Глава 27. Игра так игра.

Кол.Имя сорвалось с губ почти так же резко, как шаги — я едва успела вдохнуть, прежде чем бросилась вперёд, обхватывая его руками. Тело помнило эту близость лучше памяти: знакомая крепость плеч, тепло, чуть резковатое дыхание у моего уха. Мы не виделись больше десяти лет, и всё во мне дрогнуло, будто смягчаясь после долгой зимы.

Он улыбнулся — тихо, почти виновато — и притянул меня к себе ещё крепче. Его губы легко коснулись моего виска, едва-едва, как случайный штрих прошлого, которого я уже и не ждала. И только когда я отстранилась, позволяя воздуху снова вернуться между нами, он выдохнул, будто собирая слова, и всё же произнёс их.

- Ты так неожиданно позвонила.В голосе — удивление, но мягкое, не колючее.

Я лишь усмехнулась, коротко, почти по-детски.

— Я скучала.

Движение в его лице замерло буквально на секунду — словно эти слова коснулись чего-то глубже, чем он готов был показать. Потом уголки губ едва заметно дрогнули, и тишина растянулась между нами, гладкая и тянущаяся, будто мы могли бы стоять так бесконечно, просто впиваясь взглядами друг в друга, пытаясь наверстать годы.

Но именно в такие моменты появляется Клаус — всегда слишком вовремя или слишком не вовремя. Хлопок в ладони, резкий, как щелчок хлыста.

— Похоже на сцену из мелодрамы.

Кол тихо рассмеялся, и звук этот окончательно рассеял сгустившуюся вокруг нас тишину. Братья подошли друг к другу — шаг настороженный, но уверенный. Я на мгновение задержала дыхание, ожидая вспышки, привычного напряжения между ними... но оно не возникло.

Они просто обнялись. Прочно, по-мужски, с коротким похлопыванием по спине — как будто эти жесты могли сшить обратно годы, которые были вырваны из их жизни.

— Мне тебя не хватало, брат, — произнёс Клаус.

Я едва заметно подняла брови, но промолчала. Иногда молчание — единственная возможность не спугнуть хрупкое, редкое мгновение, когда между двумя людьми вдруг становится теплее.

Через час мы уже сидели в гостиной Майклсонов — просторной, но почему-то давящей, будто стены сами прислушивались к каждому нашему слову. Воздух стоял неподвижно, и даже огонь в камине потрескивал слишком тихо, словно и он опасался нарушить наш разговор. Кол сидел на краю дивана, локти упёрты в колени, взгляд блуждающий, как у человека, который пытается уложить в голове слишком много информации за слишком короткое время.

Он слушал, почти не мигая, затем медленно обвел взглядом нас обоих — меня и Клауса — и, нахмурившись, выдохнул:

— Я не понял только одно. Почему мы не можем просто вырвать ему сердце?

Мы с Клаусом одновременно тяжело выдохнули, будто этот вопрос был уже не первым — и точно не последним. Клаус опустил голову, потер переносицу пальцами, а я только закрыла глаза на секунду, собираясь с терпением, которого у меня становилось всё меньше.

Нам снова предстояло объяснять.

Я наклонилась вперёд, ладонями упираясь в колени, чтобы сосредоточиться.

— Послушай... тебе не обязательно понимать все детали, — сказала я тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Просто проследи за ним. Узнай, чем он живёт, куда ходит, что ему важно. А остальное я возьму на себя.

Кол резко поднялся на ноги. Его движение было жестким, почти резаным — как выброс ярости, который он пытался держать под контролем.

— Я не позволю тебе идти к нему одной.

Я приготовилась ответить, но Клаус вмешался раньше, один лишь взгляд которого заставил комнату будто бы замереть.

— С ней ничего не случится, — произнёс он спокойно, но тоном, от которого воздух стал холоднее.

Кол обернулся к нему, напряжённый, как натянутая струна.

— Почему это? — спросил он, и в этих трёх словах слышались недоверие, страх и что-то ещё — старшее братское упрямство.

Клаус поднялся медленно, почти лениво, но в его движениях не было ни капли расслабленности. Он сделал шаг вперёд, становясь на одну линию со мной, словно невидимым жестом обозначая границу.

— Потому что я не позволю, — сказал он.

И этого было достаточно. В комнате будто щёлкнул невидимый замок: напряжение не исчезло, но застывшее противостояние чуть смягчилось. Кол, хоть и неохотно, отступил на полшага, но взгляд его оставался тёмным и предельно внимательным.

*******Клаус перехватил меня у лестницы — коротким движением, будто невзначай, но достаточно твёрдо, чтобы я остановилась.

Я подняла взгляд, и он лишь негромко выдохнул:

— Мы можем поговорить?

Я кивнула, не желая, но и не находя в себе сил отказаться. Мы двинулись вдоль коридора, шаги глухо отдавались в стенах, пока не вышли на узкий балкон, где ветер тянул тёплый вечерний воздух, а город шумел внизу ровным, далёким гулом.

Он молча протянул мне сигарету. Я приняла её, прикурила, вдохнула первый едкий дым. Мы стояли бок о бок, будто незнакомцы, каждый на своей стороне этого ветреного пространства. Он тоже закурил, и некоторое время слышалось лишь потрескивание табака и мои собственные неровные вдохи.

Я смотрела в темноту, пока он не нарушил тишину — ровным, почти холодным голосом:

— Когда разберёмся с ним... уедем из Нью-Йорка.

Он говорил о своей семье. Всего лишь несколько слов, но они ударили сильнее ветра. Я прикрыла глаза, будто от слишком яркого света, хотя вокруг давно сгущалась ночь. Сердце забилось быстрее — болезненно, шумно, чуждо.

Мир вокруг будто дрогнул и застыл, оставив нас двоих в неподвижной петле из дыма, ожидания и того, о чём мы оба боялись говорить вслух.

Он подался ко мне ближе — так тихо, что я заметила движение только тогда, когда его рука легла мне под подбородок. Пальцы тёплые, уверенные. Он вынудил меня поднять взгляд, и воздух между нами будто стал плотнее, тяжелее. Я не сопротивлялась, но и не могла говорить. Просто стояла, слушая, как в груди стучит собственное сердце, слишком громко для такой тишины.

Несколько секунд я держала дистанцию, будто ещё могла удержать себя в руках. А потом что-то внутри сорвалось. Я шагнула вперёд резко, почти болезненно, обхватила его руками, вжимаясь лицом в его плечо. Пальцы сжались в ткани его одежды, и слёзы прорвались сами, горячие, бесстыдные.

Он на долю секунды замер — я почувствовала это всем телом: его дыхание сбилось, сердце ударило чаще, будто он был к этому не более готов, чем я. Но затем его руки обвили меня в ответ, медленно, осторожно, словно он боялся сломать мой хрупкий контроль.

Он прижал меня ближе, а я слышала, как у него тёплым эхом отзывается каждый мой всхлип. Его губы коснулись моей шеи — сначала одним коротким, почти нерешительным прикосновением, затем другим, глубже. Он провёл целую дорожку мягких, тягучих поцелуев вдоль чувствительной линии кожи, медленно поднимаясь вверх, будто пытаясь затереть мои слёзы, унять дрожь, собрать меня обратно по частям.

Ветер на балконе стих, и мир будто сузился до двух тел, сплетённых в этой внезапной, тяжёлой близости, где ни слова уже не имели значения.

Вот переработанная, тягучая версия сцены — с акцентом на действия, паузы и эмоциональную тяжесть момента:

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — выдохнула я, едва слышно.

Слова сорвались так близко к его коже, что будто оставили след. И именно тогда он медленно отстранился. Не рывком — будто каждая секунда сопротивлялась этому движению. Его руки скользнули по моим плечам, осторожно, почти бережно, и исчезли, оставив после себя холод, который ударил сильнее ветра.

Расстояние между нами выросло всего на шаг, но ощущалось как пропасть.

Он смотрел на меня недолго — взгляд тяжёлый, усталый, будто внутри него тоже что-то ломалось. Кончики его пальцев дрогнули, словно он хотел снова дотронуться... но не позволил себе.

— Так будет правильно, — произнёс он наконец.

Спокойно. Ровно. Слишком правильно.

И прежде чем я успела хоть как-то вдохнуть, он развернулся и ушёл — быстрым, уверенным шагом, будто боялся, что, если задержится ещё мгновение, больше не сможет.

Дверь балкона тихо закрылась за его спиной, и звук этот прозвучал, как запечатанный приговор. Я осталась стоять одна, чувствуя, как ночной воздух выдувает из меня тепло его прикосновений, а грудь будто стягивает невидимая нить, которую он только что оборвал.

*********Я медленно протянула руку молодому человеку, устроившемуся рядом со мной у стойки. Свет от неоновой вывески скользнул по его скуле, на мгновение выхватывая из тени мягкий контур улыбки.

— Я Кэтрин, — сказала я, натянув вежливо-фальшивую улыбку, отработанную годами.

Парень коротко усмехнулся, тепло, почти лениво, и легко поднёс мою ладонь к своим губам.

— Кассиэль.

В этот момент бармен поставил перед нами два бокала. Янтарная жидкость мягко качнулась, отражая дрожащий свет. Мы подняли стаканы почти одновременно, сделали первый глоток — и какое-то мгновение просто смотрели друг на друга. Со стороны он, наверное, казался милым. Возможно, именно это и настораживало.

— Давно переехал в город? — спросила я, делая ещё один небольшой глоток, позволяя виски согреть горло.

— Я тут живу с детства.

Я едва заметно приподняла бровь, но позволила лицу остаться спокойным. Значит... новый вампир здесь не он, а мы. Забавно.

— Ничего себе, — пробормотала я, скользнув взглядом в сторону.

У дальнего столика, полуутонувший в тени, сидел Кол. Он наблюдал за нами мрачно, раздражённо, словно каждый наш обмен репликами царапал ему по нервам. Его взгляд был таким тяжёлым, что я почти почувствовала его на своей коже.

Бармен вдруг издал странный, резкий писк, будто его перехватило дыхание. Мы оба повернули головы. Из его носа тонкой струйкой потекла кровь, алой каплей сорвавшись на стойку. Он поспешно схватил салфетки, пытаясь остановить кровотечение, а я опустила взгляд, пальцы сами сжались в кулаки. Воздух стал тяжелее, плотнее. Я дышала рывками, грудь будто стянуло изнутри.

Живой запах крови ударил мне в голову — резкий, горячий, слишком яркий.

Я еле удерживалась, чтобы не сорваться, не броситься вперёд, не вцепиться ему в запястье. Казалось, ещё секунда — и сорвусь. Кассиэля же происходящее не тронуло ни на йоту. Он не шелохнулся, не моргнул. И это, странным образом, меня не удивило. С моей проблемой с кровью я жила всю жизнь — слишком многим она пахла слишком громко.

Неожиданно его ладонь легла мне на колено — лёгкое, почти небрежное касание. Я тут же напряглась, но лицо оставалось спокойным.

— Мутит от вида крови? — спросил он с ухмылкой, будто наслаждаясь моей реакцией.

Я лишь коротко кивнула, с трудом удерживая контроль.

В следующее мгновение я резко поднялась.

— Я сейчас, — выдохнула я, и голос получился почти ровным.

Я направилась к уборной, закрыла за собой дверь и наконец позволила себе согнуться, хватаясь за раковину. Воздух в узком помещении был прохладнее — и легче. Я включила воду, умыла лицо, пытаясь поймать хоть какое-то спокойствие.

Руки дрожали, когда я напечатала Колу сообщение:«мне страшно, будь на готове, пожалуйста.»

Но палец не успел нажать отправку — экран мигнул чёрным. Телефон умер.

— Сука... — прошипела я, чувствуя, как снова поднимается паника.

И тут в дверь тихо постучали.

Я распахнула её — и столкнулась взглядом с Кассиэлем.

— Я волновался, — сказал он слишком мягко, почти заботливо. От этого по коже побежали мурашки.

— Не стоит, всё в порядке, — произнесла я, выдавив улыбку.

Но краем глаза заметила пустой столик. Кола больше не было. Сердце болезненно сжалось — куда он делся?

— Пройдёмся? — спросил Кассиэль, глядя на меня чуть внимательнее, чем хотелось бы.

Я кивнула — автоматически, будто чужим телом.

Мы подошли к выходу бара. Дверь скрипнула, впуская ночной воздух. И в тот момент, когда я сделала шаг наружу, мир словно провалился.

Что-то холодное, острое кольнуло меня в шею.Я выдохнула — и рухнула, даже не успев понять, что именно он сделал.

Всё исчезло.

*******— Говори, сука.

Слова резанули воздух почти так же болезненно, как его ладонь — мою щёку. Гул удара расползся по голове, и в глазах на миг потемнело. В заброшенном здании эхом отозвались обломки бетона, а верёвки, пропитанные вербеной, хищно впивались в кожу запястий, не давая даже дёрнуться.

Я отвела взгляд в сторону, глотая металлический вкус во рту. Тишина — единственное, что я могла себе позволить.

— Кто тебя ко мне отправил, а? Отвечай.

Кассиэль склонился ближе, пальцами грубо сжав мой подбородок и заставляя смотреть прямо в его холодные, раздражённые глаза.

Но всё, что я смогла выдавить из себя — хриплое, вымученное:

— Иди к черту.

Его рука снова рассекла мне лицо. Щека загорелась огнём, отдавшись в виски, а он, почти касаясь губами моего уха, процедил:

— Не трахай мне мозг...

Я чувствовала, как от его дыхания по коже пробегает холодный ток. И всё же улыбнулась — чуть, дерзко, вызывающе. Потянулась вперёд, насколько позволяли верёвки, и так же тихо, почти шёпотом, произнесла ему в ответ:

— Ты выглядишь сексуальнее, когда злишься. Тебе говорили об этом?

Продолжаю в том же стиле — мрак, тишина, минимум слов, максимум атмосферного напряжения.

Он хрипло рассмеялся — коротко, низко, будто звук вырвался сам, откуда-то из глубины груди. Смех ещё не успел стихнуть, как в помещении раздался тонкий вибрирующий сигнал.

Мой телефон.Больной, издевательский абсурд — но, похоже, он действительно зарядил его.

Кассиэль склонил голову, разглядывая устройство, лежавшее на старом металлическом столе. Свет экрана мягко подсвечивал его лицо, будто вырезая его черты из тьмы — острые, бесчувственные.

Он протянул руку, неторопливо, будто ему хотелось, чтобы я каждое движение прочувствовала как издевку. Телефон лёг ему в ладонь. Он посмотрел на меня — мельчайшая пауза — и одним движением разблокировал его.Без пароля.

Почти обидно просто.

Экран мигнул. Сообщение.Голосовое.

Кассиэль включил.

Комната наполнилась голосом Клауса — взволнованным, немного хриплым, слишком живым для этого мёртвого пространства:

«Пирс, ты куда пропала? Я переживаю, напиши, как сможешь.»

Слова ударили сильнее, чем любой из ударов ранее.Как будто тесное здание вдруг стало ещё меньше, а воздух — тяжелее.

Я крепко зажмурилась, дыша сквозь сжатые зубы. Это была ошибка. Он увидел это.

И усмехнулся.

Тонко. Холодно. Удовлетворённо.

Он выключил сообщение, но оставил телефон в руке — покручивая, как игрушку, как слабость, которую только что поймал за хвост.

— Ах вот как... — протянул он, глядя не на экран, а на меня. — Значит, кто-то волнуется.

Он сделал шаг ближе, ещё шаг — пока между нами не осталось почти ничего. Телефон он держал так, чтобы я видела имя отправителя. Душил этим видом, давил.

— Может, ответим ему, а? — произнёс он почти лениво, будто речь шла не о том, чтобы разрушить мою жизнь, а просто убить время.

Прежде чем я успела что-то понять, Кассиэль резко дёрнулся вперёд. Верёвки рухнули с моих запястий, обожжённая вербеной кожа вспыхнула болью, будто её полоснули ножом. Свобода была такой внезапной, что тело не послушалось — я застыла, ошарашенная, не до конца веря, что он действительно меня развязал.

И тут же поняла почему.

Он толкнул меня на бетонный пол. Жёстко. До удара коленей, до звона в ушах. Воздух вышибло из груди, ладони скользнули по пыли и холодному цементу.

Кассиэль присел рядом — не слишком близко, но ровно настолько, чтобы я ощущала его присутствие как руку на горле.

Телефон всё ещё был в его руке — экран светился прямо мне в лицо.

— Скинуть ему твоё милое личико? — спросил он, наклоняясь так, чтобы я видела сверху его тень. — Чтобы не переживал.

Он не стал держать телефон в руках — наоборот, аккуратно, почти педантично уложил его на пол, прямо у подножия столба, так, чтобы камера смотрела на нас снизу вверх. Красный индикатор записи мигнул.

Холодная сталь, серый бетон, два силуэта в мёртвом углу заброшенного здания.

Кассиэль выпрямился, снова став выше, массивнее, чем казался минуту назад. Его тень легла на меня, как покрывало. Он наклонился, упёршись рукой в бетон рядом с моим плечом — так близко, что я чувствовала тепло его тела.

— Последний раз спрашиваю... — голос упал ниже, стал опаснее, — кто тебя ко мне отправил?

Он знал, что уже не просто давил — ломал.Он знал, что я знаю, что камера включена.

Он знал всё.

Но я — нет.

Я не знала, что ему ответить.Не знала, спасёт ли ложь.Не знала, ударит ли он снова.Не знала, какой именно минуты он ждёт, чтобы перейти ту угрожающую грань, на которой мы оба стояли.

В голове стучал один-единственный инстинкт: выжить.

И прежде чем я успела обдумать хоть одно слово... тело решило за меня.

Я схватила его за ворот рубашки — резким, почти судорожным движением — и, прежде чем он успел отшатнуться, поцеловала его.

Не нежно.Не красиво.А отчаянно, резко, дерзко.

Поцелуй — как последняя попытка сбить его с курса, выбить почву из-под ног, дать себе секунду. Единственный способ избежать удара, который, я была уверена, он собирался нанести.

Мгновение повисло в воздухе, как рвущийся провод.

Он замер.

Его пальцы, сжавшие бетон, чуть дрогнули.Дыхание ударило мне в губы тёплой волной.

И я поняла, что попала — не в его ловушку, а прямо в его внимание. В то опасное, хищное внимание, которое меня же и погубит.

Он не отстранился.Но и не ответил.

Просто... смотрел.Глаза расширились на долю секунды, будто он пытался понять, что именно я пытаюсь этим выиграть.

Потом уголок его губ медленно — слишком медленно — пополз вверх.

— Значит... вот твой способ спасаться... — прошептал он.

Он не дал мне времени даже вдохнуть.

Одним резким движением Кассиэль поднял меня с пола — будто я ничего не весила, будто всё это было частью давно просчитанного плана. Его пальцы сомкнулись на моём локте, горячие, сильные, лишающие опоры.

Спина стукнулась о холодную стену, шероховатую, покрытую пылью и старой краской. Камера внизу продолжала записывать — красный огонёк тихо мигал, как пульс.

Он не сказал ни слова.Не дал мне ни секунды.Не дал выбора.

Кассиэль наклонился ко мне — и сам поцеловал.

Жёстко.Без разрешения.Без колебаний.

Не поцелуй — захват. Он прижимал меня к стене всей тяжестью тела, губами, ладонями, грудью, словно хотел стереть расстояние между нами до нуля. Его рука легла на мою щёку, но не мягко — пальцы сжали кожу так, будто удерживали меня на месте силой, чтобы я не смела отвернуться.

Его дыхание было горячим, тяжёлым, злым.Поцелуй — быстрым, резким, как удар.Он не искал нежности — он проверял, ломал, подавлял.

Стена за спиной казалась ледяной, он — наоборот, слишком тёплым, почти обжигающим. Верёвки ещё оставляли следы на моих руках, и каждая точка боли лишь усиливала ощущение того, что происходит.

Он целовал глубже, грубее, будто хотел доказать что-то не мне — себе. Или тому Клаусу, чьё имя до сих пор светилось на экране телефона.

Мой затылок ударялся о стену каждый раз, когда он приближал меня к себе. Его вторая рука опустилась к моим рёбрам, удерживая, сжимая, словно проверяя, сколько я выдержу.

И только когда он оторвался — буквально на один вдох — его голос прозвучал у моего уха низко, глухо, опасно:

— Так ты решила играть со мной?

Он провёл губами по моему виску, едва касаясь кожи.

— Как скажешь,Кэтрин.Игра так игра.