Час быка

Когда-то мы с дедом — ныне покойным — поехали в глушь Сибири. Это был посёлок, словно застрявший во времени: дома шестидесятых годов, облупившиеся стены, глухие окна. Ни души. Ни деревьев. Ни фонарей. Лишь пару жилых домов и ветер шуршит по холмам, утопающим в метровых сугробах. День клонился к вечеру, и небо сжималось, как тяжёлый купол заливая пространство ржавым светом и не менее ржавым снегом.

Мы прошли мимо старого трёхэтажного дома. Судя по всему, это было какое-то учреждение. Может, диспетчерская. Может, приёмная для кого-то, кто давно уехал. Но это единственный дом, в котором светились окна, и в нём догорали остатки жизни этого посёлка. Всё вокруг выглядело так, будто было брошено в спешке и забыто навсегда.

На краю деревни стояло полуразрушенное здание. Мы забрались внутрь, прячась от холода — хотя холод был не главным. Внутри пахло пылью и гниющим железом. По ступеням, будто по позвоночнику, поднялись на второй этаж. Там было окно, и из него открывалась вся деревня, как на ладони Бога, который устал держать её, но пока не роняет. Словно выставка пустоты. Снег лежал, как саван, и всё дышало смертью.

Дед рассказывал: здесь хотели строить железную дорогу. Прислали рабочих, построили хрущёвки, технику. Потом забыли. Никто не объяснил — ни причин, ни сроков. Люди остались.

Пока он говорил, мы увидели, как из одного жилого здания вышли двое мужчин. Они шли медленно, словно в воде. И вдруг резко развернулись, и побежали назад. Мы не сразу поняли, что произошло, но в проёме между домами вспыхнул яркий свет — резкий, как прожектор на пустом складе. И сразу же раздался рёв. Он не был похож ни на звериный, ни на человеческий. Это был вопль чего-то сломанного, но живого.

Из-за дома вышло... существо. По форме — бык. Но ростом — с грузовик. На нём — металлические пластины, приваренные к телу, кости — человеческие или нет — свисали как украшения. А во лбу горел прожектор, освещая снег и дома острым светом. Он не шёл. Он нёсся как локомотив.

Мужики бежали по снегу, но снег не любил их, и не пускал вперёд, они увязали в нём, кричали. Один упал. Второй пытался подняться, но свет прожектора выхватил его, и тогда бык — или то, что когда-то было быком, — настиг их. Мы видели, как он жевал их, словно они были тканью, а не плотью. Без криков. Только хруст.

— Бежим, — сказал дед. Ни страха, ни паники. Только осознание того, что сейчас нельзя оставаться на месте.

Мы побежали по коридору. Стены осыпались, потолок шелушился. Лестница вниз вела во тьму. И в этот момент сквозь разбитые окна ворвался свет — тот самый. За ним последовал звук, словно металл рассекал воздух.

Мы развернулись, побежали вверх по лестнице и на ощупь вбежали в первую попавшуюся дверь. Она открылась сама — легко, как будто нас ждали.

Комната внутри была чужой. Антиквариат, картины, мебель, фурнитура, бронза. Всё — как в музее. Вещи были слишком целыми для такого места. Слишком правильными. Здесь не было света. Только старая дедовская зажигалка — слабое пламя в мире, где всё остальное погасло.

Мы шли внутрь, между шкафами и статуями, и вдруг услышали: за дверью зверь. Он бился, ломился. Доски ходили ходуном, но не трескались. Почему он не входил, мы не знали. Может, не мог. Может, не хотел.

Я споткнулся. О бронзового орла. Он упал с глухим грохотом. Я потерял равновесие, рухнул рядом, и всё погасло.

Невидимый оператор выключил свет — сеанс окончен.