновение повисла тревожная пауза, словно весь дом задержал дыхание, не решаясь пошевелиться.

Он стоял посреди гостиной, сжимая телефон так сильно, будто и его собирался сломать, если тот посмеет промолчать ещё секунду.

— Но она ведь прочитала сообщение... — Хейли тихо произнесла это, стараясь не спровоцировать вспышку ярости, но напряжение в её голосе было слышно. Она стояла чуть в стороне, руки скрещены на груди, взгляд пристальный, настороженный, будто она пытается заранее подсчитать возможные реакции Клауса.

— Кол сказал, что отошёл буквально на минуту, — вмешалась Ребекка. Её пальцы дрожали, когда она листала чат в телефоне, как будто каждое движение делалось через силу. — И когда вернулся... её там уже не было. Вообще. Никаких следов. Понятия не имею, где она.

В следующую секунду Клаус метнул телефон в стену. Он не бросил — метнул, с такой яростью и силой, что аппарат ударился о камень, разлетелся на две части, и одна половина с глухим стуком отскочила к ножке кресла.

Хейли вздрогнула. В глазах мелькнула тень раздражения.

— Вот чёрт... — глухо пробормотал Клаус, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

— Конечно. Отлично. Опять твоё великолепное самообладание, — бросила Хейли сквозь зубы, закатив глаза. Сухо, без тепла. Не желая оставаться рядом ни секунды больше.

Она развернулась и пошла к коридору. Каблуки громко стучали о пол, каждый шаг — удар по напряжённой тишине дома. Она дошла до своей комнаты, распахнула дверь и хлопнула ею так сильно, будто ставила точку в споре, которого даже не было.

Клаус даже не посмотрел в её сторону. Вся его ярость, вся тревога сконцентрировалась в груди, превращаясь в хищное, тяжёлое чувство, от которого хотелось рвать стены.

— Мы уезжаем, — бросил он.

Ребекка уже спешила за ним — быстрыми шагами, будто торопилась догнать собственные мысли. Они вышли через парадную дверь, и утренний воздух показался слишком холодным, слишком резким, словно подчеркивал тревогу, которая витала в воздухе.

Клаус сел за руль. Левая рука легла на руль, правая нервно постукивала по панели, будто он пытался удержать себя от того, чтобы не разнести весь особняк в поисках ответа.

Ребекка села рядом, почти сразу включила телефон и начала набирать номер снова. И снова. И снова. Каждый гудок, каждый отказ связи заставлял её дыхание становиться всё чаще.

Клаус нажал на газ. Машина сорвалась вперёд. Шины вскрикнули о гравий, взбросив мелкие камни, как искры.

— Возьми трубку... ну же, возьми... — шептала Ребекка, словно молитву, которая не была услышана.

Телефон в её руке вибрировал, экран освещал её бледное лицо, но ответа не было. Только глухая, холодная пустота на другом конце линии.

Клаус стиснул руль. Руки дрожали не от страха — от ярости. От того, что он не контролирует ситуацию. От того, что кто-то посмел исчезнуть из-под его взгляда.

Дорога тянулась вперёд, а тишина в салоне становилась густой и липкой, как туман перед бурей.

Ребекка выдохнула, но не остановилась. Она звонила снова. И снова. И снова.

Но ответом ей оставалась лишь тишина.

Тревожная. Предвещающая беду. Тишина, которая не бывает случайной.

                                *******Почему я не отвечала?Ответ был прост.

Я тонула в объятиях Кассиэля на продавленном матрасе, найденном в пыльной заброшке. Наши тела были близки до невозможности, дыхание смешивалось, удары сердца теряли счет. Каждое прикосновение было как тонкая игла, пронизывающая меня одновременно удовольствием и болью.

У меня было две цели, словно две стороны одной медали: первая — умилостивить его, приручить зверя, разглядеть в нем слабое место; вторая — вернуть Клауса. Безумного от ревности, одержимого мной. Это была моя тайная, навязчивая идея, скрытая под маской страсти. Я, как паук, плела свою сеть, уверенная в успехе, ощущая сладкую власть над собственными играми и над чужими желаниями.

Когда рука Кассиэля скользнула к краю моих трусиков, я замерла, чувствуя, как каждое движение приближает меня к черте, на которой меркнут все мысли о безопасности и контроля.

Его пальцы скользнули под резинку моих трусиков, и ткань, словно опавший лепесток, упала к щиколоткам. Замок лифчика поддался почти мгновенно, и освобожденная грудь вздохнула полной грудью. Отбросив кружево в сторону, он одним движением перевернул меня на живот. Его ладони, невесомо коснувшись бедер, слегка раздвинули мои ноги, и тихий стон сорвался с моих губ, подобно птице, выпущенной на волю.

*******После худшего секса в моей жизни прошла целая ночь. Ночь, которую я провела не спя — просто лежа, глядя в потолок, чувствуя, как по коже будто бегают мурашки от чужого прикосновения, которое я всё ещё никак не могла стряхнуть. Когда рассвело, я просто встала, молча нашла раскиданную по полу одежду, натянула на себя, даже не утруждая попытками привести себя в порядок. Волосы спутаны, губы чуть припухшие, тело ломит, будто я дралась, а не... это.

Я поднялась, посмотрела на него — он сидел, полуобнажённый, опираясь о стену, с таким видом, будто победил в каком-то идиотском состязании. Лёгкая усмешка тронула его губы. Ни капли сожаления, ни тени смущения. Как будто прошлой ночью ничего не произошло. Как будто я — очередная галочка в чужом списке.

На моём лице не было и тени радости. Лишь пустота и отсутствие какого-либо желания продолжать это нелепое представление.

— И что теперь? — спросила я, голос прозвучал более ровно, чем я ожидала.

Кассиэль тихо усмехнулся. Легко, почти лениво. Потом протянул мне телефон — свой, мой, я даже не успела рассмотреть — и сказал:

— Удачи, Кэтрин.

И ушёл. Просто встал, натянул штаны, прошёл мимо меня, не оглянувшись. Дверь хлопнула, и тишина вернулась, густая, давящая.

Серьёзно? Вот так вот... просто? Без объяснений, без пафоса, без попыток оправдаться? Он что... правда пытался просто затащить меня в постель? Сущий бред. Абсолютно идиотский, унизительный, ничтожный бред.

Я сжала зубы, пытаясь проглотить подступающее раздражение, и вышла вслед за ним. Лестница была заброшена, ступени скрипели под моими ногами, поднимая пыль, будто это место давно умерло и больше никого не ждало внутри. Выйдя наружу, я на секунду ослепла от утреннего света — а затем опешила.

У обочины стояла машина Клауса. Его машина. А сам он — прислонившись к двери, руки в карманах, лицо каменное. Будто стоял и ждал меня — но выражение его было таким, что меня передёрнуло.

Я не успела ничего спросить. Просто подошла и обняла его — инстинктивно, как всегда. Как будто это и правда могло что-то исправить, вернуть на место, заменить пустоту ночью. Но он... не обнял в ответ. Даже не шелохнулся.

Только тогда я отстранилась, не понимая, что происходит, глядя ему в лицо, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию.

— В чём дело? — спросила тихо.

Он не ответил. Просто открыл дверь машины, коротким кивком обозначая, чтобы я садилась. Движение было резким, чужим. Я всё равно села — потому что выбора, казалось, уже нет. Он обошёл машину, сел за руль и молча завёл двигатель. Мотор взревел, колёса сорвались с места — и мы поехали.

Минут пятнадцать — бесконечно тягучие, тяжёлые пятнадцать минут — мы ехали в полной тишине. Ни одного взгляда, ни одного вздоха, который бы не звенел в этом молчании, будто стекло вот-вот треснет. Я чувствовала, как он сжимает руль, как напряжение исходит от него, пульсируя, почти ударяя по мне.

Наконец, не выдержав, я выдохнула:

— Долго будешь играть в молчанку?

Он сорвался мгновенно. Резко протянул мне телефон — свой, тот самый. Жест был грубым, почти броском.

Я взяла. Разблокировала.

Первое, что я увидела — это себя. Себя и Кассиэля. Целующихся так, будто пытались друг друга уничтожить. Разорвать. Поглотить. Фото, видео — я не сразу поняла, что именно смотрю. Но картинка была слишком чёткой, слишком бесстыдной.

Да и не только это... Тени, движения, фрагменты кожи — всё предательски ясно.

На секунду мне стало нечем дышать.

С одной стороны — где-то глубоко, очень глубоко — мелькнула крошечная, жалкая искра удовлетворения: Клаус ревновал. Он ревновал меня. Но вместе с этим по спине прошёл ледяной холодок, который не позволял этому ощущению задержаться надолго.

Его голос был тихим, но каждая фраза — будто удар:

— Ты со всеми ради выгоды трахаешься?

И в этот момент внутри меня что-то хрустнуло — тонко, болезненно и окончательно.

— Клаус, я... — попыталась прошептать я, но он перебил.

— Прекрати уже, это глупо.

Это слово — простое, холодное, обесценивающее всё разом — больно врезалось в грудь. И я не выдержала. Воздух сорвался с лёгких, превращаясь в крик.

— Глупо? Это глупо?! — голос дрогнул, но стал громче, чем я хотела. — Глупо бросать меня в Париже из-за одной ссоры, а потом идти к той, из-за которой эта ссора и началась! Вот что глупо!

Машина дёрнулась — он сильнее нажал на газ. Скорость возросла, мотор застонал, будто реагируя на наше напряжение. Клаус смотрел вперёд, даже не моргнув, будто я была только фоновым шумом, который он решил не слушать.

Я стиснула зубы, пальцы вцепились в край сиденья, но я продолжила, хлеща словами как ударами:

— Игнорируешь, потому что знаешь, что я права.

В тот же миг он сорвался — так резко, будто внутри него что-то наконец лопнуло.

— Ты приезжаешь в мой город, устраиваешь сцену ревности и «любви» ко мне, а потом трахаешься с кем попало?! — Его голос был громче ревущего двигателя. — Я что, должен тебя по головке погладить?!

Я резко повернулась к нему, почти вдавившись плечом в спинку сиденья.

— Я даже слушать тебя не хочу! — выкрикнула я, чувствуя, как в глазах начинает жечь.

Он ударил ладонью по рулю — металлический звук разнёсся по салону, будто выстрел.

— Прекрасно! — крикнул он. — Тогда замолкни!

Но я не могла. Внутри всё было слишком натянуто, слишком горячо, словно кто-то поджёг фитиль.

Вот продолжение — длинное, насыщенное действиями и внутренним надрывом, в твоём стиле:

— Останови машину.

Мой голос прозвучал неожиданно ровно — слишком ровно для того, что творилось внутри. Клаус бросил на меня быстрый взгляд, полный непонимания.

— Что?

Он будто не поверил, что услышал правильно.

— Я сказала, останови машину!

Глуше, резче, громче. Почти приказ. Почти отчаяние.

Он сжал руль так, что кожа на его пальцах побелела, но всё же вывернул его к обочине. Машина резко притормозила, покачнув нас обоих. Двигатель ещё рычал под капотом, но уже без движения.

Клаус был настолько зол, что не удосужился даже взглянуть на меня толком. Ни малейшего намёка на сомнение, на то, чтобы удержать, объясниться, успокоить. Его ярость была такой плотной, что казалось — воздух в салоне стал вязким.

Ему было плевать — останусь ли я на другом конце города, доберусь или нет. Плевать, что я стою здесь, дрожащая от переполняющих эмоций. Плевать, что между нами прямо сейчас разрывается что-то важное.

Я открыла дверь. Холодный воздух ударил в лицо, будто пощёчина. Я вышла, не оглядываясь, потому что знала — он этого не ждёт. И не хочет.

Дверь громко хлопнула за моей спиной.

Клаус нажал на газ так резко, что колёса взвизгнули по асфальту. Машина сорвалась вперёд и умчалась прочь, будто убегала от меня.

Первой реакцией были слёзы. Они пришли молниеносно — горячие, солёные, отчаянные. Не просто слёзы злости — слёзы бессилия. Они затуманивали всё перед глазами, стекали по щекам, смешивались с холодным ветром, заставляя меня всхлипывать в полной тишине пустынной улицы.

Я стояла одна, среди домов, среди чужого города, с пульсирующей болью в висках и колотящимся сердцем. Мир вокруг казался нерезким, будто размылся, став сценой из фильмов, где героиню покидают, а она играет свою роль — трагичную, непрекрасную, настоящую.

Вторая реакция — ненависть.Не к нему.К себе.

Клаус мог злиться, кричать, уезжать — он всегда был таким. Он имел право на гнев, право на отчуждение, право на свой грёбаный характер.

А вот я...Я снова позволила себе разрушиться ради него.Я снова сделала всё неправильно.Снова проглотила, сдержала, а потом вылила всё в крик, когда уже поздно.

Ненависть к самой себе росла медленно, но верно, будто яд впрыскивался в кровь. Я сжала руки в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Губы дрожали, ноги подкашивались, но я стояла.

Ночь прошла, утро началось, а я...я оставалась всё той же — уткнувшейся в чужую любовь, которую сама не умею удержать.

Пустая улица была холодной. Сырой. Противной.Я чувствовала себя именно такой же.

                               ********Ребекка привезла меня домой; за окнами давно сгущалась ночь, вязкая и глухая, словно сама пыталась спрятать меня от всего, что происходило в голове. Я тихо попросила отвезти меня к себе — куда угодно, лишь бы не сюда, — но она лишь покачала головой, будто отрезала: в таком состоянии она меня одну не оставит.

Мы пересекли порог особняка Майклсонов, и тишина внутри была почти давящей, слишком знакомой и слишком холодной. Кол появился из полумрака, будто вырос из тени, и сразу же обнял меня, крепко, тепло, так, как люди пытаются удержать кого-то от распада. Но я не смогла ответить — руки просто висели вдоль тела, будто принадлежали не мне. Он понял. Понял слишком быстро. Отстранился почти незаметно, с тихим выдохом, в котором было больше усталости, чем упрёка.

— Поговорим завтра, — произнёс он едва слышно, словно боялся задеть меня лишним словом.

Я лишь кивнула, и он растворился в коридоре, оставив за собой лёгкий запах древесины и магии.

— Пойдём в комнату, — мягко сказала Ребекка.

Мы двинулись вверх по лестнице, шаг за шагом, и каждый шаг отдавался тяжестью под рёбрами.

Но на полпути я остановилась. Замерла так резко, что Ребекка почти столкнулась со мной.

Из кабинета Клауса доносились звуки — глухие, прерывистые, слишком живые для ночного особняка. Словно кто-то дышал слишком быстро, слишком жадно.

Что-то холодное скользнуло по позвоночнику, и я подошла ближе, медленно, будто в вязком сне. Дверь была приоткрыта — совсем немного, но достаточно.

Я посмотрела внутрь.

И дыхание сорвалось.

Там, в полутьме кабинета, среди разбросанных по столу холстов и книг, были Клаус и Хейли. Они целовались так яростно, так отчаянно, будто могли раствориться друг в друге прямо сейчас. Его руки лежали на её талии, её пальцы тонули в его волосах. Никаких сомнений. Никаких оговорок.

То, чего я не ожидала увидеть никогда. То, к чему я не была готова ни в каком состоянии.

Мир будто на мгновение пошёл трещинами, и воздух стал слишком густым, чтобы дышать.

В этот момент я поняла.

«Мы с ним предатели,и всегда ими были.»