5

Солнышко слепило, искрилось и раздергивалось, как гармошка из лампочек. Это веселило и почему-то пугало. Было за этим сиянием что-то, как в играх, знаете - прожектор не светит сам по себе. Он светит, чтобы кто-то за прожектором вас рассмотрел и прицелился. Я это знал. Но тут ведь была не игра, а жизнь и даже что-то лучше жизни. Я летел на месте, слегка растопырившись, так, чтобы спина постанывала в ожидании работы, и, тихо радуясь лихому ветру вокруг и внутри, вприщур разглядывал лучистое почкование в небе и предвкушал, как я сейчас оттолкнусь, вознесусь и стану частью этого света и счастья.Ветер толкнул меня в поясницу, прогибая с легким треском, точно бойцовский лук, составной, клеенный из дерева, рога и сухожилий, стрела пробивает волка на расстоянии одного оклика, а солнышко было выше. Они думают, я им маленький, ничего не умею и не могу. Я выдохнул со снисходительной усмешкой, мощно выпрыгнул без разбега, оттолкнулся ногой от взявшегося внезапно дерева, другой - от мелькнувшей под ногами крыши, сияние надвинулось рывком, рушась на меня полыхающим забором, а я влипал в него, как магнитик, наброшенный на холодильник, и за миг до счастливой вспышки по мне огненной чертой от пяток до загривка прошла лютая радость - и...- Так, молодая гвардия, просыпаемся быстренько.Как битой по мячу: брык - и башкой в песок. В подушку.Я дернулся, разлепляя глаза, и судорожно уцепился за что получилось. Мир продолжал слепить и плыть в сторону. К горлу подступило. Я глотнул и быстро продышался - резким запахом спирта и лекарств.- Ты чего одетый-то? - недовольно спросила тетя Таня. - Давай просыпайся скорей, у меня и без тебя дел полно.Она стояла перед кроватью со шприцем наготове. В шприце была бесцветная жидкость - ура, хоть не витамины с утра.Я и в самом деле полусидел одетый на нерасправленной постели. Всю ночь, видимо, - вот спина и ныла. И голова гудела так. Но что-то было ночью хорошее.Прекрасное.- Просыпаемся-а-а, - пропела тетя Таня нетерпеливо с незнакомым акцентом, и я впрямь проснулся.Забормотал что-то, поспешно сполз вниз по подушке, перевернулся, слабо охнув, и трясущейся отчего-то рукой открыл место под укол.- Так. Расслабься. Расслабься, говорю, что устроил тут выступление культуристов? Ну смотри, больно будет.Боли я почти не почувствовал, а слезы брызнули будто сами по себе. Я напряженно вспоминал, что же хорошее было ночью. Сон, что ли? Полет, солнце, ручей, свечка, Лилька с девками, лестница на зеркале, мягкие руки, она.Я дернулся. Тетя Таня отшатнулась и сказала с возмущением:- Поосторожней немножко. Иглу чуть не сломал. Что тебя как током дрючит с утра?Я сел, поморщившись, и быстро огляделся. Палата была пустой, за шкафом никто не прятался.- Теть Тань, - сказал я, соображая. - А где...- Потерял что? - спросила она, сворачиваясь и направляясь к двери.Я захлопнул рот и пожал плечами.Тетя Таня тоже пожала плечами и вышла.Я посидел еще несколько секунд, вскочил, охнув и с трудом не сыграв носом в линолеум, и принялся осматриваться. Осматривать было почти нечего - тумбочки, пустой шкаф да кровати, разве что заправлены небрежно почему-то. А, правильно, девки вчера не парились, накинули быстренько да разбежались. На одной из тумбочек пара обгоревших спичек и толстенькое пятнышко желтоватого воска. На моей тумбочке пусто, и под кроватью пусто, а кровать разворошена, ясное дело, но в пределах порядочного. Мы аккуратные, подумал я, вспомнил, стряхнул морозную волну, ударившую по коже вверх и вниз, и обнаружил, что вот со мной, с частью одежды, не все в порядке. Надо привести, остро понял я, подошел к раковине и привел, опасливо косясь на дверь. Успел и оттереться, и почти обсохнуть как раз к моменту, когда заорали: «На завтрак!»Через две секунды я был у входа в раздатку. Не то чтобы укол не болел или там есть так сильно хотелось. Вообще не хотелось, честно говоря. Пустота какая-то внутри тянула и подсасывала, но я подозревал, что едой такое не завалить. А вот увижу ее - пустота и заполнится. Хоть лицо рассмотрю, а то стыд какой-то, вспомнить и нечего. Вернее, есть чего и есть чем, хоть перед глазами темнота. Мужчины, говорят же, любят именно глазами. Чего мне, темноту любить теперь, что ли?И что я, люблю, что ли? Как этот, не знаю, страдалец из сопливой книжки?Дурдом, подумал я, небрежно боченясь плечом в стенку, чтобы никто не подумал, будто я чего-то конкретно дожидаюсь, - ну и недосохшие пятна чтобы не рассмотрел.Сперва, как всегда, прошла тетя Марина с подносиком, за ней - мелкие пацаны из третьей палаты. Они решили вступить со мной в важную заговорщицкую беседу про Пиковую даму с ночным шухером и даже попытались предъявить мне, а чего это их никто на шоу не позвал. Я их шуганул, рассвирепел и шуганул еще раз. Пацаны обиделись и угрюмо замаршировали в раздатку, чудом обогнув тетю Марину - она выворачивала в коридор с подносиком, на котором антифизическим образом удерживались елочки наполненных тарелок, стаканов и баночек.Наконец появились девчонки. В неправильном строю. Обычно-то впереди важно вышагивала Лилька, вокруг которой, как утята при мамаше, вертелась всякая мелочь, а Ильсияшка красиво шла в стороне, задумчиво поглядывая по сторонам. Теперь мелочь прицельно маршировала впереди, за Камиллой топала мрачная Лилька, а Ильсияшка замыкала стадо. По сторонам она не смотрела, а поигрывала молнией на воротнике олимпийки. Зрелище было почему-то чарующим. Кадык прищемишь, дура, сурово подумал я, вспомнил, что кадыков у девчонок в результате страшного генетического сбоя и божьего попущения не бывает, и велел себе не отвлекаться. Пропустил мимо соплюшек, которые, поравнявшись со мной, присмирели и оборвали щебетание, и шагнул навстречу Лильке.- Привет зачарованным.Лилька посмотрела на меня зверем и попыталась обойти.- Не понял, - сказал я. - Я тебя обидел чем или что? Чего не здороваешься-то.Лилька, кажется, смутилась, оглянулась на Ильсияшку, так и игравшую замочком поодаль, и жалобно прошептала:- Нам знаешь как влетело. Главное, со всех сторон, типа, мы не знаю что сделали. И не уймутся: сами не лечитесь, другим не даете, нервы дергаете, на прокапывание вас надо. Задолбали, блин.- Я, что ли, виноват? Я, наоборот, как герой, хату предоставил и вообще.Лилька кивнула со вздохом.- А ты как хотела, - сообщил я, хитро переходя к основному пункту повестки. - Это ж больница тебе, лечебное учреждение, тут нос отрежут и фамилии не спросят. Кто наезжает-то?- Да все. Танька, Виталь Денисыч, тетя Марина вон тоже устроила, нашлась, понимаешь...- Ну, живы же все, никого не выгнали, в школу не сообщат.Лилька уставилась на меня и испуганно спросила:- А что, могут и в школу?..- О господи. Ага, скажут: цинично играла в это самое, отдельно взятую карту. Совсем уж не истери. Я спрашиваю, не выгнали никого?Лилька помотала головой, которая явно была занята перевариванием ужасов, связанных с больничным стуком в школу.- А эта где, еще одна? - спросил я так небрежно, что половину букв не выговорил.Лилька уставилась на меня, как жаба на повидло.- Ну, такая, постарше тебя, дохлая, в халатике, и еще трикошка у нее синяя, с олимпийкой, - сказал я и торопливо соврал: - Ей вчера, по ходу, худо было, а сейчас нету, вот я и подумал...- Ильсияр, что ли? Да вон же она стоит, - удивилась Лилька и повернулась показать.Я ж ей слепой, или тупой, или все сразу. Все сразу, кстати. Ильсияшка рассеянно посмотрела на меня и вернулась к сосредоточенному вжиканию. Олимпийка у нее была синей, как и штаны. И халатик у нее тоже есть. Не коричневый, правда, - но, может, я вчера не в себе был. Фу, пошляк, подумал я самодовольно и осадил себя уже всерьез: фу, фу, я сказал. Уж красотку я бы ни с кем перепутать не смог. Или смог?Я уставился на Ильсияшку. Она снова взглянула на меня, мельком улыбнулась, завжикала молнией, но поняла, что я так и пялюсь. Подняла брови и вопросительно посмотрела в ответ.И как это понимать, интересно? Лилька, между прочим, тоже таращилась, но хоть по этому поводу сомнения меня не терзали. И впрямь болею. Я отвел взгляд, уперся в блестящий замочек и шею, очень белую, поспешно отвел взгляд еще раз, откашлялся, собираясь сказать что-нибудь спасительно смешное, но не успел. Синее плечо Ильсияшки пошло бугорком. Я испуганно моргнул, не сообразив, что это не плечо и не выскочивший вдруг из шва пучок ниток. Просто в конце коридора мелькнуло что-то того же цвета, что и костюм Ильсияр.Не что-то, вернее, а кто-то.- Щас, - сказал я и быстро пошел туда. За спиной, кажется, хмыкнули, но это как раз пофиг. Да и все пофиг - потому что я не успел.Не было никого в конце коридора. Я сунулся на лестничную площадку, послушал, посмотрел сквозь перила вверх-вниз и вернулся в отделение. Потоптался там, убедился, что в противоположном конце все рассосались, и юркнул в комнату сестры-хозяйки. Дверь была приоткрытой.Я громко кашлянул, осматриваясь. Кладовка была пустой - в смысле, народу не было, вещей-то было полно, побольше, чем в прошлый раз.Я на всякий случай заглянул в шкафы, прошелся вдоль стены, раскачивая висящие на стене куртки, и у окна замер. Там опять висела моя куртка. И под ней лежали остальные вещи: штаны, кофта, шапка и футболка, все аккуратно сложенное поверх кроссовок.Как я их в прошлый раз не заметил. Или их не было в прошлый раз? Точно, не было, тетя Таня же кроссовки мне в РКБ отдельно притаскивала. Кто-то попозже комплект сформировал, но трусы спер. Да подавись ты ими.Но был, был какой-то прошлый раз, когда я так зашел - а меня ждет моя вещь. Я потер лоб и нос, отгоняя неожиданный запах сена и чего-то едко-гадкого до слез, и огляделся, чтобы понять, откуда так прет. Запах ушел. Послушный какой. Надо взять на вооружение это потирание носа. И одежду тоже взять надо. Мало ли.Я взял одежду и побрел в палату, все еще пытаясь вспомнить что-то - что-то дико важное. Народ то ли засел завтракать прямо в раздатке, то ли разбежался по палатам с удивительной скоростью. Коридор был пуст, одна тетя Таня стояла, грозная такая. Вывернулась из холла со столом и смотрела на меня сурово. Чего ей надо-то опять.- Измайлов, - сказала она. - Подойди-ка сюда.А сама развернулась, ушла к столу и воссела там, типа директор. Штатив для капельницы торчал рядом с ней, как знамя трансформеров.Я остановился и посмотрел на нее.- Чего встал, подойди-подойди.- Так я подошел, вы здесь стояли, когда звали, - сказал я, начиная закипать.Что она себе думает, промывательниц начальник? Напугать хочет? Тогда пусть нормально пугает, а то я подготовиться не успеваю.- Измайлов, подойди, - сказала тетя Таня гораздо громче и стукнула по столу карандашом, который взяла зачем-то.Я подошел, но не потому, что испугался.- Ты, Измайлов, окончательно страх потерял, что ли?Тут мне смешно стало. Смешно, и все. Как я мог потерять страх, если я его нашел по-настоящему сравнительно недавно и был этому совершенно не рад. И тут здрасьте, такие наезды.- Ты чего заулыбался? - ласково спросила тетя Таня. - Тебе неприятности нужны, настоящие?Я перестал улыбаться, подумал и спросил:- Тетя Таня, вы меня сейчас о каких-то опасностях предупредить хотите или просто пугаете?Она откинулась на спинку стула и воскликнула:- На него посмотрите, а?Я огляделся, заподозрив, что вокруг незаметно собралась толпа зрителей, которая почему-то смотрит мимо меня. Не было никого. А тетя Таня продолжала:- Мало того что нарушает все подряд, герой, понимаешь, так еще и дурачком прикидывается!Я чего-то растерялся и разозлился, а поэтому заговорил сквозь зубы, чтобы слова прошли сквозь распирающую щеки ненависть и глупые встречные слова:- Слушайте, когда я дурачком прикидывался? Чего вы наезжаете-то? Вы же лечить должны, а не обзываться и не пугать.- Должны мы ему! Это ты нам должен, миленький мой.- Да? - удивился я.- Да! Должен как раз лечиться, слушаться, вести себя нормально. А ты что делаешь?- А что я делаю?- Слушай, Измайлов, не нарывайся. Ты зачем одежду взял?- Так моя же одежда.- Мало ли что твоя. Ты в больнице лежишь, изволь болеть. Я больше за тобой по всей территории бегать не буду. Чего киваешь?- Не бегайте.- Измайлов. Измайлов. Не нарывайся.- Да чего «не нарывайся», где я нарываюсь-то? - заорал я и орал что-то еще, уже почти не соображая и не сдерживаясь.Пацана нашла, тоже мне. Я себе и другим пацанам пацан, а ей я человек, мужчина, и на меня наскакивать не надо, отскакивать придется, и, может, на копчик и с хрустом.Я перевел дыхание и обнаружил, что тетя Таня встает с торжествующей улыбкой - такой, будто я подбородок открыл, а у нее как раз рука в замахе.- Ты не взрослый и не здоровый, мальчик мой, - пропела она. - Ты больной, психически. Орешь тут, буянишь. Сейчас тебя феназепамом обколют, в психиатрическое переведут - и там вот права качать будешь.- Не переведут, - сказал я, отступая. В психиатрическое мне было никак нельзя. Мама с папой расстроятся, да и вообще. - Сама в дурку ложись, не докажешь ничего.- Я-то? - Она искренне рассмеялась. - Я-то докажу. Да и чего доказывать - вон камера все снимает, там весь твой диагноз пишется.В углу под потолком и впрямь висела камера, чуть побольше вебки. Я перевел взгляд на тетю Таню. Она торжествующе улыбалась. Как победивший враг. А я успокоился. Нет, не так. Не успокоился, а точно в холодную ванну резко сел - она холодная, а кожа и кровь закипела, и мир стал шире и четче.Я бросил одежду на пол и шагнул к столу. Тетя Таня отшатнулась. Я, не обратив на нее внимания, подхватил штатив капельницы, в два шага унес его в угол, прислонил к стене, сделал еще два шага - уже по штативу, не знал, что так умею, дотянулся до камеры, сдернул ее одним движением, провода только щелкнули, съехал на пол, едва не выворачиваясь из тапок, но ступая в свои следы - их не было, но я-то помнил, как шел, - вернул штатив на место и сказал тете Тане, которая все еще смотрела в угол, поднеся зачем-то руки ко рту:- Больше не пишется.Поднял одежду, сунул добычу в карман и пошел в палату. Надо было переодеться и уйти, пока и впрямь санитары с уколами не набежали.