II. I. Новое начало

Утро, 1476 год, год правления императора Чэнхуа.

Юньшань чувствовала, как её тело парит над небом. Оно больше не принадлежало ей, стало лёгким, пустым, словно тень, оторвавшаяся от земли. Пульс был равномерным, ровным - не сердечный стук, а мерное биение где-то вдали, как барабан у храмовых врат. Всё её существо кричало о покое: ни боли, ни тяжести.

Но за пределами разума шумели голоса. Гулкие, надрывные, одни рыдали, другие приказывали, третьи шептали молитвы. И вот - на плечах возникли руки. Сухие, дрожащие, но настойчивые. Они тянули её вниз, к телу.

Она знала эти руки. Хунся. Старая няня, которая ещё в детстве поднимала её из колыбели, даже когда сама едва держалась на ногах. Запах её одежды - выветрившийся жасмин и зола от печи - был сильнее лекарственных трав. Опять всё сначала, пронеслось в голове Юньшань. Вторая смерть, второе возвращение. Мир решил сыграть с ней злую шутку.

- Госпожа! Госпожа! - голос Хунся сорвался, она звала её, будто девочку, как в детстве. - Не уходите! Очнитесь!

- Она горит! - пронзительно выкрикнула младшая сестра Цзинь, семнадцатилетняя, всё ещё с девичьей наивностью, с глазами, которые легко загорались слезами. - Старший брат, сделайте что-нибудь!

- Замолчи, - резко бросил Ли Фэн, старший брат. Его голос был низким, властным, но в нём проскальзывала тревога. - Паника только мешает. Вэй, подай холодной воды! Живо!

Средний брат, Ли Вэй, моложе Фэна, но горячее. Он зашумел, опрокидывая кувшин, и уже через миг на лоб Юньшань упала мокрая ткань.

Запах разваренных корней женьшеня, горечи иссопа и сырого полотна заполнил воздух. Над ней склонялись двое лекарей в длинных серых одеяниях с вышитым знаком журавля - символа врачебной гильдии. Они обменивались короткими, глухими фразами, переглядывались, сверяли пульс, как будто речь шла не о девушке из дома Ли, а о случайной больной.

- Пульс прерывистый, но силы держатся, - пробормотал старший из них, морщинистый, с длинной бородкой. - Жар нужно сбить. Горькая полынь и порошок из рогов оленя - сразу.

- Но её тело слишком слабо, господин Ян, - возразил молодой лекарь, торопливый и суетливый. - Может, стоит попробовать отвар из белого пиона?

- Глупец, - рявкнул старший. - Пион охладит, но вымоет силы. Она не поднимется!

Но мысль обожгла её. Разве не то же самое она произносила раньше? В прошлой жизни? И в той, что была ещё до неё? Сколько раз мир возвращал её в начало, словно злой шутник, играющий в кости с человеческой судьбой? Она зажмурилась так резко, будто хотела вырваться из самого времени. Кровь ринулась к лицу, сердце дернулось - и тело провалилось в черноту.

Сначала - падение. Холодный ветер бил в уши, распахивал невидимые одежды, а в горле комком вставал немой крик. Сердце, вместо того чтобы стучать, ухало, будто барабан при дворцовом ритуале. Жар обжигал кожу, но затем пришла мёртвая тишина.

Когда Юньшань открыла глаза, она не узнала мир. Она лежала на гладкой, пустой земле - серой, безликой, как неотёсанный камень. Ни травы, ни запаха земли, ни пылинки. Пространство было плоским, гулким, будто в нём не существовало воздуха. Вдалеке - река. Но не настоящая: её изгибы казались нарисованными тушью, линии слишком ровные, словно с картинки из старого свитка. Рядом - лес, тёмные силуэты, ветви без движения, как недописанные штрихи кисти.

Она приподнялась на локтях. Тело слушалось, но чувствовалось чужим - словно каждая кость была заново собрана, а мышцы тянулись не туда, куда приказывал разум.

- Опять... - прошептала Юньшань. Голос её дрогнул, хотя сама она ненавидела любую слабость. - Опять то же самое.

Мир, казалось, знал её боль и дразнил. Возвращал в прошлое, в то, что она ненавидела, словно проверяя, сколько ещё её дух выдержит.

Она закрыла глаза, и воспоминания хлынули потоком. Вспомнились руки Хунся - сухие, пахнущие золой и жасмином. Вспомнился дом Ли - резные ширмы, запах лака, стук деревянных счёт. Вспомнился её собственный смех, дерзкий, эгоцентричный: «Я всегда буду умнее вас, братья». Её слова, произнесённые когда-то с самоуверенностью, теперь отзывались в сердце горькой иронией.

Юньшань опустила ладонь на серый пол и почувствовала, что поверхность под пальцами - не камень. Слишком гладко, слишком холодно. Будто это была бумага, пропитанная чернилами. Она подняла взгляд - и лес впереди качнулся, как рисунок на воде, и река дрогнула, словно линии туши начали смываться.

Тело обожгло, едва она попыталась подняться. Сухожилия натянулись, словно верёвки, и на миг ей показалось, что сама кожа вот-вот треснет от жара. Разум плыл - мир вокруг колыхался, будто рисунок на воде. Сердце билось тяжело, глухо, словно его заперли в железную клетку. А по спине скользнул мерзкий холодный ветер, неестественный в этом пустом, неподвижном пространстве.

Юньшань с усилием встала, разогнувшись, и ханьфу мягкой складкой упало на серый пол. Рука невольно скользнула к груди, туда, где под тонкой тканью должно было биться сердце. Она не чувствовала ритма ладонью. Пустота под пальцами - это была насмешка, издевательство. Глаза защипало, но слёзы не упали: слишком много раз она уже плакала в прошлых жизнях, чтобы позволить себе это теперь.

Вторая смерть принесла не покой, а память. Память - ядовитая, как корень аконита. Мужчина... его голос, глухой, словно из-под земли. Слова, которыми он обрушил её мир: «Ты не из рода Ли. Ты - Шан. Последняя.» Тогда Юньшань смеялась. Смехом, которым всегда отгоняла страх. Но теперь воспоминание жгло сильнее, чем раны.

Она - Шан. Потомок того рода, что был стёрт с лица земли при перевороте. Уничтожен до младенцев, до женщин и стариков, стертый из летописей, словно его никогда не существовало. Но если это правда, разве не объясняет это все её возрождения? Разве не поэтому сама судьба возвращает её снова и снова, играя с ней, как с орудием?

И ещё - лицо Цзинь Хуа. Тёплое, открытое, всегда рядом. Подруга, тень, сестра по выбору, не по крови. Сколько раз они делились тайнами? Сколько раз смеялись в ночи, за ширмами, под светом масляной лампы? Юньшань видела, как та опускает глаза при каждом её слове, как верность переплетается с тайной болью. Но в конце - нож. Холодное намерение. Желание убить. Зачем? Зависть? Долг? Или кто-то другой тянул за нити?

Память укусила сильнее, чем холодный ветер. Юньшань сжала пальцы в кулак и заставила себя вдохнуть.

Перед глазами всё то же серое пространство. Лес - чёрными мазками туши, неподвижный. Река - словно прорисованная рукой художника, её линии были слишком точны, слишком гладки. Ничего живого, ни дыхания, ни движения. Но она слышала голос. Далёкий, глухой, будто раздавался из глубины самой реки.

Её звали. Тон был нежен и страшен одновременно, как звук флейты за монастырской стеной. Она не могла разобрать слов, но знала: зов адресован только ей.

Юньшань осторожно шагнула вперёд. Ханьфу шуршало по гладкой поверхности, складки длинного подола волочились, оставляя за собой лёгкий след, будто по бумаге. Каждый её шаг отзывался в пространстве гулким эхом, хотя земли под ногами, казалось, и не было вовсе.

Она шла к реке. Серый мир расступался медленно, и чем ближе становилась вода, тем сильнее налипал на кожу влажный холод. Казалось, сама река дышала, словно втягивая её в себя. Голос становился отчётливее - теперь в нём слышались отзвуки слов, но древних, слишком старых, чтобы она могла их сразу понять.

- Шаааан... Шанн.. Юньшань, Шан Юньшань, - игриво звал ветер, завывая над кронами деревьев.

Юньшань опустилась на колени у самой кромки. Подол ханьфу разлился по серой земле, тяжёлые складки словно прилипли к этому ненастоящему пространству. Она вытянула руку вперёд, пальцы осторожно коснулись воды. Холод кольнул так резко, что она едва не отдёрнула ладонь. Но вода была настоящей - гладкая, прозрачная. Рыбки мелькнули под её пальцами, шустро, с серебристым блеском чешуи, и даже коснулись её кожи лёгкими хвостами. На миг показалось, что мир снова живой.

«Слишком легко, - мелькнула мысль. - Слишком реально, чтобы быть правдой».

Она наклонилась ниже, и отражение дрогнуло. В воде глядела не просто девушка в светлом ханьфу. Её глаза были темнее, глубже, в них застыл огонь прожитых смертей. В отражении Юньшань словно увидела себя старше, жестче, но не успела присмотреться - удар в спину обрушился внезапно, как хлыст.

Тело полетело вниз. Она приготовилась к ледяным брызгам, к клокочущей воде, но их не было. Ни всплеска, ни сопротивления. Будто река оказалась лишь нарисованной линией, и теперь она падала в пустоту. Воздух вырвался из груди, сердце снова забилось глухо и тяжело.

Она ударилась о поверхность, похожую на невидимый камень. Не больно, скорее - странно, как если бы тело вовсе не принадлежало ей. И тогда раздался смех.

Он пришёл сзади, оттуда, где ещё мгновение назад была река. Смех был тонким, высоким, с переливами - словно колокольчики звенели на ветру. Но в этом звоне звучала насмешка, издёвка, в которой угадывалась чья-то игра. Не мужской и не женский, он казался бесконечно изменчивым, раздражающим, будто насмешка отражала её собственную. Юньшань стиснула зубы. Злость вскипела мгновенно - не только на того, кто осмелился толкнуть её, но и на саму судьбу, которая вновь бросала её в неизвестность. Она приподнялась, обернулась - и увидела силуэт.

Фигура стояла прямо у линии реки, но её очертания дрожали, будто нарисованные чернилами на влажной бумаге. Удлинённый силуэт, изящные движения. Вроде бы женский стан, но глаза - если это были глаза - сверкали хищным блеском. На миг показалось, что за спиной у неё колыхнулись хвосты. Не один - несколько, прозрачных, тянущихся, как дым.

Юньшань не знала, кто это. Ни имя, ни природа незнакомки ей не были открыты. Но смех продолжал катиться, будто насмешливое эхо её собственных мыслей, её сарказма. Холод пробежал по коже, но она заставила себя подняться во весь рост. Ханьфу пригладилось на коленях, длинный рукав упал до кончиков пальцев. Она всегда держала спину прямо, так учили с детства. Даже здесь, в пустоте, в окружении иллюзорных рек и лесов, она не позволила себе согнуться.

Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Фигура по-прежнему стояла у реки, чуть склонив голову в сторону, будто изучая её.

- Глупая.

Слово отозвалось ударом.

- Тебе даровали несколько жизней. И что ты сделала? - голос тянулся, искрился, словно игрался каждым звуком. - Все они были как лисе под хвост.

Юньшань вздрогнула. Лиса? Она никогда не слышала этого голоса раньше, но насмешка в нём была до боли близка. Точно так же она когда-то сама говорила с братьями, с подругами, с врагами. Холодный сарказм, которым она умела защищать себя.

Лиса оказалась маленькой - не той величественной хищницей, что грозно смотрела на неё прежде, а будто обманчивым щенком. Её лапы мягко коснулись серой поверхности, хвосты метнулись веером, искрясь, как золотые нити на чёрном фоне. Она улыбнулась - игриво, слишком по-человечески, и метнулась к Юньшань.

Юньшань почувствовала, как её тело невольно отшатнулось. Она поднялась на носки, готовая отскочить, и холод прошёл по коже, заставив волосы на руках и шее встать дыбом. В воздухе запахло озоном, будто гроза рождалась прямо над её головой.

Лиса почти коснулась её подола - и в этот миг сверху раздался звук. Не гром, не ветер. Голос. Тяжёлый, древний, гулкий, будто сам воздух превратился в резонатор. Он накрыл пространство сверху, заставив серый мир задрожать, а нарисованная река пошла рябью.

Лиса дёрнулась, хвосты сомкнулись, уши прижались к голове. Её улыбка мгновенно исчезла, и она, словно пойманная за пакостью, юркнула в сторону.

Над ними сгущался чёрный сгусток. Он был не облаком и не дымом, а чем-то плотным, вязким, в котором можно было различить движения - будто вода текла в обратную сторону, клубясь в чёрных завихрениях. Изнутри пробивалось тусклое свечение, как из глубины реки в ночь, когда зажигают жертвенные фонари.

Голос разнёсся снова - старый, мужской, но не дряхлый. Он звучал, как раскат барабана у храмовых врат, как журчание воды в узком русле, как громкое чтение жертвенной молитвы на берегу.

- Довольно, - сказал он. - Убирайся, порождение обмана.

Лиса заворчала низко, но послушно попятилась. Её силуэт дрожал, хвосты растворялись один за другим, пока осталась лишь тень. Перед исчезновением она ещё раз обернулась на Юньшань, и в её жёлтых глазах сверкнула насмешка: «Я ещё вернусь».

Тишина повисла ненадолго. Только гул - будто далёкая река пробивалась сквозь камни. Юньшань стояла прямо, подбородок высоко, хотя сердце стучало тяжело и неровно. Она не позволяла себе дрожать. Перед ней, медленно опускаясь, материализовывался чёрный сгусток. И вдруг она поняла - это не просто дух.

Хэбо. Повелитель Жёлтой реки, древний покровитель вод, которому приносили в жертву коней, нефрит и даже людей, когда воды угрожали затопить селения.

Её отец когда-то шутил, что если Ли Юньшань продолжит спорить с братьями и упрямиться, её придётся «бросить в реку, чтобы успокоить Хэбо». Тогда она громко рассмеялась и парировала: «Я сама кого угодно брошу в реку, если он мне помешает». Воспоминание резануло - таким беззаботным её голос уже не звучал. Хэбо говорил медленно, но каждое слово было тяжелее камня:

- Ты идёшь против течения. Судьба дважды даровала тебе жизнь. И вот снова ты стоишь у берегов. Что ищешь, дочь рода Ли? Или... рода Шан?

Сердце дрогнуло. Он знал. Даже здесь, в этом пространстве, тайна, которую она должна была скрывать от всех, была произнесена вслух. Юньшань крепко сжала пальцы, почувствовав, как ногти впились в ладонь. Лиса издевалась - но этот голос давил, словно сама река решила проверить, достойна ли она стоять на её берегах.

Сил на ухмылку у неё не осталось. Её обычно дерзкие губы, привыкшие отвечать на любую реплику ядовитым остроумием, теперь были сухи и сомкнуты. Юньшань, будто чьей-то невидимой рукой, опустилась на колени и поклонилась - низко, почти касаясь лбом холодной поверхности, похожей на воду, но твёрдой, как мрамор.

Она сама не понимала, почему сделала это. Ни одна часть её тела не слушалась её воли: словно всё управление собой она отдала этой тьме, этому голосу, что звучал сверху.

Мысль резанула: «Я умерла? Это - загробный мир?» Перед глазами вспыхнули воспоминания. Похороны отца, тяжёлые барабаны, удары в бронзовые гонги, запах жжёного сандала и голос монаха, читающего «Цзиньган цзин». Тогда она ещё смеялась в душе: «Даже смерть слишком скучна, если встречают её с такой помпой». Но теперь смеха не было.

Воздух стал вязким, словно сама река поднялась и навалилась на неё. Голос раздался снова - тяжёлый, словно раскат в горах, медленный, как течение весной:

- Склониться перед рекой - значит признать её вечность. Ты сделала это. Но не думай, что этим заслужила прощение.

Внутри чёрного сгустка что-то шевелилось. Водовороты, словно в глубине реки, скрывали лица - они всплывали и исчезали: мужские, женские, детские. Взоры пустые, упрёк в глазах.

- Ты умерла, - произнёс голос. - И смерть твоя не принесла тебе покоя. Дважды течения вынесли тебя назад, но что ты сделала с этим даром? Ничего. Духи разочарованы.

Слова падали на неё, как тяжёлые капли дождя в сезон паводка. Юньшань дрогнула. Её спина, всегда прямая, как тростник, согнулась, плечи задрожали.

Разочарованы... Это слово звучало хуже приговора.

В памяти пронеслись лица: братьев, которых она когда-то обманула ради своей выгоды; матери, чей строгий взгляд всегда она воспринимала как вызов; и - Сунь Чжэнянь, с его глазами, в которых смешивались недоверие и странная боль. Все они были частью прошлого, и все они - обманутые ею.

Юньшань прикусила губу, почувствовав вкус крови. Она не могла позволить себе рухнуть здесь, перед этой безликой силой. Но слова духа были, как камни, привязанные к её горлу.

- Если духи действительно ждут чего-то от меня... - её голос сливался, но она всё же подняла голову, хотя видеть, казалось, было нечего, кроме тьмы. - Пусть скажут, чего именно.

Её смелость звучала хрипло, но всё же это был голос Ли Юньшань - та, что умела бросать вызов. Чёрная масса колыхнулась, словно река вздохнула.

- Тебе уже говорили. Ты слышала. Но ты отвернулась. В каждой жизни - упряма, эгоистична, слепа. Все твои шансы ушли... как вода в песок.

На этом месте Лиса, до сих пор притаившаяся тенью у края, захихикала тонким, язвительным смешком, словно в ответ на слова духа. Её глаза сверкнули в темноте:

- Слышала, слышала, да разве ж слушала? - тянула она насмешливо, облизнув тонкий нос. - Всё ей мало. Всё не так. А теперь - ну вот, Хэбо сам сказал: даже духи махнули на неё лапой.

Юньшань едва удержалась, чтобы не обернуться и не ответить Лисе - слишком хорошо она знала, что любое слово в ответ будет выглядеть детским. Но горечь внутри закипала.

Юньшань прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус железа. Грудь сдавило, но не от страха - от гнева, от накопленных слов, что так и рвались наружу.

- Если я умерла, - прошептала она, - то мне нечего терять.

Она рывком поднялась на ноги, отряхнула ханьфу - голубую, с потёртым подолом, но всё ещё сшитую по старым, строгим канонам семьи Ли. Шёлк хрустнул, в складках осталась пыль, но ей было всё равно. Подняв указательный палец, она наставила его прямо в сердце черного сгустка, словно не перед древним духом стояла, а перед человеком, которому можно бросить вызов.

- Ты называешь меня слепой, - её голос дрогнул, но не от слабости, а от накатывающей силы. - Ты говоришь, что духи разочарованы. Что я прожила свои жизни впустую.

Сгусток дрогнул, в глубине его пробежали мимолётные образы - волны, обрушивающиеся на берег, лица утопленников, размытые течением. Но Юньшань не отвела взгляда.

- А ты знаешь, каково это? - в голосе её зазвенела сталь. - Жить среди лжи, когда каждый твой шаг подглядывают глаза, а улыбки - это маски, за которыми прячут ножи?

Она сделала шаг вперёд, волосы сдвинулись с плеч, ветер колыхнул их, словно от невидимого потока.

- Я пыталась! - слова сорвались с её губ криком. - Ты слышишь меня, повелитель рек? Я пыталась всё изменить. Людей вокруг, судьбу, даже саму себя. Я пыталась быть умнее, пыталась быть хитрее, пыталась предугадать каждый удар. Но что в итоге? Пока я боролась с врагами, пока я смотрела в глаза тем, кто открыто желал мне смерти, - нож в спину пришёл от тех, кого я называла близкими!

Воспоминания обрушились, как паводок: взгляд родителей, которых она спасала от обвинений, но те продали её ради своей выгоды; смех подруги, которая в нужный момент предала ради собственной безопасности; и Лин Ян - с его молчаливой, мучительной честностью, которую она сама разрушила своей ложью.

- Ты говоришь, я эгоистична, что всё впустую? - Юньшань усмехнулась, но в её усмешке не было ни капли прежней лёгкости. - Да, я саркастична, горда и горю, как огонь в сухом тростнике. Но знаешь почему? Потому что я не хочу снова быть жертвой.

Она шагнула ещё ближе, почти касаясь пальцем чёрного вихря, где ворочались тени и отражения утонувших.

- Я дважды возвращалась в этот мир, - её голос сорвался, стал хриплым. - И всё, что я видела - это предательство. От врагов ждёшь удара, а от близких - никогда. И именно этот удар всегда смертелен.

Тишина упала, густая, как вязкая вода. Слова её эхом ушли вглубь чёрного сгустка, будто падали в реку без дна. На краю пространства тихо хихикнула Лиса. Она прижала хвост к груди, глаза блеснули ехидным огнём: - Ах, какая трогательная исповедь... - протянула она, растягивая каждое слово. - Сама чиста, а все остальные - грязь? Или ты просто ненавидишь мир за то, что он не играет по твоим правилам?

Но Хэбо не ответил сразу. Внутри сгустка заворочалось течение, поднялся низкий ропот - будто тысячи голосов утопших шептали вместе.

- Ты говоришь с яростью, - наконец произнёс он, голосом, похожим на гул реки весной. - Но не слышу в тебе смирения. Ты кричишь о предательстве, но сама ли ты не предавала? Ты требуешь правды, но сама ли ты её говорила?

Хэбо, не желая спорить с её гневом, начал расползаться по миру. Чёрный сгусток медленно вытягивался, словно густая смола, разливаясь по земле и воздуху. Сначала это было похоже на туман, но вскоре стало ясно: это не дым и не пар - это сама река вырвалась из берегов. Тяжёлые волны, обнажённые клыки течений, тысячи рук, тянущихся из глубины.

Юньшань судорожно вцепилась пальцами в подол ханьфу, сжала его так сильно, что ногти впились в ткань. Складки синего шёлка, вышитого лотосами, смялись, будто её собственная жизнь мялась в руках. Она отступила на шаг, потом на другой.

Но река всё росла. Ветер потянулся к ней, холодный и сырой, пахнущий илом и гнилью, будто сама глубина Жёлтой реки выдохнула в лицо.

- Я думал... - голос Хэбо раскатился так, что земля под ногами Юньшань задрожала. - Я думал, что ты отпустила Чжэняня.

Имя пронзило её, как игла под ноготь. Сердце сжалось. Она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть.

- Я верил, что во второй жизни ты не потревожишь его... но он умер. В обеих твоих жизнях.

Перед её глазами промелькнули воспоминания: весенний сад, где Чжэнянь стоял в белом, читая строки из «Ши цзина»; его сдержанный взгляд, когда он обещал защитить её; его рука, падающая безвольно, когда кровь стекала на каменный пол. И снова - другая жизнь, другие стены, но та же сцена: он умирал, а она оставалась.

- Ты использовала всех, кого встретила, - продолжил дух, его слова были как удары весеннего паводка, рушащего мосты. - Ты плела сети, жертвовала пешками ради своей игры. Ты думала, что можешь изменить судьбу, но судьба лишь смеётся.

Юньшань стиснула зубы, её губы дрогнули. Она хотела что-то выкрикнуть, но голос прилип к горлу.

- То, что будет в твоей следующей жизни, - это твоя карма, - гулко завершил Хэбо. - Пока ты не поймёшь свою ошибку... пока не решишь то, что требуют духи... Чтобы строить будущее, нужно отпустить прошлое, дитя.

Он не сказал, что именно, и от этого его слова звучали страшнее. Как будто она шла по дороге в темноте, зная только одно: там впереди - петля.

- Замолчи! - наконец выкрикнула она, и её голос прорезал пространство, как хлыст. - Замолчи!

Гнев, ярость, боль - всё смешалось, вырвалось наружу. Но чёрный сгусток уже начинал растворяться. Волны схлынули, руки исчезли, запах ила испарился.

Мир вокруг дрогнул и опустел. Всё, что было - и дух, и его слова, и лиса, прижавшая уши - исчезло, будто это был лишь мираж.

Юньшань осталась одна, сжимая изодранный подол ханьфу. На губах у неё всё ещё чувствовалась кровь. А в голове, как проклятие, звенело одно имя: Чжэнянь.

- Река принимает всё - кости, кровь, обеты. Хочешь пройти по воде - плати. Хочешь жить - отдавай больше, чем берёшь, - расползались слова Хэбо.

Юньшань от раздражения сжала руки в кулаки и прикрыла глаза. Веки дрожали, будто не могли вынести света. Когда же она открыла их, мир снова переменился.

Девушка широко распахнула глаза, чувствуя, как сердце бешено колотится, будто пытаясь вырваться из груди. Липкий холод стягивал кожу, словно её только что вытащили из воды и забыли укрыть. Под пальцами - жёсткая, колючая тростниковая подстилка, источающая затхлый, речной запах. Она лежала неловко, на боку, и каждое движение отдавалось тупой болью в плечах и пояснице.

Сквозь узкое деревянное окно бил яркий утренний свет - не мягкий, не щадящий, а наглый, белёсый, режущий глаза. Где-то совсем близко надрывались петухи, перекликаясь друг с другом так, будто спорили о праве первым объявить рассвет. За стеной поскрипывали доски, слышался шорох шагов и звон керамики. Жизнь шла - слишком спокойно, слишком уверенно.

Это место было ей чуждо. Юньшань резко села, тут же поморщившись: в висках стукнуло, в горле пересохло так, будто она несколько дней кричала, не смыкая рта. Она машинально провела языком по нёбу - вкус тины, горечи и старой воды.

- «Река», - мысль вспыхнула сама собой, слишком быстрая, слишком точная.

Она опустила взгляд на себя - и на мгновение замерла. На ней была грубая мужская одежда: короткая тёмная куртка из небелёного полотна, подпоясанная простой верёвкой, штаны, местами протёртые до нитей. Руки - тонкие, но в ссадинах, ногти обломаны. Волосы стянуты в высокий, небрежный узел, заколотый деревянной шпилькой. Мужской узел. Мужская осанка. Мужская ошибка.

Губы Юньшань дрогнули - не в страхе, а в знакомом, почти раздражённом осознании.

- Значит, вот так, - тихо сказала она, и голос оказался ниже, чем она ожидала, хриплый от жажды.

Она огляделась. Комната была маленькой: глиняные стены с трещинами, низкий столик, покрытый царапинами, глиняный кувшин с водой, циновка, аккуратно свернутая у стены. На гвозде висела соломенная шляпа. Ни одного лишнего предмета - только то, что нужно, чтобы пережить день.

Оперевшись о край стола, она медленно поднялась, стараясь не выдать слабость резким движением. Колени предательски дрожали, будто не принадлежали ей, будто это были плохо закреплённые балки в доме, пережившем наводнение. Стол заскрипел - глухо, устало, словно старик, недовольный тем, что на него снова навалились.

Юньшань задержала дыхание. - «Спокойно. Не упади. Это будет унизительно». Она выпрямилась, опираясь на стол чуть дольше, чем следовало бы мужчине её предполагаемого возраста. Внутри, за холодной коркой самоконтроля, бешено крутились мысли. Не хаотично - нет. Слишком чётко.

Если её отбросило назад - значит, это не просто «ещё один шанс». Это уже прожитое будущее, которое закончилось её смертью. И река, проклятая река, сочла нужным вернуть её именно сюда. Не в начало. Не в детство. А в узкий, опасный промежуток, где любая ошибка будет стоить дороже, потому что она уже знает, чем всё кончается.

Юньшань медленно прошлась по комнате. Пол был холодным, глиняным, местами неровным. Под босыми ступнями чувствовались крошки соломы и песка - следы вчерашней жизни, чужой и простой. Она машинально отметила: восточная стена чуть влажнее, значит, дом стоит близко к воде; окно узкое - экономия тепла; кувшин с водой наполнен наполовину - здесь считают каждый глоток.

Она подошла к окну и осторожно выглянула. Утро было уже в разгаре. Солнце стояло низко, но светило нагло, без утренней мягкости, будто спешило занять своё место над миром. За домом тянулась утоптанная тропа, ведущая к реке. Жёлтая вода медленно перекатывалась, мутная, тяжёлая, с ленивыми водоворотами - как зверь, который наелся и теперь делает вид, что спит.

- «Ты всё ещё здесь», - подумала она, и уголок губ дрогнул в короткой, злой усмешке.

В отражении мутного стекла она увидела себя - и снова задержалась взглядом. Лицо было худым, резче, чем она помнила. Скулы выступали, кожа потемнела от солнца. Брови чуть сдвинуты - привычка, выработанная годами недоверия. Мужская причёска сидела небрежно, но уверенно. Слишком уверенно для случайности.

Она уже собиралась отойти от окна, когда за дверью послышались шаркающие шаги. Не тяжёлые, не уверенные - осторожные, как у человека, который всю жизнь привык ходить так, чтобы не мешать миру.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял старик. Невысокий, сутулый, в выцветшем хлопковом халате, подпоясанном старой лентой. Борода его была редкой, седой, словно вымытой той же рекой, что и её. В руках он держал деревянную чашку с водой, и пальцы у него слегка дрожали - не от слабости, а от возраста.

- Очнулся, значит, - сказал он, разглядывая её внимательно, но без подозрения. Голос у него был тихий, сухой, как осенние листья. - Это хорошо. Очень хорошо.

Юньшань мгновенно выпрямилась. Спина распрямилась сама - мужская, привычная реакция, которую она когда-то ненавидела в Лин Яне и теперь вынуждена была использовать.

- Вы... - она намеренно понизила голос, делая его грубее, - вы хозяин дома?

Старик усмехнулся, уголки глаз собрались в морщины.

- Хозяин - громко сказано. Я просто живу здесь дольше других. Зови меня дед Чэнь. - Он шагнул внутрь и поставил чашку на стол. - Я нашёл тебя у реки. Три утра назад. Лежал, как выброшенная сеть - сухой, горячий, губы треснули. Обезвожен был так, что духи, видно, уже примерялись.

Юньшань опустила взгляд на чашку. Вода была чистой, прозрачной - редкость для этих мест.

- Я... ничего не помню, - сказала она после короткой паузы. Полуправда. Самая удобная из всех.

Дед Чэнь кивнул, будто ожидал именно этого.

- Река часто забирает память. Иногда - жизнь. Тебе повезло. - Он прищурился. - Ты крепкий парень. Не каждый выдержит паводок и три дня без воды.

Юньшань мысленно усмехнулась и, взяв чашу, сделала несколько жадных глотков.

Вода хлынула в горло холодной, почти режущей, и она не сразу смогла остановиться. Пила быстро, не по-женски и не по-вежливо - как пьют солдаты после марша, как пьют те, кто знает цену каждому вдоху. По подбородку скатилась тонкая струйка, капнула на ворот куртки, оставив тёмное пятно. Юньшань даже не вытерлась - язык скользнул по губам, собирая влагу, и только потом она шумно выдохнула.

Тело отзывалось благодарно и болезненно одновременно. Холод расползался по груди, возвращая ясность, но вместе с ней поднималась усталость - тяжёлая, вязкая, как ил на дне реки. Перед глазами на миг потемнело, и в этом коротком провале вспыхнуло воспоминание: каменный двор дома Лин, летний зной, и она - в парадном ханьфу, с прямой спиной, - пьёт чай медленно, демонстративно, зная, что Лин Янь смотрит и ждёт, когда она оступится. - Э-эй, полегче, - проворчал дед Чэнь, покачав головой. - Вода тоже не любит, когда её хватают жадно. Может обидеться.

Юньшань опустила чашу, сжав её пальцами так, что побелели костяшки.

- Привычка, - коротко ответила она, и это прозвучало почти грубо.

Старик прищурился, изучая её внимательнее. Его взгляд скользнул по плечам, по рукам - по ссадинам, по тому, как она держит вес, как стоит, не заваливаясь назад, несмотря на слабость.

- Ты не из торговцев, - сказал он, будто подводя итог своим мыслям. - И не из книжников. Слишком... собранный. Так держатся те, кого учили слушать приказ раньше, чем собственный желудок.

Юньшань внутренне напряглась, но лицо осталось спокойным.

- Я много где бывал, - уклончиво сказала она.

- Ага, - дед хмыкнул. - Южный гарнизон, если не ошибаюсь.

Он сказал это буднично, почти между прочим, уже разворачиваясь к двери, словно тема была решена. И именно это было опасно: он не спрашивал. Он утверждал.

- Сейчас оттуда часто тянет таких, как ты, - продолжал дед Чэнь, не давая ей вставить ни слова. - Военные дела нынче неспокойные. То переброска, то тайные приказы. Народ шепчется, что при дворе опять не всё чисто.

Юньшань слушала, не перебивая. Внутри неё шёл быстрый, почти жестокий расчёт: что он знает, что слышал, что может быть слухом, а что - уже фактом.

- Вот недавно, - дед понизил голос, словно стены могли подслушать, - погиб Лин Чэнъюй. Большой человек был. Лучший чиновник, говорили. Умный, как счётная доска, и опасный, как нож в рукаве.

Чаша едва не выскользнула из рук Юньшань. Лин Чэнъюй - жив. Был жив. Он ещё должен был...

Она резко вдохнула, но дедушка продолжал, увлечённый собственной речью.

- А младшего его сына, Лин Бая, - он щёлкнул языком, - и вовсе убили. Говорят, не без участия своих же. Время нынче такое: родство мало кого спасает.

Мир вокруг словно накренился. Комната, стол, кувшин - всё отъехало в сторону, будто её снова тянуло течением.

Лин Бай. Мёртв. Юньшань почувствовала, как холод поднимается от живота к горлу. Не страх - шок, чистый и оглушающий.

- После этого, - закончил дед, - старший сын, Лин Янь, занял его место. Теперь он при дворе. Говорят, характер у него тяжёлый, но порядок любит. Такие сейчас и нужны.

Губы дедушки Чэня двигались. Он продолжал говорить, но его голос доносился до неё как сквозь толщу мутной воды. Юньшань видела, как морщится его лоб, как он жестикулирует сухой, узловатой рукой, но смысл доходил с опозданием, обрывками.

Не прошлое. Будущее. Не то будущее, которое она прожила до конца - а то, где она умерла раньше, не дойдя до этих дней. Будущее, в котором мир успел сделать шаг без неё. Где события пошли дальше, изменились, переплелись иначе.

Её лишили карты. Юньшань медленно опустилась обратно на край стола. Дерево под ней было тёплым от солнца, но она этого почти не чувствовала. Пальцы машинально легли на край - точно, аккуратно, как всегда, когда она пыталась удержать контроль.

- «Думай», - приказала она себе. - «Если паникуешь - проиграла».

- ...а потом-то всё и всплыло, - голос деда Чэня наконец прорвался сквозь шум. - Лин Янь, говорят, долго копал. Упрямый он. Если уж вцепился - не отпустит.

Юньшань вспомнила его лицо - холодное, собранное, с вечной тенью презрения в уголках глаз. Муж, которого она ненавидела. Муж, который ненавидел её в ответ. Брак, похожий на затянувшуюся казнь без свидетелей.

- Он начал расследовать смерть своей жены, - продолжал дед, кивая сам себе, будто подтверждая собственные слова. - Слишком уж всё гладко тогда списали. Самоубийство, мол. А он не поверил.

- Выяснилось, - дед понизил голос, - что яд шёл по тайным поставкам. Дорогое зелье, редкое. Не всякий лекарь о таком знает. И следы привели... - он сделал паузу, смакуя момент, - к роду Ли.

Мир снова качнулся.

- К Ли Чжэньгую, - спокойно, почти равнодушно произнёс он. - И к его жене. Мадам Су.

Внутри Юньшань что-то треснуло. Не громко. Тихо. Окончательно.

Ли Чжэньгуй. Мягкий, тихий, с вечной слабостью, с руками, пахнущими благовониями и лекарственными травами. Мадам Су. Строгая, холодная, всегда с прямой спиной и тяжёлым взглядом человека, который привык считать чужие жизни цифрами.

Они не были её родителями по крови. Но они были её домом.

- Их обвинили в осквернении рода и убийстве, - продолжал дед Чэнь, не подозревая, что каждое его слово режет по живому. - Казнили быстро. Показательно. Остальных из семьи Ли - кого сослали, кого разослали по дальним провинциям. Имя рода теперь стараются не произносить вслух.

Юньшань опустила голову. Прядь волос выбилась из узла и упала на лоб. Она не стала её убирать.

Перед глазами всплыло воспоминание: Ли Чжэньгуй поправляет ей воротник перед выходом, мягко ворчит, что Юньшань слишком худая; Мадам Су молча протягивает ей свиток с иероглифами для заучивания - без похвалы, но и без насмешки. Их дом. Их двор. Их тени на закатном камне.

- «Значит, так», - подумала она без истерики, без слёз.

Шум в ушах начал стихать. Вместо него пришла холодная, режущая ясность. Та самая, которая всегда спасала её. Она медленно подняла голову и посмотрела на деда Чэня.

- Много сейчас таких расследований? - спросила она ровно, почти безучастно.

Старик удивлённо моргнул, явно не ожидая такого спокойствия.

- Всё больше, - ответил он. - Время такое. Старые грехи всплывают. Особенно когда у власти люди, которым терять уже нечего.

Дед Чэнь смотрел на неё ещё мгновение, потом отвернулся и медленно подошёл к очагу. Он присел на низкий табурет, подкинул щепку в тлеющие угли. Огонь шевельнулся, треснул, выпуская короткую искру - словно подтверждая: прошлое не гаснет, его можно лишь притушить.

- Ты спрашиваешь так, будто тебя это не касается, - сказал он, не глядя. - Обычно люди в такие моменты либо бледнеют, либо начинают говорить слишком много.

Она промолчала. Слова были лишними. Внутри неё шёл быстрый пересмотр всего, что она знала. Если Лин Чэнъюй «погиб», если Лин Бай «мёртв», если Лин Янь уже у власти и ведёт расследование - значит, время сломалось не там, где она ожидала. Значит, кто-то вмешался. Или она сама, ещё не понимая как.

- Когда их казнили? - спросила она. Дед Чэнь на секунду замер, потом ответил:

- Месяца три назад. Может, чуть больше. Я не считал дни - старикам они все одинаковые.

Три месяца. Юньшань медленно выдохнула. В прошлой жизни к этому времени она уже была мертва.

- А что стало с девушкой из рода Ли? - спросила она, глядя в пол. - С приёмной дочерью.

Старик нахмурился, вспоминая.

- Исчезла. Говорили разное. Кто-то шептал, что утопилась - река тогда взяла много тел. Кто-то - что сбежала. Но официально... - он пожал плечами, - её будто не существовало. Удобнее всего.

Юньшань кивнула. Значит, Хуа «жива» даже здесь. Значит, мир еще не закрыл эту страницу.

- Имя у тебя есть? - неожиданно спросил дед Чэнь.

Она подняла на него взгляд. Вопрос был простым, но опасным.

- Цзи Янь, - сказала она. - Так меня зовут.

***

Юньшань стояла на коленях перед длинным жертвенным камнем, вытянутым, как спина уснувшего зверя. Серый известняк был отполирован ладонями и коленями поколений - гладкий в центре и шероховатый по краям, где дождь и мох разъедали выбитые иероглифы. Это были изречения древних мудрецов, обращённые не к людям, а к тем, кто, по вере живых, обитал выше тумана и облаков. Камень холодил сквозь тонкую ткань ханьфу, и этот холод был единственным, что она ощущала по-настоящему.

На ней было мужское ханьфу тёмного, выцветшего синего цвета - слишком широкий в плечах, с потёртыми швами на рукавах. Такой носили мелкие учёные, лекарские ученики, странники без имени. Пояс из грубой конопляной ткани врезался в талию, меча не было - только короткий нож, спрятанный под складками одежды, привычно лежал у бедра. Она не поправляла одежду, не выпрямляла спину. Колени давно онемели, но это не имело значения.

Вечер медленно опускался на холм. Небо над храмовой площадкой было густым, с примесью багрового и пепельного - таким оно становилось осенью в этих местах, когда солнце садилось быстро, словно его кто-то тянул вниз. Ветер шевелил траву вокруг камня, сухую, ломкую, и редкие жёлтые листья, сорванные с платанов у подножия холма, перекатывались по земле, задевая край её одежды.

Юньшань не знала, кому именно она кланяется. Богам ли, чьи имена давно стёрлись из памяти простых людей, или самой себе - той, что уже умерла и по странной, жестокой насмешке судьбы снова дышала, снова смотрела на этот мир. Возможно, она просто убивала время. Время здесь тянулось иначе - вязко, как густая река перед разливом, и каждый его миг отдавался внутри тяжёлым, пустым эхом.

Род Ли уже был обречён. Имя Ли ещё звучало в этой эпохе, ещё не было окончательно втоптано в грязь доносами и обвинениями, но приговор уже существовал - просто не был зачитан вслух. Её семья, люди, которых она называла родными: приёмный отец Ли Чжэньгуй, мягкий, молчаливый, с вечно уставшими глазами; бабушка, чьи руки пахли лекарственными травами и рисовой пудрой; даже дядя - жалкий, вечно пьяный, но до смешного преданный семье - все они были приговорены задолго до того, как кровь коснулась земли.

Юньшань не могла заставить себя почувствовать боль.

Она знала, что должна - знала это разумом, памятью, знанием будущего. Но внутри была пустота. Эмоции словно выгорели дотла, оставив после себя ровное, холодное пепелище. Ни крика, ни рыдания, ни дрожи. Только одна слеза, неожиданная и чужая, скатилась по щеке и упала вниз, растворившись между трещинами камня и травой. Даже она не задержалась.

Месть осталась. Она была не вспышкой, не яростью, а ровным, тяжёлым пламенем, которое не гасло ни днём, ни ночью. Месть стала её дыханием, её осью, единственным чувством, которое не требовало усилий. Оно просто было. Оно не спрашивало - зачем, кому и какой ценой.

Юньшань медленно подняла взгляд на иероглифы. Она знала их наизусть. Когда-то в другой жизни она читала их без интереса, считая пустыми словами для утешения глупцов. Теперь каждый знак казался насмешкой. Справедливость. Небесный порядок. Воздаяние. Всё это существовало только на камне.

Её ум, острый, цепкий, неумолимо возвращался к одному и тому же вопросу, как язык к больному зубу.

Почему. Почему Лин Чэнъюй - человек, чьё имя позже будет произноситься шёпотом и страхом, - передал младенца купцу Ли. Почему не убил. Почему не оставил при себе. Почему позволил ей жить, сменить имя, вырасти в чужой семье, впитать чужие привычки и привязанности. Это не было ошибкой. Лин Чэнъюй не ошибался. Он был слишком расчётлив, слишком осторожен, слишком жесток для случайных поступков.

Юньшань знала это. Она знала его манеру думать, его терпение, его умение ждать годами. Знала - потому что уже видела конец. Потому что уже однажды умерла, не получив ответа.

Ветер завыл протяжно, с хрипом, будто поднимался не с земли, а из самой темноты. Он ударил в лицо, сорвал с воротника тепло и заставил Юньшань поднять голову.

Небо над деревней медленно покрывалось глубокой синевой. День уходил быстро, по-южному, и на его месте проступали звёзды - холодные, резкие, слишком яркие для бедного края. Они висели низко, словно наблюдали. В другой жизни она уже смотрела на это небо - тогда, перед самой смертью, - и теперь знала: звёзды здесь всегда одинаковы, меняется только тот, кто стоит под ними.

Деревня называлась Юаньмо - «Дальняя Пыль». Название было старым и точным. Сюда ссылали тех, чьи фамилии признавались запятнанными ещё до того, как их носитель успевал согрешить. Изменников, предполагаемых изменников, их жён, наложниц, детей, младенцев. Юаньмо не значилась на торговых картах и редко упоминалась в отчётах - место, куда отправляли людей, чтобы о них забыли.

Дома здесь жались друг к другу, словно боялись ночи. Глинобитные стены были иссечены трещинами, крыши из потемневшей черепицы проседали, удерживаемые камнями. Узкие улицы тонули в полумраке; между ними тянулись проходы, заваленные поломанными корзинами, высохшими бамбуковыми жердями, пустыми амфорами для воды. Запах сырой земли, старого дыма и плесени висел в воздухе плотным слоем.

Сзади раздался сухой, резкий хруст бамбука - не случайный, не от ветра. Стебель сломали намеренно, наступив всей стопой. Юньшань не вздрогнула.

Она лишь медленно повернула голову, ровно настолько, чтобы видеть край тропы, уходящей в заросли. Движение было ленивым, почти пренебрежительным - так поворачиваются люди, которым уже всё равно, увидят ли они опасность или нет.

Тьма между стеблями сгустилась, словно кто-то отделился от неё. Мужчина вышел не сразу. Сначала показалась тень плеча, затем рука, придерживающая ветку, и только потом - лицо.

Ему было около сорока. Лицо обветренное, с резкими скулами и кожей, потемневшей от солнца и времени. Борода коротко подстрижена, но не по-монашески - скорее по-военному. Глаза узкие, внимательные, слишком живые для простого ссыльного. На нём был тёмный хлопковый чаншань, подбитый старой кожей, а на поясе - короткий дао, без украшений, но ухоженный. Такой не носили крестьяне. И уж точно не те, кто просто хотел дожить до старости в Юаньмо.

Он остановился в трёх шагах от неё. Дистанция была выверенной.

- Не принято здесь ходить ночью по холмам, - сказал он. Голос был низкий, хрипловатый, но спокойный. - Особенно чужакам.

Юньшань посмотрела на него без интереса. Взгляд её скользнул по оружию, задержался на руках - крепких, с мозолями не от мотыги, а от рукояти меча, - и снова вернулся к лицу.

- Здесь вообще много чего не принято, - ответила она. Голос звучал ровно, чуть устало. Мужской. Молодой. Без акцента. - Но, как видите, это никого не останавливает.

Мужчина прищурился. Он явно не ожидал такого тона.

- Ты не из деревни, - продолжил он, не повышая голоса. - Я знаю всех мужчин Юаньмо. Даже тех, кто предпочитает прятаться. А ты появился недавно. И молишься там, где молятся либо глупцы, либо те, кому есть что скрывать.

Юньшань усмехнулась - коротко, без веселья.

- Значит, вы из третьих, - сказала она. - Тех, кто наблюдает.

Она поднялась полностью, стряхнув с колен сухую пыль. Мужское ханьфу повисло на ней неровно, скрывая фигуру, делая силуэт угловатым. В сумерках она действительно выглядела юношей - худым, но не слабым.

- Вы слишком внимательно смотрите на чужие спины для человека, который просто вышел подышать вечерним воздухом.

Мужчина сделал полшага вперёд. Его рука легла на рукоять дао - не угрожающе, но достаточно ясно.

- Острый язык для странника без имени, - сказал он. - Я задал вопрос. Кто ты и зачем здесь?

Металл блеснул в темноте - короткая, почти насмешливая вспышка, - и в следующий миг холодное лезвие коснулось кожи под её челюстью. Дао был подведён точно, без дрожи, под правильным углом: не для показной угрозы, а так, как подводят оружие те, кто действительно умеет им пользоваться. Сталь пахла маслом и старой кровью. Юньшань это уловила сразу.

Кожа отреагировала мгновенно - по шее пробежала волна мурашек, резкая, почти болезненная. Но это была не дрожь страха. Скорее - привычка тела помнить смерть, даже если разум давно перестал на неё реагировать.

Она не сглотнула. Не отстранилась. Даже дыхание не сбилось.

- Цзи Янь, - произнесла она без паузы, словно имя всегда было при ней. - Старший сын. Служил в Южном гарнизоне.

Она слегка повернула голову - ровно настолько, чтобы лезвие скользнуло по коже, оставив тонкую, холодную линию. Это было намеренно. Люди вроде него всегда смотрят на реакцию.

- Служил, - повторил мужчина, словно пробуя слово на вкус. - Южный гарнизон далеко отсюда.

- Был, - спокойно поправила Юньшань. - Если бы я всё ещё служил, вы бы держали нож иначе.

Это его задело. Она почувствовала это по тому, как рука с дао на долю мгновения напряглась, а затем снова расслабилась. Он убрал лезвие от её горла, но не опустил оружие - лишь сменил позицию, встал сбоку, перекрывая путь вниз по тропе.

- Что случилось? - спросил он. - Почему оказался в Юаньмо?

Юньшань медленно выдохнула. Теперь можно было позволить себе слабость - дозированную, выверенную.

- Не помню, - сказала она и позволила голосу стать глухим, будто обожжённым изнутри. - Помню воду. Холодную. Течение. Камни. Потом - старика.

Она опустила взгляд, словно подбирая слова, и это было самым безопасным жестом: люди охотнее верят тем, кто смотрит вниз.

- Дед Чэнь нашёл меня в реке. Думал, что труп. - Короткая пауза. - Говорит, вытащил багром, зацепился за пояс. Если бы не он, я бы не разговаривал с вами сейчас.

Это была хорошая ложь. Простая. Слишком приземлённая, чтобы вызывать подозрения. Юньшань знала: в таких местах истории спасения из реки не редкость. В Юаньмо река забирала людей чаще, чем императорские указы.

Мужчина молчал. Он разглядывал её теперь внимательнее - не как угрозу, а как загадку. Его взгляд скользнул по потёртым швам ханьфу, по сбитым ногтям, по следам старых мозолей на ладонях. Он видел солдата. Или того, кто долго притворялся им.

- Гарнизон... - протянул он. - И ты не помнишь, как оказался в воде?

- Память - странная вещь, - пожала плечами Юньшань. - Иногда она цепляется за пустяки. - Она подняла глаза и посмотрела прямо на него, уже без тени покорности. - Например, я помню, как точат такие ножи. У вас кромка подправлена недавно. Камень мелкозернистый. Не деревенский.

Мужчина усмехнулся - коротко, одними губами, без тепла и без насмешки. Скорее как человек, который принял решение и не видит смысла его объяснять. Он убрал дао в ножны плавным, почти ленивым движением, проверил, как лёг ремень на поясе, и окинул взглядом холм: жертвенный камень, траву, уходящие в темноту заросли, тропу вниз. Всё это он отметил быстро и привычно - как солдат, привыкший оценивать местность прежде, чем уйти.

- Не задерживайся здесь, - бросил он через плечо. - Юаньмо не любит тех, кто думает слишком много.

Он уже развернулся, сделал шаг к тропе, словно разговор действительно наскучил ему и был вычеркнут из памяти, как незначительная помеха на пути.

Юньшань сделала шаг вперёд. Не резкий. Не вызывающий. Просто шаг - точный, выверенный, такой, который невозможно не заметить. Под подошвой её обуви сухо хрустнул бамбук.

- Постойте.

Её голос прозвучал спокойно, но в нём появилась другая интонация - не защитная и не дерзкая. Та, что обычно звучит у людей, привыкших задавать вопросы и получать ответы.

Мужчина остановился, но не обернулся сразу. Лишь спустя мгновение повернул голову - ровно настолько, чтобы видеть её краем глаза.

- Ты уже получил больше, чем следовало, - сказал он. - Не испытывай терпение.

Юньшань смотрела на его профиль и чувствовала, как внутри поднимается странное, почти физическое ощущение узнавания. Не образ, не имя - жест. Манера держать плечи. Привычка слегка наклонять голову, когда слушает. Она видела это раньше. Не здесь. Не сейчас. В другой жизни.

- Я не спрашивал вас разрешения, - ответила она мягко. - Я спросил имя.

Он наконец обернулся полностью. В сумерках его лицо казалось жёстче, чем прежде: резкие тени подчёркивали скулы, морщины у глаз, старый шрам у виска, едва заметный под загаром. Шрам был давний. Такой получают не в драке, а в бою.

- Имя - вещь бесполезная, - сказал он. - Особенно в местах, куда людей отправляют забывать.

- Тогда объясните другое, - не отступила Юньшань. - Как вы сюда попали.

Она сделала ещё полшага, сокращая расстояние. Теперь они стояли почти на одном уровне, и при разнице в росте это выглядело дерзко - но Юньшань сознательно не отступала. Пусть думает, что перед ним молодой мужчина с плохо скрываемой гордостью. Это было проще, чем правда.

- Вы двигаетесь, как солдат, - продолжила она, не давая ему вставить слово. - Не как ополченец, не как охранник деревни. У вас походка гарнизонная, центр тяжести смещён вперёд, рука инстинктивно ищет оружие. Дао - военный образец, не дешёвый. И вы слишком внимательны для человека, которому нечего терять.

Мужчина молчал. Его взгляд стал тяжелее, оценивающим. Потом он отвернулся - окончательно.

- Иди домой, Цзи Янь, - сказал он уже на ходу. - Любопытство здесь плохо заканчивается.

Он пошёл вниз по тропе, не ускоряя шаг, не оглядываясь, будто был уверен: либо она отстанет, либо последствия её не волнуют.

Юньшань смотрела ему вслед всего секунду. Затем пошла за ним. Тропа была узкой, каменистой, уходила между кустарником и редкими деревьями. Внизу уже виднелись тусклые огни деревни - масляные лампы за бумажными окнами, жёлтые, неровные, как дыхание больного. Мужчина шёл уверенно, выбирая путь даже в полумраке, и это лишь укрепляло её догадку.

- Мне нужен учитель, - сказала Юньшань, не повышая голоса, но так, чтобы он услышал. - Или хотя бы тот, кто знает, как не умереть в первый же месяц.

Он не ответил.

- Моё тело ослабло, - продолжила она, словно рассуждала вслух. - После воды. После удара. Я помню техники, но не могу выполнять их как раньше. - Короткая пауза. - А вы умеете учить. Это видно.

Он остановился резко, так внезапно, что она едва не врезалась в него.

- Ты слишком много себе позволяешь, - сказал он, не оборачиваясь.

- Возможно, - согласилась Юньшань. - Но вы всё равно не скажете имя. И всё равно я пойду за вами. - В её голосе мелькнула тень насмешки. - Так что давайте сэкономим время.

В ушах прозвенел резкий, режущий свист — слишком близкий, слишком знакомый. Воздух будто рассёк кто-то тонкой струной, и в следующий миг мимо лица Юньшань пролетела стрела. Она задела щёку вскользь, оставив узкую, горячую царапину, словно кожу полоснули ногтем.

Наконечник был дешёвым — грубо кованое железо, без полировки. На древке трепыхалось перо фазана, окрашенное неравномерно, с облезлыми краями. Такие стрелы не делали для охоты на зверя и не выдавали регулярным войскам. Их делали быстро. Много. Для людей.

Юньшань даже не успела вдохнуть. Мужчина рядом среагировал мгновенно. Его тело дёрнулось вниз ещё до того, как звук стрелы окончательно растворился в ночи. Крепкие пальцы сомкнулись на её запястье — больно, без колебаний, — и он резко потянул её на себя, сбивая с ног. Земля ушла из-под колен, мир перевернулся, и Юньшань полетела вниз по склону.

Она ударилась плечом, потом бедром, потом щекой о жёсткую землю. Рот наполнился вкусом пыли и сухой травы. Ханьфу задралось, ткань натянулась, треснула по шву. Камни впивались в кожу, скатываясь вместе с ней, а в голове вспыхнула короткая, холодная мысль — слишком похоже.

Так она падала и в прошлой жизни. Тогда, когда бежала ночью, зная, что за спиной не просто погоня, а приговор.

В ночной чаще бамбуков вспыхнул свет. Один факел. Второй. Третий. Огонь дрожал, ломался о стебли, отбрасывал вытянутые, уродливые тени. И снова — свист. Уже не один. Несколько стрел ушли в склон, с глухим стуком вонзаясь в землю там, где они стояли секунду назад.

— Не поднимай голову, — коротко бросил мужчина.

Говорил он низко, почти не раскрывая рта. Не приказ — инструкция. Так говорят те, кто привык, что его слушают, потому что иначе умирают.

Он прижал её к земле, закрывая собой, и Юньшань ясно почувствовала, как напряглась его спина. Мышцы работали чётко, без суеты. Он уже считал расстояние. Количество. Углы.

— У вас привычка спасать тех, кто слабее, — пробормотала она. — Это южный гарнизон?

Он замер. Всего на долю удара сердца — но для неё этого было достаточно.

— Ты не знаешь, кто это? — так же тихо спросил он.

Из чащи послышались голоса. Грубые, уверенные, с нарочитым смехом. Металл звякнул о металл. Кто-то сплюнул.

— Нашли, — протянул один. — Следы свежие. Катились, как мешок с зерном.

Юньшань осторожно повернула голову, глядя сквозь траву. Она видела сапоги — кожаные, армейского кроя, но давно не чищенные. Видела поясные ножи, короткие луки. И фазаньи перья — на стрелах, на шлемах, на ремнях.

— Я… — она на мгновение позволила голосу дрогнуть. Ровно настолько, сколько было нужно. — Я не помню. После реки. Старик вытащил меня… дед Чэнь. Сказал, что я три дня был без сознания.

Это была удобная ложь. Простая. Почти жалкая. Мужчина медленно повернул к ней голову. В свете факелов его лицо казалось жёстче, старше.

— Потеря памяти, — повторил он. — И ты служил на юге.

— Служил, — спокойно ответила Юньшань. — Но если вы спросите меня, кто это, — она кивнула в сторону огней, — я не смогу ответить.

Он выругался тихо, сквозь зубы.

— Это Хэйчжи — «Чёрные фазаны», — сказал он. — Бывшие из северного гарнизона. Дезертиры, списанные, те, кого выбросили. Теперь они берут своё.

Один из бандитов рассмеялся, громко, с хрипом.

— Или платишь, — крикнул он в темноту, — или отдаёшь дом! А если жалуешься — идёшь в реку!

Юньшань сжала пальцы. Под тканью ханьфу холодно отозвалась рукоять ножа.

— У них есть ограждённая территория, — продолжил мужчина. — Несколько деревень, перевал, старая застава. Лидера никто не видел. Он всегда в маске. Железной. Говорят, даже спит в ней.

— Удобно, — сухо заметила Юньшань. — Лицо не мешает быть чудовищем.

Он посмотрел на неё пристально.

— Ты слишком спокойно это воспринимаешь для человека без памяти.

— Я эгоист, — отозвалась она почти лениво. — Пока меня не убили, мир терпим.

Он фыркнул, но в глазах осталось напряжение.

— Странно, — сказал он. — Очень странно, что солдат южного гарнизона не знает своих главных северных врагов.

Юньшань поджала губы. Она видела это в его взгляде ещё раньше — холодную, выжидательную настороженность человека, который привык считать чужую жизнь разменной. Он не доверял ей. Но доверие его и не интересовало. Доверие — роскошь. А она жила на расчёте.

Она медленно подняла голову. На верхнем изгибе тропы, там, где бамбук редел и земля была вытоптана сапогами, стояли пятеро мужчин. Они не прятались. Им не было нужды.

На них были шубы из белого медведя — грубо снятые, тяжёлые, с жёстким, пожелтевшим мехом. В этих местах таких зверей не водилось. Шубы пришли с севера, как и их хозяева. Мех ложился на плечи неуклюже, делая фигуры шире, массивнее, почти чудовищными. В свете факелов он казался грязно-серым, местами с тёмными пятнами старой крови.

У двоих были копья с широкими наконечниками — не парадные, не строевые, а грубо перекованные из армейских. У остальных — луки. Короткие, удобные для леса. Стрелы с фазаньими перьями уже лежали на тетивах.

Юньшань почувствовала, как в животе неприятно сжалось. Не от страха — от отвращения. Она знала этот тип людей. В другой жизни такие же стояли у ворот складов, смеялись, пока внутри горел рис.

Она инстинктивно попыталась отползти в сторону, к более густым зарослям бамбука. Земля была влажной, скользкой, листья шуршали под ладонями. Ещё метр — и тени могли бы её скрыть.

Но мужчина тут же прижал её к земле. Его ладонь легла между лопаток, жёстко, без колебаний. Не больно — унизительно.

— Не получится, — прошептал он ей в ухо. Голос был ровный, почти злой. — Они смотрят вниз. Если рванёшь — подстрелят первым.

Юньшань стиснула зубы.

— Уберите руку, — прошипела она. — Я не ребёнок.

— Если мы умрём, — продолжил он, словно не слышал, — то из-за тебя. Ты слишком поздно решил бежать.

Это задело. Не страхом — гордостью. Гнев поднялся резко, горячо, как волна. Юньшань ненавидела, когда ответственность перекладывали на неё. Особенно те, кто сам выбрал остаться.

— Я не просил вас играть в героя, — тихо сказала она. — И уж точно не собираюсь умирать по чужому плану.

Она медленно повернула голову, так, чтобы он видел её профиль. Мужчина посмотрел на неё внимательно, будто взвешивая — ударит она или нет. Потом чуть ослабил хватку, но руку не убрал.

Юньшань выдохнула. Не потому что подчинилась — потому что приняла расчёт.

— Чего они хотят? — спросила она уже ровно, без вызова. — Золото? Еду? Людей?

— Всего, — ответил он. — Они приходят, когда знают, что есть чем поживиться. Забирают деньги. Если нет денег — зерно. Если нет зерна — дом. Потом приходят снова и предлагают «долг». Проценты такие, что через месяц человек им принадлежит.

Один из бандитов наверху рассмеялся, громко, с хрипом.

— Эй! — крикнул он вниз. — Выходите. Мы знаем, что вы там. Южный гарнизон сегодня далеко.

Юньшань прищурилась.

— И это происходит прямо под носом южного гарнизона? — спросила она. В голосе прозвучала насмешка, тонкая, ядовитая.

— Именно, — ответил мужчина. — Потому что гарнизон «не видит». Или делает вид.

Она тихо хмыкнула.

— Значит, у них есть покровитель, — сказала она. — Или очень хорошие связи.

Он посмотрел на неё пристально.

— Ты слишком быстро делаешь выводы для человека без памяти.

— Привычка, — отозвалась Юньшань. — Даже пустая голова иногда думает.

Наверху один из бандитов шагнул вперёд, копьё блеснуло в свете факела.

— Последний раз зову, — лениво протянул он. — Маска не любит ждать.

При этих словах мужчина рядом с Юньшань напрягся. Почти незаметно. Но она почувствовала.

- «Маска, — отметила она про себя. - «Значит, он близко. Или хочет, чтобы так думали.»

Юньшань медленно втянула воздух.

— У вас есть план? — спросила она тихо.

Он не ответил сразу.

— Есть, — сказал он наконец. — Но тебе придётся делать в точности то, что я скажу.

Она повернула к нему голову и впервые за всё время улыбнулась — узко, холодно, почти дерзко.

— Попробуйте, — сказала Юньшань. — Удивите меня.

И где-то в глубине бамбуковой чащи снова раздался свист — ближе, чем прежде.

***

Проходили дни. Потом недели, тянущиеся вязко, как сырой рисовый отвар, оставленный на огне без присмотра. Потом месяцы, в которых стирались границы между утром и вечером, между болью и привычкой к ней.

В тот день они выжили чудом. Юньшань помнила это не как цепь событий, а как набор ощущений: кровь, липкую под ладонями; запах горелой смолы от факелов; тяжесть чужого тела, когда он споткнулся; звук, с которым стрела вошла в плоть — глухой, неправильный. Помнила, как он дотянул до дома, шатаясь, оставляя за собой тёмные пятна на земле, и как, добравшись до порога, всё же нашёл в себе силы вытолкнуть её наружу.

Чжи Ло. Так он назвал себя тогда. Имя было слишком гладким, слишком пустым, чтобы быть настоящим. Юньшань это знала сразу. Такие имена выбирают люди, которые не хотят, чтобы их искали.

Он прогнал её. Не грубо — холодно. Как вычеркивают лишнюю строку. Она не спорила. Спорить было бессмысленно: он уже решил, что её присутствие — угроза, а не шанс.

Юньшань вернулась к деду Чэну. Дом старика стоял на окраине Юаньмо, у самой границы рисовых полей, где земля была бедной, но упрямой. Глинобитные стены держали прохладу, а крыша протекала в трёх местах — дедушка подставлял под них глиняные чаши, как делал это десятилетиями. Внутри пахло сушёными травами, старым деревом и лекарственным вином.

Здесь она пыталась восстановить силы. Каждое утро начиналось одинаково: холодная вода из колодца, горький отвар из корня хуанци, медленные движения — те, что когда-то давались легко. Она знала формы. Знала последовательности. Помнила, как тело должно откликаться.

Но тело не слушалось. С каждым днём оно становилось тяжелее, словно внутри неё поселился чужой, медленный груз. Руки дрожали после простейших упражнений, дыхание сбивалось слишком быстро, а по ночам в мышцах жила тупая, тянущая боль. Это злило сильнее, чем страх. В прошлой жизни она умирала от ран — здесь же её подтачивало что-то тихое, незримое.

- «Значит, мне дали жизнь, но не силу, — думала Юньшань с сухой насмешкой. — Как щедро.»

Она часто ходила к дому Ло. Дом стоял чуть выше по склону, у старой шелковицы. Каменные ступени были истёрты, двор — пуст. Она приходила не с мольбами, а с упорством, которое нельзя было выгнать. Стояла, ждала, уходила, возвращалась снова. Иногда он даже не выходил.

Её мужская одежда давно перестала быть маской — она стала кожей. В Юаньмо её знали как странного юношу с острым языком и слишком прямой спиной. Кто-то шептался. Кто-то жалел. Её это не интересовало.

Перелом произошёл внезапно. Северный гарнизон вернулся в деревню так же, как и всегда — без предупреждения, без объяснений, с факелами и смехом. Ло в тот день отсутствовал. Его мать осталась одна.

Юньшань оказалась рядом случайно — и не случайно одновременно. Она действовала без колебаний: знала, какие двери закрывать, какие окна выбивать, как вести старую женщину через задний проход, мимо ям для хранения зерна. Она использовала не силу, а расчёт, память, знание человеческой жадности. Северяне искали деньги и страх — не старуху без имущества.

Когда Ло вернулся, дом был пуст, но цел. Он понял всё сразу. С этого дня он начал её обучать. Не мягко. Не терпеливо. Он ломал её выносливость, а не форму. Заставлял стоять часами с кувшинами воды на вытянутых руках, бегать по склону с камнями за спиной, дышать в заданном ритме, пока в груди не начинало жечь. Он работал не с телом — с пределами.

Юньшань ненавидела это. И принимала. Каждый день был унижением для её памяти: она знала, какой должна быть, и видела, какой является. Иногда злость была такой острой, что хотелось разбить камень лбом — просто чтобы почувствовать контроль.

Прошёл год. Ровно год с того вечера. Её движения стали чище, дыхание — ровнее, тело — выносливее. Но сила не вернулась полностью. Она чувствовала это ясно: потолок был ниже, чем раньше. И он не поднимался.

Вечером она сидела одна, на краю поля, глядя, как закат окрашивает небо в густой, почти кровяной цвет. Тот самый оттенок, который она уже видела однажды — перед своей первой смертью.

Юньшань больше не знала, куда идти. Месть оставалась, как неподвижная ось, но путь к ней был туманным. Юаньмо было клеткой, обучение — подготовкой, но не ответом. Она понимала: если останется здесь, её жизнь превратится в ожидание следующего набега.

В этот вечер она впервые подумала не о том, кого убить, а о том, кем стать.