Семьянин

Это случилось не так давно, в прошлую среду. Неделю назад, выходит. Я хорошо запомнил, этакое да забыть — кощунство! К ночи дело было, как любят говорить всякие там бумагомараки — смеркалось. Не то что бы темень, но уже близко к тому. Я сидел в бистро на углу Маркса и Энгельса. Кофе пил там, ел понемногу. Смотрел, думал. Так все осточертело: работа эта... Понимаете, работа-то хорошая, я не жалуюсь, но монотонная она... Однотипная... Я как мог оттягивал приход домой: там жена на мозги капает, ребёнок кричит... Девочка у меня, красавица, Олей зовут, годик скоро будет. Милейший ребёнок, но шумный... К чему это я?

А, точно, жена, из-за того что я постоянно опаздываю, уже решила, что я любовницу завёл, но Боже упаси, я же люблю свою кровинушку, я бы не смог ей этакую свинью подложить! Мы говорили с ней, что мне надоело это все, а она все пилит и пилит, добытчик да добытчик... А что ей добывать-то? У ней и образование лучше моего, и мозги еёшные лучше варят, нежели мои. Но она все продолжает: "ты мужчина, ты должен". А сама дома сидит, мучается.Я же вижу, что ей в тягость постоянно дома, она ни с подругами ни ходит, ни в кино-кафе какое... Все дома, да дома, в магазин иногда выйдет, даже одежду она не в центре покупает, торговом, а в интернете заказывает. А я бы и рад и свозить её куда, и дать ей отдохнуть от домашней рутины, и ужин ей приготовить... Но она все продолжает, мол, воспитали её так, и вообще мне видно лучше. Ей, то бишь, лучше видно, мне-то, если ей верить, вообще не видно. Да мне же самому было бы в радость хоть по городу её покатать, хоть самому тот же суп приготовить, черт бы его побрал. Но ей же лучше видно... Сижу, значится, в кафе, ем, пью, думаю, что там обычно люди делают. На пальце кольцо, конечно же, да и конституции я такой, что ко мне не часто кто подходит, так что сижу один, естественно. Сижу один, думаю, значит, о работе, о жене с дочкой. И понимаю, что не моё это все. Давно что-то энтакое назревало, давно мысли были, что не то это все, не... Как это сказать... Не лежит у меня к этому душа, что ли? И женился вроде по любви, и не дурак зелёный был, и дочку хотели, ждали... Но все равно же не то что-то, все равно будто камень на плечах... И гнетёт, и будто на дно тянет, и так тяжело на душе стало... Доел, значится, что я там ел, и пошёл домой. А дома как обычно: жена, дочка, телевизор кричит на всю квартиру, соседи-алкаши за стеной вопят так, что даже дочку мою перекрикивают. Я от ужина отказался, мол, спать хочу, невмоготу уже, а переедать, дескать, наночь не комильфо. Моя-то — хозяюшка отличная, готовит вкусно, убирает чисто, но не лезет в меня уже домашняя еда, только проглочу — она обратно подступает. Я пошёл спать, значится, и утопаю уже в подушке, как чувствую, что дышать мне уже нечем. Поднялся, голову, то бишь, повернул, чтобы не удавиться во сне, а про себя подумал, что что-то новёхонькое испытал. Ну, как сказать, подумал... Краем мозга, что ли, мельком, да и будто не я думал вообще, но думал точно я, я не из этих, не подумайте, не шизик там какой-то. Лежу, засыпаю, и слёзы будто на глаза наворачиваются, снова утонуть в подушке хочется, и, быть может, удавиться ей, чтобы черти копыта об меня не марали, когда час придёт. Отмахнулся я от этих мыслей, открестился и заснул. Наутро все как обычно: дочка спит, жена тоже, телевизор тихонько играет... Видать, моя-то тетёрка его выключить забыла. На мгновение так тепло на душе стало, хорошо, и будто не было вчера, и снова захотелось прийти домой вовремя. Но иду я на кухню, сделать кофе себе... Ну как сделать, кофеварка у нас, видишь ли, "умная", сама тебе кофе нальёт, какое хочешь, только кнопку нужную нажми. Иду мимо гостиной — у нас только в ней телевизор и стоит. Один, зато какой! — и вижу, телевизор-то молчит, не работает. Точнее, работает, но без звука, новости утренние крутит. Там как раз ворошили прошлое, что-то про одиннадцатое сентября, и показали, как самолёт в башню влетел... И всё, и будто не было вот этого всего, что было минуту назад. Мир снова как-то посерел, да и камень на моих плечах только тяжелее стал. Ну, пошёл, значится, я на работу. Я юристом работаю. Не адвокатом, нет, сижу, бумажки перебираю, с девяти до восьми, что называется, и за это мне платят. Прилично платят, но, говорю же, скучно это все, ничего интересного, каждый день одно и то же. Вон у продажников наших — они хоть людей других видят! Новых, интересных... А у нас - одни лишь чувырлы старые да девочки-секретарши по десять штук на каждую из правых рук менеджера по менеджменту. Бедные девочки, за копейки терпят приставания этих скотин... Не от хорошей жизни люди в секретари идут, не дай боже им всем до старости в таком офисе проработать, кофе носить, да "глаз радовать". В восемь, значится, часов... Ну, чуть позжее, на деле, домой всё-таки не хочется, собрал я свои манатки — собирать-то нечего — и ушёл. И снова сел в знакомое бистро. Повар, да и кассиры с официантами, меня знали уже, как ни как, каждый день к ним хожу. Попросил как обычно, и сел за полюбившийся столик у окна. Он всегда пустой в это время, может, его специально для меня оставляют? Да и бистро это не особо популярное, вокруг полно других мест. Вафли там всякие, кофейни, чайные, картофельно-фрийные... Гадость, короче, одна, а тут готовят как себе: порции такие, что за раз не съешь, а напитки наливают от души, пиво всегда холодное, кофе всегда ароматный... Хорошее место, люблю я его. Сижу, значится, пью своё кофе. Или свой... Хрен его пойми уже, каждый говорит на свой лад. Пью, короче, кофе, и смотрю в окно, жду, когда мне поесть принесут. Глазами за прохожими слежу: их не много, всех взглядом проводить успеваю. Когда молодёжь компанией проходит, когда старики прохаживаются, песок растрясывают. Скучно.

Вспомнил, как вчерашней ночью чуть подушкой не удавился. Ощущения вновь нахлынули, дыхание спёрло даже. Огляделся я, чтобы понять, не смотрит ли на меня кто, и будто бы почесаться рукой к шее лезу, а сам тихонечко не неё надавливаю, ладонью у основания, придушиваю себя. Чувствую, что дышать тяжко, но нет больше того... не знаю, как выразиться... волнения? Может даже какого-то трепета. Это было уже, это не ново. Я на своём веку много чего испробовал: и с тарзанкой прыгал, и с парашютом, и с акулами купался по молодости... в клетке, знаешь такое?

За мыслями я и не заметил не только, как мне тарелку принесли, но и как я её опустошил чуть ли не за два движения вилкой. Вроде и ел, и пил, но всё равно какая-то жажда мучит. Не воды хочется, жажда эта скорее... метафорическая, что ли. Какое слово-то вспомнил: метафорическая! Ну, думаю, всё, приехали, горе от ума, видите ли: слова умные вспоминаю и на душе тошно. Судьба-проказница, шалунья... Ну, или как там было.

На чём бишь я остановился? А, так это, не хватало мне чего-то... даже не знаю, чего мне тогда не хватало. Но вот я, понимаешь ли, расплатился с парнишкой-официантом, немного на чай оставил, как за бугром прям, с этим их «сдачи не надо». Пошёл домой.

Иду, значится. И на полпути домой замечаю в маленьком переулке движение какое-то и сдавленные крики какого-то паренька. Ну, волю в кулак и, как социально ответственный гражданин, как можно более зычным голосом крикнул, мол, что происходит и всё ли в порядке. А мне в ответ, шуруй, дескать, дядя, и нехер тебе тут делать. Вглядываюсь я, а там какой-то долговязый парниша прессует другого, помельче. Я вижу, что последний, так сказать, не вывозит, ну и пошёл я своей немаленькой тушей выручать пацана... вцепился дылде в воротник и под дых его стукнул, в кои-то веки армейский опыт пригодился.

Парнишка, которого этот долговязый прижимал, сначала оторопел, а потом дёру дал, только пятки сверкали. Я уже хотел было пойти домой, но что-то дёрнуло меня стукнуть дылду по затылку, пока он согнулся, переводя дух. Бью и будто краем уха слышу, как кто-то меня подначивает. Парнишка упал на живот, и моя нога будто сама со всей дури ударила его по шее, спереди. Он начал что-то хрипеть, хотя черт знает, я уже не уверен, он ли это был. А моя нога так взад-вперёд, взад-вперёд, бьёт его то по животу, то по груди, и со всей силы причём. Сердце стучит в висках, кровь прилила к лицу, ушам, жуть просто, такая ярость меня обуяла, словами не описать. Я нагнулся, перевернул пацана, схватил за ворот футболки и начал бить головой об асфальт, а у самого чуть не слёзы на глаза наворачиваются, будто с каждым ударом и мой камень легче становится, и вся жизнь становится проще...

Бью я его и уже понимаю, что он как-то обмяк, хрип утих, и взгляд как-то остекленел... ну, думаю, всё... убил. Я схватил его за ворот, пощёчину ему дал, чтобы в чувства привести, а он ни в какую. Я в фильмах видел, что чтобы понять, жив ли человек, нужно дать его руке самой упасть. Ну, я взял его руку, поднял, отпустил, а она упала как кирпич: быстро, резко, с приглушённым стуком кости и мяса об асфальт переулка. Я побледнел, сердце в пятки ушло, кровь в жилах застыла, отхожу от него, и вроде не понимаю, как же я мог человека-то убить... но в то же время так легко на душе было, так свободно, что ли, будто собаку с привязи сняли. Дальше домой я пошёл уже дворами, чтобы людям на глаза не попадаться.

Пришёл, жена с дочкой спят уже, я, как можно быстрее, снял костюм, рубашку, всё замочил, через минут пять или семь не выдержал и кинул в машинку, хорошо моя сегодня не стирала, и сел в кресло, думать, рассуждать. Лёг спать. Решил забыть это всё как можно скорее, снова утонуть в подушке.

На следующее утро по новостям уже крутили новость о парне, которого насмерть забили в переулке. Не выдержал, настолько не хотелось это вспоминать. Я отжил ещё несколько дней до тех выходных, когда моя жена наконец-то уедет из дома, развеется, пускай и с дочкой, но там будет её мать, которая с радостью ей поможет.

И вот, теперь ты здесь. Точнее, сейчас, на этом моменте. Если ты это читаешь, значит, я решил утонуть в своей подушке окончательно, пока жена с дочкой у тёщи. Если ты видишь это, значит, я исполнил свою старую мечту о том, чтобы кто-то читал мои рассказы. Если ты дошёл до этого момента, то, прошу, исполни одну мою последнюю просьбу. Даже если чтиво получилось не занятным, даже если ты увидишь здесь ошибки, даже если ты не захочешь придавать это всё огласке... Прошу, опубликуй это. Это не сказка и не притча, не сказание и не песнь. Это самая что ни есть былица, былица обо мне и о том, как меня не стало. Сначала как человека, а потом и...

P. S.: Дорогая, я знаю, что ты это прочтёшь, как бы сложно тебе это не далось. Ты, вероятно, будешь глотать слёзы, но читать это дальше и дальше. Моим главным сожалением было не то, что я убил человека, не то, что я поздно возвращался домой и даже не то, что не смогу воспитать нашу дочку до её совершеннолетия и отправить нашу птичку в вольный полёт по каменным джунглям, с последним ты справишься и сама, и тебе помогу. Я сожалею лишь о том, что не сказал тебе тех трёх слов, которые я думал каждый раз, когда видел тебя: в маленькой рамке на своём рабочем столе, на экране телефона, на картине на нашей кухне, да даже тогда, когда ты уставшая и растрёпанная спала, вымотавшись в кресле. Даже когда я просто думал о тебе, я мог думать лишь три слова, раз за разом, по кругу.

Я люблю вас.