2

Мама плакала.Я, пока шел, к чему угодно был готов. Мама могла лежать в койке - вся в бинтах почему-то - и неподвижно смотреть в потолок. Мама могла оказаться здоровой и нормальной - и вышагивать по коридору, наводя порядок и строя всех подряд, - да, это она могла. Мама могла, и это пугало больше всего, сидеть под стулом или стоять посреди палаты, раскинув руки... Тут я споткнулся, чуть не вылетел из тапок и решил больше о таком не думать. И так внутри было холодней, чем снаружи. Снаружи-то я не мерз, только голые щиколотки ветром обдувало да сквозь тонкие подошвы тапок ощущалось, какой холодный асфальт и особенно грязь, - это когда я на скользкие пятна все-таки наступал. Нормальный врач или медсестра, кабы меня засекли, устроили бы кровавую баню с химической санобработкой. И за то, что из больницы выскочил, и за то, что почти неодетый, и за то, что так на заляпанных подошвах во взрослую больницу и вперся. Но я тапки оттер как мог, о бордюр на улице и о тряпку на входе, так что сверху ничего не было заметно. И заметных следов за мной не оставалось. В любом случае во дворе меня никто не засек, а внутри не обратил внимания - тут таких, в синих робах, немало, рост у меня нормальный, а куртку я упихнул в пакет, предусмотрительно свистнутый в том же кабинетике сестры-хозяйки.В вестибюле я почти потерялся, но вовремя сообразил, что главное - не задавать вопросов и не попадаться на глаза врачам и охранникам. Посидел на скамеечке напротив здоровенной схемы, изучил все, отдыхая заодно - тяжело в тапках по мерзлой грязи бегать, - отмел все отделения, в которых моих явно быть не могло, - хирургия там всякая, ЛОР, гинекология и все такое. Некоторых слов вроде «перинатальный» я не знал, поэтому наметил непонятные центры и отделения как мишень второй очереди. Дождался, пока важный охранник в очередной раз выйдет курить, и не спеша прошел к лестнице.В интенсивной терапии мамы с папой не было - двери во все палаты были открыты, не спрячешься. А в отделении какой-то там хирургии с цифиркой «один» меня чуть не застукали. Медсестра что-то писала за столом в холле, делившем коридор пополам, и не обратила внимания на то, как важно я прошел мимо, глядя перед собой. Но вдруг высунулась и окликнула:- Мальчик, ты к кому?Я, почти не вздрогнув, оторвался от всматривания в щель очередной двери и пошел будто к медсестре, а на самом деле мимо нее. И лишь когда понял, что теперь точно убегу, спросил:- А Измайлов здесь лежит?- А тебе зачем?Я хмыкнул и направился к выходу на лестницу. И остановился. Медсестра сказала:- Куда поскакал-то? Здесь братец твой.Я развернулся к ней и, пока разворачивался, дважды облился ужасом - сперва оттого, что я, выходит, постарел так, что отцу в братья гожусь, а потом - от того, что с папкой сделалось, коли его за брата моего принимают.- Иди уж, он в двенадцатой палате, и мать ваша как раз там.Медсестра показала в конец коридора, до которого я не дошел из-за нее как раз. Я пошел, почти побежал, гоня неуютность от фразы про мать - было в ней что-то неправильное. Но что с этих медиков возьмешь-то. Не прогнала - и ладно. Ну и я молодец - быстро как нашел.Перед дверью я остановился, перевел дыхание, даже пригладил волосы, растянул морду в улыбке пошире и вошел.Давно я так не пугался.То есть я последнее время только и делал, что пугался, но тут страх упал как шкаф, быстро, неожиданно и прямо на стеклянные двери, чтобы вдребезги.Палата была побольше моей. Шесть кроватей: две пустые, на двух, в противоположных углах, спали - на одной старик с бритой головой, на другой молодой дядька с татуировкой в виде острых щупалец на плече. Человек на ближайшей ко мне койке, очевидно, тоже спал, натянув простыню на голову. Рядом с кроватью, стоявшей под окном, сидела темноволосая женщина в белом халате. Она медленно гладила по голове того, кто лежал на кровати и мне виден не был.Я стоял, вцепившись в ручку двери и пакет с курткой, и лицо у меня немело от улыбки и ужаса. Волосы были не такими. И спина не такой.Женщина обернулась ко мне. Ей было лет пятьдесят, и она не была моей мамой.Я зыркнул по сторонам и попятился. И тут, слава богу, ближайшая койка скрипнула, простыня сползла с белобрысой кудлатой головы, и парень, приподнявшись на локте, сипло спросил:- Пацан, ищешь кого?- Измайлова, - выдавил я.- Я Измайлов.- Нет, - выдохнул я с облегчением.Парень посмотрел на женщину и с усмешкой сказал:- Да.Я закивал и вышел. И поскорее пошел к лестнице.- Ты чего разбегался? - спросила медсестра. - Там все в порядке?Я снова закивал - и впрямь на бегу. Пока добрая медсестра меня еще куда-нибудь не проводила. В юношеский инфаркт, например. Знаю ведь, что фамилия у нас далеко не оригинальная, - и вот так попался. Сердце до сих пор тарахтело как подорванное. Впредь умнее буду.Сильно умнее я не стал, но маму нашел сам - в третьей палате отделения неврологии, это на седьмом этаже, сразу за большим холлом с телевизором, из которого через равные промежутки времени неслись аплодисменты, прерывавшие пронзительный голос, не понять, мужской или женский. Вокруг сидел десяток старушек и тетенек в пестрых халатах, а по углам жались несколько пожилых дядек в спортивных штанах и футболках или клетчатых рубашках.Мама была не старая и не пугающая. Мама не сидела под стулом и не торчала пугалом посреди палаты. Мама просто плакала, сидя на краешке кровати. Тихо и горько, как маленькая девочка.- Мам, ты чего? - спросил я, входя в палату.Мама поспешно отвернулась от двери, пряча лицо. И тут же развернулась обратно, щуря заплаканные глаза.- Наиль? - прошептала она.- Да, мам, привет, - подтвердил я неуверенно. Не понимал я ее взгляда, размытого и нетвердого какого-то.Мама вскочила и бросилась ко мне. Я попятился, но выскочить не успел. Мама налетела, обняла так, что больно стало, особенно спину, оторвалась, быстро осмотрела, смешно, как собака обнюхивает, - и принялась целовать мне щеки, лоб и виски, тоже очень быстро. Мама была в домашнем халате. От нее пахло лекарствами, шампунем и зубной пастой - и больше ничем.Я бормотал с облегчением и неловкостью, стараясь держать мешок с курткой на отлете:- Мам... Ну мам, ну чего ты... Ну хватит...Устроила, в самом деле. Спасибо хоть палата пустая - все телик смотрят, поди.Мама не слышала, продолжала целовать, тискать и разглядывать в упор. Сроду такого не было. А может, и было. С Дилькой-то она по первости примерно так себя и вела. Значит, и мне в молодости доставалось, а я не запомнил по техническим причинам.Наконец мама успокоилась, усадила меня к себе на кровать и загремела в поисках угощения. Угощать ей было почти нечем. На тумбочке рядом с кроватью лежали крупно общипанный батон да пачка салфеток. Еще икеевская кружка стояла - кажется, с обычной водой. Как в поговорке прямо, на хлебе и воде мама живет.Это потому, что я ишак. Остальные тумбочки были заставлены баночками и пакетами с едой, а я родителям принести еды ни догадался, ни успел. Защитничек и заботничек.Еды дома особо и не было, но какая разница.Я с трудом удержал маму от забега в столовую или к соседкам, у которых она собиралась выклянчить что-нибудь вкусненькое, поклялся, что ни есть, ни пить не хочу и чувствую себя прекрасно. А ты-то, мам, как?Тут она пришла в себя и стала спрашивать. И мне пришлось повертеться. Допрашивать мама умела. Про меня, про Дильку, про что мы ели и пили, и где, и сколько, и как сейчас, и что болит, и зачем босиком, и почему без них.Она ничего не помнила. То есть совсем ничего. Ни жути, что творилась с ними последнюю неделю, ни приезда d"aw "ati, ни нашего ухода. Даже поездка в деревню у нее из головы вытерлась. То есть, когда я спросил, мама с трудом вспомнила, что ездили на похороны, нет, на семь дней, а вы оставались, вы оставались с... Она неуверенно посмотрела на меня, уставилась в потолок и растерянно сообщила:- Ну не бывает же так.При этом аквапарк, на который мы набежали полжизни назад, в прошлые выходные, мама помнила. И как в школу вызвали, помнила. Чокнутые какието - два раза звонили, приходите, говорят, обязательно, Таисия Федоровна лично вызывает, очень важный вопрос. Мы пришли, а там охранник этот полудебильный, Фанис, да-да, Фагим, никого в дверь не пускает. Таисия Федоровна срочно уехала, говорит, нет никого, давай, до свиданья. Ну да, никого - Босенковы тоже. Вадим разозлился так, да и я, в общем... Мы еще договорились до Федоровны дозвониться, чтобы объяснилась, когда домой вместе...Мама замолчала, прищуренно глядя вниз и вбок. Вспоминала. Не надо бы, чтобы вспомнила, сообразил я и поспешно рассказал, как Фагим устраивал засаду на курильщиков за гаражами. А сам будто, не знаю, мешок муки с плеч сбросил да еще сапоги с налипшими грязевыми гирями. В школе чисто, выходит. Спешить некуда, бояться нечего. Это счастье и таски.Мама над историей про Фагима хохотала, как в первый раз. А может, и впрямь начисто ее забыла. Дальше скомканные обрывки шли: папа вроде приболел, позднее ему лучше стало, она по этому поводу наготовила всего - и раз, здесь очнулась. Всё болит, сама страшная и дохлая, вас нет, а отец и свекор...Мама заплакала, вернее, просто замолчала растерянно, а из глаз потекло.Я поспешно сказал:- Мам, а можно я батон попробую? Не-не, не надо нож, не ищи, я все, отломил уже.Я действительно оторвал кусок, помаленьку выщипывал зубами и жевал, пока мякиш не растворялся в сладкий сиропчик, а сгрызание тоненькой корки оставил на второе. Так было чуть интересней. Есть не хотелось, да и батон был средней резиновости. Мама одобрительно наблюдала за мной. А я наблюдал за ней - за тем, как она потихоньку отщипывает и заглатывает кусочек, и другой, и третий. Мама заморгала, посмотрела на очередной лоскуток с мякишем у себя в руке, поспешно положила его на тумбочку и смущенно захихикала.- Наиль, ну вот ужас какой-то, жру и жру. Батон вкусный такой, что ли, как в детстве. Вкусный же, скажи?Я неопределенно повел бровями. Обычный батон, ни разу не эротичный, в гипермаркетах выпечка в сто раз вкусней. Мама продолжала щебетать:- Надо узнать, какой хлебозавод, и на будущее там... Хотя я вообще жру с утра, честно говоря, будто год не ела. Все подряд, ужас. Как уж Юнус-абый, дядька твой буинский, говорит - ikm"ak ubiri.[9]Я поперхнулся и мучительно закашлял. Мама заметалась вокруг, хлопая меня по спине и подсовывая под нос кружку. Я замахал руками, отдышался и находчиво спросил, дурак:- Мам, - сказал я. - А где папа и d"aw "ati?Рот у мамы скривился, она поспешно прикрыла его рукой и замотала головой так, что волосы закрыли лицо. Я вздрогнул и торопливо продолжил, стара ясь разжать кулаки, которые стиснулись до бесчувствия:- Мам, они же тут, в этом отделении лежат?Мама торопливо закивала, глядя на меня поверх пальцев. Волосы у нее убрались по бокам, кроме прядки, которая намокла и прилипла к худой щеке. Это было нестрашно, но очень тяжело. Невыносимо.Мама невнятно сказала из-под ладони:- Наиль, они такие... Такие...Я осторожно забрал у мамы кружку, вернул ее на тумбочку, встал, стараясь не морщиться и не держаться за поясницу и ниже, и бодро сообщил:- Да я сам пойду, вот и посмотрю. Какая палата?- Нет, - сказала мама. - Нет. Я сейчас тоже, сейчас уже.Она вытерлась и тихонечко высморкалась, виновато глядя на меня, извела на это кучу салфеток, которые поспешно запихнула в карман.- Мам, там мусорка есть, - сказал я, показывая на здоровенный бачок с педалькой, который стоял у двери, под висевшим на стене зеркалом.Мама, прищурившись, осмотрелась, решительно подошла к мусорке, долго гремела крышкой, но всетаки справилась. И тут до меня дошло, что мама близорукая. Опять. А у нее здесь ни линз, ни очков. Она еще и поэтому страдает.- Мам, а там внизу аптека есть, может, линзы... - начал я и замолчал.Мама меня не слушала. Она наконец заметила зеркало и поправляла перед ним волосы - деловито, как утром перед уходом на работу. Провела сквозь пряди пятерней вместо расчески, попробовала убрать волосы в одну сторону, в другую, наклонила голову в одну сторону, в другую, выпятила подбородок, улыбнулась и поделала губами совсем как Дилька, когда та пытается не заплакать. Я заморгал, а мама наотмашь, с треском закрыла лицо руками и зарыдала.Я подскочил к ней, уперся лбом в сильно дергающееся плечо и забормотал:- Мам, ну ты что, ну все хорошо, все уже, все, я обещаю...Мама тонко пропела сквозь ладони:- Наиль. Я такая страшная.- Мам! - возмущенно сказал я, выпрямляясь.Мама часто закивала, будто этот мой вопль ее окончательно убедил, сказала тихо и спокойно:- Дохлая, старая и страшная.И всхлипнула.- Мам, ты что, дура, что ли! - почти заорал я.Не была она страшной. Мама, конечно, не мисс мира сейчас, худая, усталая и, как это, изможденная, лицо в красных пятнах, и нос блестит - но это сама виновата, зачем рыдать-то столько. И она, конечно, не выглядела красивущей, как неделю назад, когда вся эта жуть начиналась. Ну и слава богу. На фиг нам такая красота. И ей тем более.Я маме всего этого говорить не стал. Не самоубийца еще. Я, как папа научил в свое время, повторял одно и то же, но не тупо, разными словами - ну, насколько мог, понятно: ты красивая, ты похудела, ты отлично выглядишь, тут зеркало кривое и неправильное, мы тебя любим, все, очень, ты теперь изящная такая, и волосы интересные, и ты да, мам, похудела - я говорил, да? - но это правда, вот. Папа говорил, что женщины отличаются от мужчин многим, а в особенности тем, что любят, чтобы все было приятно и одинаково. Нормальный мужчина, например, двадцать новых песен послушает, а женщина за то же время двадцать раз послушает одну, любимую. И не факт, что в выигрыше будет мужчина, сказал тогда папа, и я, подумав, согласился.На двадцать раз меня не хватило бы, синонимы кончились, когда мама всхлипнула последний раз, хлопнула меня влажной ладонью по башке, обозвала балбесом и пошла за новыми салфетками. Теперь она управилась гораздо быстрее. Скомкала салфетки, рванула к двери, чуть не сшибла меня с ног, попутно чмокнула в щеку, серьезно сказав: «Спасибо, сынок», лихо, в два грохочущих движения, управилась с мусоркой и вышла в коридор, не взглянув в зеркало.Папа с d"aw "ati оказались рядом, через дверь. Кроме них, в палате тоже никого не было - похоже, клетчатые дедки сползлись к телику именно отсюда. А папа с d"aw "ati лежали так, словно и ползать не умели, - одинаково скорчившись, прикрыв рукой голову и почти целиком накрывшись простыней. Но когда мы вошли, папа заворочался, попытался рассмотреть нас, не поднимая головы, и, наверное, увидел, потому что резко сел, засиял и потянулся к нам обеими руками. Голова у него была выбрита, в ряду зубов чернела большая дырка. Куда зубы-то делись, растерянно подумал я и споткнулся об эту мысль, но папа сиял и тянулся, так что я поскорее подошел и обнял его. Папа был уже не мокрым и не горячим, и пахло от него мылом и лекарствами. Но худой страшно - остро тор чали лопатки, а ладони казались неправдоподобно крупными, как лопаты на тонком черенке.Обниматься папа никогда не любил. Сейчас тоже. Он быстро отстранился, но перед этим на секунду замер, уткнувшись колючей головой мне в шею. Я не хотел, но скосился на папину макушку. На темени был кривой заросший рубец, похожий на перечеркнутый смайлик.Папа мягко оттолкнул меня и теперь с восторгом рассматривал. Он был в робе типа моей, поношенной и черной, но тоже гигантской. Видимо, нормальные размеры в принципе не шьются. А если шьются, выдаются великанам. Чтобы нам не так обидно было. Шея и запястья у папы выглядели тоненькими, и он казался почти ребенком. Стареньким таким, с лучистыми глазами и лучистыми морщинами на все лицо.Папа похлопал ладошкой по кровати и попытался выбраться из-под простыни мимо мамы - она уже подошла и рассеянно гладила его по лысине. Мама сказала: «Сиди-сиди». Я заметил, что папа без штанов, отвернулся, не глядя поправил простыню и бодро спросил:- Забрили, да, пап? Как ты, нормально?Раздался неприятный звук. Я вздрогнул, мама тоже, хотя оба сообразили, что это дед скулит, сжав седую голову. А папа не обратил внимания. Он опять засиял и сделал губами так, будто пытался выдуть пузырь из жвачки. Пузыря не вышло, папа вдохнул и сделал так же еще, неловко засмеялся и замычал, с досадой хлопая ладонью по колену. Вдруг закивал, задрал голову и показал кулак с оттопыренным большим пальцем. Торжественно так.Он говорить не может, понял я с ужасом. Онемел. И оглох тоже, что ли? Нет вроде. А немые только мычать могут?Мысли бренчали у меня в башке медью в забытой копилке, а я, покосившись на маму, которая снова застыла с пальцами на скомканных губах, уже громко и весело вещал. Что-то. Про то, какой папа прикольный и хитрый, с работы сбежал и под одеялом прячется, а еще и замаскировался на всю голову, можно на рыбалку удрать или, наоборот, явиться на работу и сюрприз устроить всем, кто не узнает, а не узнает никто...Я запнулся, набирая воздух для следующей серии, - в поединке, в том числе словесном, надо работать сериями. Но папа успел первым. Он скривил лицо и сказал:- Ха!Смеется, неуверенно решил я и посмотрел на маму. Она отвернулась. Но раз хакать так может, значит не немой? Папа задергал руками, чтобы я не отворачивался, скривился еще сильнее, выставил напряженные ладони перед собой и довольно четко произнес:- Ха-ува ю?По-собачьи наклонил голову, прислушался к эху, которого и в помине не было, для верности ткнул в мою сторону сведенными пальцами и повторил:- Ю.Я наконец сообразил. Ох как мне полегчало, когда я сообразил.- Fine, thank you. But you, dad, как уж это, how are you feeling?[10] - спросил я, стараясь, чтобы улыбка не помешала говорить громко и отчетливо.- Ныт су гуд ха пасыб... пасыббыу, быт ыттс оу-ки,[11] - ответил папа, запнувшись, но почти разборчиво.Это бред, говорить с родным отцом на языке, который оба почти не знаем. Ладно, для простых вещей нам слов хватит, ими и обойдемся пока. Простые вещи и есть главные.Мама смотрела на нас распахнутыми глазами, и они сверкали - слезами и надеждой.- Наиль, - громко прошептала она, - ты понимаешь, что он говорит?- Ayeah, sure,[12] - сказал я по-рэперски, развеселившись.Папа закивал и повторил. Вернее, не повторил.- "Aye, sul, - сказал он. - Sulay sul.[13]- "Ast"agfirulla,[14] - сообщила мама каменным тоном.Папа закивал еще чаще, как собачка с автомобильной панельки после резкого торможения, и быстро-быстро заговорил по-татарски, запинаясь на самых простых словах, зато запросто выговаривая длинные. Ничего не понимаю, говорил он, голова то болит, то улетает, и вот здесь - он показал на сердце - то пусто, то давит, а сказать ничего не могу, чушь какая-то получается, как у пьяного, ну вы сами видели, сынок, сынок, ты как, что за синяки у тебя, я убью всех, кто тебя обидел, вот немного в себя приду, встану и убью. Никто не обидел, пап, ты что, отвечал я, это тренировка все, Ильдарик шнуровкой попал. Вот Ильдарика и убью, говорил папа, прямо с размаха как шибану, подскочивши, это ты меня плохо знаешь еще.А я папу хорошо знал на самом-то деле и про татарский папин тоже знал - что он как правописание у Винни-Пуха, хороший, но хромает. Папино выражение, естественно. И сроду он так быстро и бегло не говорил, да еще с деепричастными оборотами, хотя на них половина татарских выражений построена: мы говорим не «передай», например, а «взяв, дай».И маме скажи, чтобы не плакала, слезы режут лицо, а лицо моей женщины подобно небесному сиянию, продолжил папа, и слова его становились короче и колючей. И мои тоже, когда я говорил, что довольно слез и слов, отец, пора вставать и делать.И тут застонал d"aw "ati - не скуляще, как раньше, а низко и коротко. Позвал. Сейчас, дед, сказал я, взял обеими руками отцову ладонь, подержал и, чуть поклонившись, отпустил. Отец уже не дергался, не кивал и не улыбался. Он смотрел на меня спокойно и почти строго - а глаза сияли. Как раньше.- Наиль, - сказала мама жалобно, но я поднял руку, показывая, что сейчас-сейчас, подошел к d"aw "ati и опустился на колено.Он так и лежал, накрыв голову рукой, но я видел, что дед слышит и ждет. Что говорить, я не знал. Сказалось само, словами, которые сам я никогда не слышал и понимал каждое слово только после того, как произносил его:- T"unl"a yorup k"und"uz sevn"ur, kicigd"a evl"anip ulgadu sevn"ur.[15]D"aw "ati снял ладонь с виска, потянулся и, не открывая глаз, вяло потрепал меня по лохмам. И, кажется, улыбнулся. В уголке век у него сверкнуло и начало набухать.Я сделал вид, что заинтересовался чем-то в окне. Нельзя смотреть, как мужчины плачут.- Наиль, - повторила мама. - Наиль, ты почему... Ты откуда все это знаешь?Я встал, подошел к маме и объяснил, рассматривая папу, торжественно и важно устраивающегося на подушке:- Мам, ну мы ж сколько татарский учим. Выучил.- Так нельзя выучить. И потом, это не татарский.Я открыл рот, а врач открыл дверь. Невысокий рыжеватый дядька в белом халате, молодой такой, вошел, уставился на нас и сказал неприятным тоном:- Ага. Это что за делегация? Ну-ка брысь.- Борис Иванович, вы знаете... - начала мама.- Измайлова, ну вы же разумная женщина, я же вам все объяснил - ну зачем обострять-то на ровном?..Врач замолчал, переводя взгляд с папы на d"aw "ati и обратно. Быстро подошел к папе и наклонился, разглядывая его лицо - пристально и нагло, как игрушку какую-то. Папа улыбнулся - уже не по-детски, а тоже почти как раньше, иронически эдак, и пробормотал несколько тактов.- Что-что? - спросил врач.Папа похлопал его по рукаву и вроде подмигнул мне. Я-то разобрал, что папа строчку из любимой песенки сказал - «All in all is all we all are».[16] Глупость, а ему нравится.- Ага, - сказал Борис Иванович и прошагал к d"aw "ati.Взял его руку, подержал и отпустил. Рука застыла в воздухе и аккуратно вернулась на седой висок.- Ага, - повторил врач, уставившись куда-то себе на нос. Подумал, стремительно развернулся и спросил меня: - Тебя как зовут?- Наиль это, мой сын, - торопливо сказала мама. Она все еще боялась, что нас будут ругать и наказывать. - Наиль, значит. Знаешь что, Наиль...- Сволочь ты, Наиль, вот что! - рявкнула Гуляапа с порога.