Глава 8. Часть 2. Одетую и голую.

***

Кристина Метельская.

Утро наступает слишком быстро. Слишком яркое. Слишком громкое. Слишком реальное.

Сначала пришла сухость во рту, в горле, даже под веками, будто кто-то выжег всю влагу из меня паяльной лампой. Потом я ощутила боль. Не просто головную, а какую-то архитектурную, словно в черепе поселился каменщик и методично выкладывал кирпичную кладку из моих же нервов.

Каждый удар сердца отдавался в висках глухим гулом, будто там, внутри, зазвучал оркестр. Каждый нерв, каждый сосуд будто вздулся и запел свою собственную, очень громкую и очень неприятную песню вразнобой, без партитуры, без дирижера, просто изо всех сил.

Я застонала, пытаясь зарыться лицом в подушку, но вместо мягкой ткани мой лоб уперся во что-то твердое, теплое и слишком живое для моего текущего состояния.

— Твою мать...

— Доброе утро, — голос хоккеиста звучал хрипло, но уже с привычной егоровской ухмылкой, от которой хочется либо задушить его, либо притянуть ближе. Чаще и то, и другое одновременно.

Я приоткрыла один глаз, попытавшись приподняться на локте, и тут же пожалела об этом, потому что комната закружилась перед глазами, предметы поплыли, а желудок сжался в протестующем спазме, и я замерла, боясь даже дышать, потому что если пошевелиться, то всё выйдет наружу.

Кирилл лежал рядом на боку, подпирая голову рукой, и смотрел на меня так, будто я была самым забавным зрелищем в его жизни. Его волосы торчали в разные стороны, словно парень всю ночь воевал с подушкой, тень щетины на скулах казалась еще темнее в утреннем свете, а на щеке красовался отпечаток от шва подушки.

Выглядел отвратительно мило. И это бесило больше всего.

— Ты выглядишь так, будто тебя переехали грузовиком. Дважды, — добавляет, явно наслаждаясь моментом.

— Спасибо, что прояснил, — ворчу, пытаясь отползти подальше, но его рука молниеносно обвивает мою талию, притянув обратно, с такой легкостью, будто я весила не больше той самой подушки, что оставила след на его щеке.

— Крис.

— Что? — Резко обернулась и тут же пожалела.Егоров был слишком близко, слишком реальный, слишком... неодетый.

— Ты назвала меня трусливой мразью.

— Ну, технически, это было вчера. Уже утро.

Он проигнорировал мой сарказм:

— Я не хочу быть ею.

— Поздравляю. Осознание — это первый шаг к исправлению, — снова попыталась отстраниться, но его хватка только усилилась. — Отпусти.

— Нет.

— Кирилл.

— Я сказал, нет, — легко переворачивает меня на спину и нависает сверху, прижав запястья к подушке. — Ты хочешь ненавидеть меня? Ненавидь. Хочешь злиться? Злись. Но не убегай. Потому что я устал за тобой бегать.

— Ты вообще понимаешь, как это звучит? «Я устал»? Ой, бедняжка! А мне, значит, должно быть легко?

— Я не про это.

— Тогда про что?!

— Ты все еще пьяная? — Вдруг спрашивает.

— Нет.

— Точно?

— Да.

— Тогда, может, наконец поговорим?

— О чем?

— О нас.

Я закрыла глаза.

— Ненавижу разговоры.

— Знаю.

— И тебя.

— Врешь.

— Ты вообще когда-нибудь задумывался, что твои комментарии из разряда «знаю» и «врёшь» уже достали?

— Нет, — копирует мой тон. — Потому что это работает.

— Что работает? — Непонимающе хмурюсь.

— То, что ты злишься.

— И что теперь?

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Что я исправлюсь? Что буду лучше?

— Хотелось бы, — огрызаюсь.

— Я пытаюсь.

— Плохо пытаешься, — хмурюсь, спихивая с себя его тушку. Егоров, на удивление, не сопротивляется, мягко опускаясь на соседнюю половину кровати. Пытаюсь встать, однако его ладонь вновь ловит меня за предплечье:

— Уже сбегаешь?

— Не сбегаю, — бормочу, но без особого энтузиазма. — Кирилл, серьезно, отпусти.

— Не-а, — его пальцы слегка сжимают мое запястье. — Ты уже мысленно собрала вещи и придумала оправдание.

Хочу огрызнуться, но вместо этого вздыхаю. Потому что он прав. Потому что утро всегда приносит с собой трезвость не только в голове, но и в чувствах. Вчерашняя смелость куда-то испаряется, оставляя после себя лишь неловкость и сотню вопросов на которые у меня нет ни единого четкого ответа.

— Я не знаю, что это было, — признаюсь, глядя в сторону.

— Это называется: «мы почти переспали, но я проявил нечеловеческую силу воли», — усмехается, подпирая голову рукой. Звучит слишком уверенно для человека, который всю ночь провел в борьбе с самим собой. — Хотя, если честно, я уже жалею.

— Потому что я трезвая?

— Потому что теперь ты будешь все отрицать, — его рука скользнула под футболку.

Горячие пальцы впились в голую кожу у ребра, хоть нежно, но с таким знакомым давлением, что всё тело мгновенно вспомнило. Вспомнило, как эти же пальцы дрожали вчера, едва сдерживаясь, как чертили узоры на спине, цеплялись за бельё, сжимали бёдра...

— Не смей! — Дёргаюсь, но Егоров уже прижимается ближе, и его утреннее «приветствие» упирается мне в бедро. — Ой, — срывается по-детски, и я тут же кусаю губу.

Ну а что еще можно сказать, когда все тело вдруг вспоминает то, что трезвый разум пытается отрицать?! Когда кожа под его прикосновениями будто оживает, а в груди сжимается что-то такое, от чего дыхание сбивается, а пальцы сами тянутся к Егорову, предательски повторяя вчерашний сценарий.

— Угу, вот именно «ой», — приподнимает бровь. — Последствия твоих вчерашних игр...

Шёпот скользнул по шее, прежде чем губы коснулись кожи ровно на грани боли, чтобы заставить меня вздохнуть. Чувствую, как скользит его язык, оставляя за собой липкий след, который тут же охлаждается на утреннем воздухе, отчего мурашки бегут вниз по позвоночнику, и я непроизвольно выгибаюсь, подставляя ему больше места — шею, ключицу, то чувствительное место за ухом, где пульс стучит так громко, что, кажется, он должен его слышать.

— ...ты же помнишь, что обещала?

— Придушить тебя подушкой?

Попытка сарказма провалилась с треском. Голос дрогнул, когда его зубы легонько сжали мочку, а из груди вырвалось что-то среднее между матом и стоном — звук, от которого мне тут же захотелось провалиться сквозь землю. Или, на худой конец, зарыться в эту самую подушку, чтобы только не видеть, как его глаза загораются этим понимающим блеском.

— Пить хочешь? — Смеётся, и звук этот вибрирует где-то у меня в груди, пока его рука скользит к прикроватной тумбе.

Собственные ладни обхватывают тот самый стакан, что хоккеист принес ночью, когда я была еще слишком пьяна, чтобы оценить этот жест.

— Осторожно, — рука Егорова тут же подхватила мою, обхватывая пальцы вместе со стаканом, когда мир снова накренился, а в висках застучало с новой силой. Тепло. Слишком тепло для такого утра. — Не торопись.

— Ты всегда такой заботливый по утрам? — Стараюсь не смотреть ему в глаза.

Если бы я посмотрела ему в глаза сейчас, он бы сразу понял, что этот вопрос не просто колкость. Что где-то глубоко внутри я уже начинаю бояться этой его заботы. Потому что она делает всё сложнее. Потому что после неё уже не получится просто уйти, отшутившись, как будто ничего не было. Потому что такие вещи — они привязывают сильнее, чем любые клятвы.

— Только когда моя девушка ведёт себя как примерный пациент.

— Я не... — начинаю автоматически, но он перебивает.

— Вчера сама не возражала, — теплое дыхание коснулось моей щеки, и я невольно задержала дыхание.

Егоров прав, вчера я не просто не возражала — я сама тянулась к нему, сама цеплялась за его плечи, сама шептала ему что-то на ухо, от чего он сжимал зубы и стонал.

Вчера я хотела этого. А сегодня...

Вода обожгла горло, оставив после себя резкий холодок, который медленно растекался по пищеводу, растворяя ту самую сухость. Второй глоток принес облегчение, но вместе с ним странное, щемящее чувство, будто где-то глубоко внутри перевернулся какой-то важный механизм. Эта вода казалась такой безвкусной, такой обыденной после его прикосновений — после того, как его пальцы обжигали мою кожу куда сильнее, чем любой напиток.

— Спасибо, — пробормотала, не зная, что еще сказать.

Кирилл не отвечает, его глаза скользят по моей шее, следят за движением горла, за тем, как я сглатываю.

— Кстати, насчёт вчерашнего, — усмехается, когда я опустошаю стакан и ставлю его обратно.

— Какое вчерашнее? — Перебиваю, делая вид, что не понимаю. — Я ничего не помню.

— О, значит, мне придётся напомнить.

— Не надо!

Но уже поздно.

Руки Егорова скользят под под одеяло, обхватывают бёдра, и через мгновение я уже лежу под ним, прижатая к матрасу, ощущая, как смешивается наше дыхание, когда его губы оказываются в сантиметре от моих.

— Теперь вспомнила?

Открыла рот, чтобы ответить что-то колкое, но в этот момент...

— Мяв!

На кровать запрыгивает Демон и, гордо прошествовав по одеялу, усаживается рядом с моей грудью, уставившись на Кирилла с видом короля, защищающего свои владения. Его хвост нервно подёргивается, а темно-серые глаза сужаются в явном неодобрении, так и кричат: «Ты тут лишний, кожаный. Это моя территория».

— Серьёзно, мелкий?!

— Видимо, он тоже хочет тебе кое-что напомнить, — смеюсь, гладя Демона по голове. Шерсть под пальцами мягкая, тёплая, и он тут же начинает урчать, будто одобряет мои слова. — Например, что завтрак важнее твоих планов.

— Запомни на чем мы остановились, — вздыхает хоккеист, опустив голову мне на плечо. Потом резко приподнимается, и я невольно задерживаю взгляд на том, как напрягаются его мышцы, пока он шагает к двери... и тут же спотыкается о свои же джинсы, валяющиеся на полу.

— Ты вообще видишь, куда идешь?

— Нет, Крис, я слепой, — бросает через плечо, уже исчезая в коридоре. — Именно поэтому вчера не заметил, как ты испортила мою машину.

Собираюсь швырнуть ему вдогонку что-то убийственно остроумное, но в этот момент Демон решает, что моя грудная клетка идеально подходит для утреннего сеанса когтетерапии.

— Ай, блин! — Взвизгиваю, судорожно отцепляя от себя пушистого садиста.

Котёнок смотрит на меня круглыми, абсолютно невинными глазами, точь-в-точь, как Егоров, когда несет какую-то хрень с невозмутимым лицом.

— Вредный, как твой хозяин...

Но Демону явно уже нет дела до моих страданий... уши торчком, хвост трубой, и он уже мчится в сторону кухни, видимо, учуяв запах еды. Предатель.

Из коридора сначала доносится грохот посуды, затем приглушённый мат.

— Ты там не спалишь квартиру? — Кричу, нарочито громко, чтобы перекрыть шум собственного сердцебиения.

— О, теперь ты обо мне заботишься? — Доносится из глубины квартиры. — Может, тогда признаешь, что вчера сама лезла ко мне в штаны?

— Не было такого!

— Ага, конечно, — Кирилл появляется в дверном проёме, облокотившись о косяк. И вот я уже могу лицезреть тот самый полунасмешливый, полуприщуренный взгляд. — Ты ещё приговаривала: «Кир, ну покажи, как ты клюшкой владеешь...»

— Ты совсем охренел?!

— Ладно, не говорила, — делает шаг вперёд, и солнечный луч скользит по его скуле, очерчивая жёсткий контур. — Но думала — точно.

— Отвали!

— Не могу, — ухмылка. — Ты мне машину испортила, теперь отрабатывай, мучайся.

Закатываю глаза и ныряю лицом в подушку, чтобы скрыть глупую улыбку.

— Кир, ну хватит ныть... — бурчу в ткань, пахнущую его шампунем. — Лучше бы попить принес... И желательно побыстрее!

— Не, ну нормально вообще? — Прилетело, но ноги по паркету зашаркали. Обиженно так.

Уже через каких-то полтора часа, я сижу в раздевалке, нервно затягивая конский хвост так туго, что у висков начинает пульсировать. Всего полтора часа назад я, кажется, в десятый раз это утро извинялась за наше с Лизой пьяное художество на капоте его машины. Да, Егоров придурок. Да, он сто процентов заслужил что-то подобное. Да, он довёл меня до белого каления. Но трезвой мне от этого легче не становилось — я прекрасно понимала, что мы перегнули палку.

Голова все еще раскалывается от выпитого накануне вина; дыхание сбивается, словно я пробежала спринт, а не медленно брела сюда, пытаясь убедить себя дожить полтора часа до конца тренировки, сделать то, что от меня требовал проректор, и со спокойной душой принять-таки горизонтальное положение, в котором так отчаянно нуждался мой многострадальный организм.

Но нет. Вместо мягкой кровати шумная раздевалка университетского спорткомлекса, а вместо Кирилла девчонки из группы поддержки, которые сейчас оживленно обсуждали кого-то из преподавателей. Будь я в более живом состоянии, то, возможно, даже бы присоединилась к их сп ору, но сейчас единственное мое желание это рухнуть на ближайшую горизонтальную поверхность и проспать так целую вечность.

Возможно, даже обнимая Егорова, — но это не точно.

«И опять ты сбегаешь», — горит на экране уведомление от контакта Кирилла. — «Как предсказуемо»

«Не сбегаю. У меня тренировка, если ты не забыл», — печатаю в ответ, закатывая глаза. — «У некоторых, кстати, тоже»

Разумеется, он не забыл. Мое железное алиби в виде проректора, который лично потребовал моего присутствия на этой дурацкой тренировке. Потому что именно оно — моя единственная отмазка, которая сработала сегодня утром, когда я пыталась выскользнуть из его долбанных объятий, и Егоров позволил мне спокойно вызвать такси, пока он сам, довольный как кот, поехал отвозить свою «жертву вандализма» в сервис.

И вот теперь он пишет. Потому что, конечно, не может просто так оставить последнее слово за мной. Потому что даже если его машина сейчас в сервисе, а сам он, наверное, уже в раздевалке готовится к собственной тренировке, Егорову обязательно нужно напомнить, что я не выиграла, а просто получила небольшую отсрочку.

«Тренировка не повод забывать, что ты мне должна»

Фыркаю так громко, что девочки из группы поддержки оборачиваются. Должна? Серьезно?! Ну конечно. Как будто это я одна во всем виновата. Как будто это не он сам довел меня до состояния, когда расписывание его машины показалось гениальной идеей. Вспоминаю, как его лицо искривилось при виде «шедевра» и губы сами растягиваются в улыбке.

«И вообще «некоторые» не забывают, как их девушки выглядят в их свитере. Особенно когда тот на два размера больше», — снова вибрирует телефон. Следом сразу приходит второе сообщение: — «Кстати, как там твой костюмчик? Фото в студию. Для научных целей»

«У тебя в голове один сплошной «научный» интерес, Егоров» — усмехаюсь, представляя с каким лицом он это печатал. — «Иди приляг, пока не отвалилось что-нибудь важное»

«Вообще-то «оно» очень обижается, что ты так грубо игнорируешь его утренние страдания» — закатываю глаза пока читаю очередное сообщение, но уголки губ предательски дергаются вверх. — «Или ты так делаешь вид, что ничего не было?)»

«Я делаю вид, что ты не существуешь. Успешно, кстати)»

«Эх... а вчера умоляла тебя трахнуть...», — мгновенно вибрирует телефон.

«НЕ БЫЛО ТАКОГО!!!» — фыркаю, откладывая телефон. Но через секунду достаю обратно и все-таки отправляю смайлик клоуна. Просто, чтобы не расслаблялся.

— Всего четыре часа сна, — напоминаю себе, делая шаг в сторону кулера. Ноги подкашиваются, но я стискиваю зубы и иду дальше.

Четыре часа. Смехотворно мало. За это время тело не успело восстановиться, но мозг уже вовсю предательски прокручивает вчерашние события: наши с Лизой пьяные художества на капоте его машины, его лицо, когда он их увидел, наши перепалки... Четыре часа, за которые организм так и не понял — это был отдых или просто короткая передышка перед новым витком мучений.

А теперь эта проклятая раздевалка, ослепительно яркий свет, который буквально прожигает сетчатку и пронзительные голоса девчонок, сливающиеся в один невыносимый гул.

Наклоняюсь к заветному кулеру, ловя струю холодной воды, и тут же понимаю свою ошибку. Резкое движение отправляет в виски новую волну боли, а вода капает на кроссовки, но мне уже все равно. Главное не дать этому дню добить меня окончательно.

— Ты живая? — Чей-то голос пробивается сквозь шум в голове.

Медленно, очень медленно, поворачиваю голову, чтобы наткнуться взглядом на Москвину, которая с шумом плюхается на соседнюю скамейку. От нее разит фруктовой жвачкой, какими-то карамельными духами и... безысходностью такого же похмелья. Хвост кривой, макияж явно нанесен по принципу: «хоть как-то», а в глазах выражение вселенской скорби.

Моя родственная душа по страданиям.

— Нет. Я зомби. Ищу мозги. Твои, например, очень даже подойдут, — честно отвечаю, прикрывая глаза ладонью. — Если, конечно, не заспиртовались вчера...

— Не напоминай, — кривится, но тут же оживляется, преувеличенно-заинтересованно оглядывая меня с ног до головы, цепляясь взглядом за темно-серый свитер Кирилла, который я так и не успела снять. — Это что, Егоровские шмотки?

— Нет, это мой новый стиль, — огрызаюсь, но щёки предательски горят.

Проклятый свитер. Я просто натянула первое, что попало под руку, когда выскальзывала из его квартиры. А он — будто назло! — сам вывалился из шкафа, едва я его открыла, когда искала куда он дел мои вещи. Мягкий, теплый... пахнущий, блин, Егоровым!

Москвина хихикает, явно не веря ни единому моему слову.

— Ага, конечно, — делает многозначительную паузу. — Просто случайно совпало, что вчера вы с Егоровым...

— Заткнись, — шиплю, но это только раззадоривает ее еще больше.

Где-то в глубине души понимаю, что этот свитер станет новым поводом для её подколок. И почему-то от этой мысли становится... тепло. Не то чтобы мне это нравилось. Совсем нет. Абсолютно.

Блять... !

Лиза открывает рот, чтобы явно выдать очередную язвительную ремарку, но я уже не слушаю, потому что отвлекаюсь на телефон, который в очередной раз издает звук упавшей на стол монеты.

«Кстати, Демон искал тебя. Устроил истерику на твоей подушке. Видимо, тоже хочет «научных» доказательств твоего существования»

«Передай ему, что я умерла», — усмехаюсь, пока пальцы скользят по клавиатуре. — «От твоих намёков»

«Ты ведь помнишь, что я ещё не закончил с тобой, да?»

Москвина, заметив мою реакцию, тут же пристраивается поближе, пытаясь заглянуть в экран, а я резко прикрываю телефон ладонью, но поздно, её глаза уже сверкают торжеством.

— О-о-о, так вот оно как, — растягивает слова. — Вчера «ненавижу», а сегодня уже в его свитере и с глупой рожей читаешь сообщения. Рома-антика!

— Лиз, заткнись, а? — Бросаю, но без злости, потому что голова всё ещё раскалывается, а в груди странно теплеет от его сообщения.

«Угрозы? Серьёзно?» — отправляю в ответ.

«Предпочитаешь, чтобы я пришёл и напомнил лично?» — и тут же второе сообщение: — «Ну, ок, у нас как раз есть время до тренировки)»

«Даже не думай»

«Уже бегу. Жди» — тут же прилетает ответ. — «На этот раз я не буду хорошим парнем»

— Боже, да что с тобой не так?! — Фыркаю, но пальцы уже сами набирают ответ:

«Егоров, только попробуй!!!!!!»

— Что-то мне подсказывает, что твоя «месть» обернулась эпик-фейлом, — тянет Лиза, убирая влажными салфетками следы туши.

— А мне что-то подсказывает, что если ты не заткнешься, твой следующий макияж будет в стиле: «фингал под глазом».

— Ну и ладно, не буду мешать твоим «важным» переговорам, — фыркает, но отползает на безопасное расстояние, делая акцент на последних словах, явно намекая на что-то, чего даже не существовало. Ну, или почти не существовало.

Я честно хотела ответить что-то резкое, но в этот момент дверь раздевалки распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула, а Москвина даже подпрыгнула на месте. И вот он, пожалуйста, Егоров! Стоит себе в дверном проеме, слегка запыхавшийся, с двумя стаканами кофе в руках и таким выражением лица, будто только что пробежал марафон.

— Привет, — говорит так буднично, словно не стоит посреди раздевалки, пока все девчонки замерли с открытыми ртами.

— Ты вообще понимаешь, что это женская раздевалка?! — Ошарашенно выдавливаю из себя.

— Че я там не видел, — фыркает, закатывая глаза.

Взгляд скользит по мне, задерживаясь на свитере — его свитере! — и губы растягиваются в самодовольной ухмылке.

— Ты охренел?! — Раздается хор возмущенных голосов. Я, Москвина и еще пара девушек выдали эту фразу удивительно синхронно.

— Ну, я же не просто так. Я с кофе, — пожимает плечами, протягивая мне стакан с надписью: «самой вредной» — очевидно, бариста ошиблась, потому что надпись больше подходит Егорову. Второй ставит на лавку рядом с Москвиной. — На. Чтобы не ныла, что про тебя все забыли.

Лиза замерла на секунду, потом фыркнула, но кофе взяла.

— Ну ладно. За кофе прощаю вторжение в святая святых, — делает глоток и тут же морщится. — Блин, Егоров, он же сладкий! Ты что, забыл, что я пью американо?

Закатываю глаза, но не могу сдержать идиотскую улыбку, когда делаю глоток. Идеально. Как он вообще умудряется помнить, какой кофе я люблю, если вечно не слышит, что я ему говорю?!

— Ладно, идем, — резко хватаю Кирилла за рукав и буквально вытаскиваю его из раздевалки под возмущенные возгласы девчонок. Дверь захлопывается за нами, но вместо того чтобы отпустить, мои пальцы непроизвольно сжимаются на его рубашке.

— Что, испугалась, что я еще что-нибудь ляпну? — Усмехается, но не сопротивляется, когда я тяну его за собой. Глаза смеются, а в уголках губ играют те самые ямочки, которые появляются только когда он действительно доволен.

— Ты уже достаточно насмешил народ, — бурчу, но тут же вскрикиваю, потому что внезапно он разворачивает ситуацию в свою пользу, резко перехватывает мою руку и тянет меня за собой в узкий боковой коридор. — Кир! Куда ты...? — Шиплю, спотыкаясь.

Но Егоров уже открывает дверь в какую-то крохотную каморку, которая была то ли кладовкой для инвентаря, то ли подсобкой, и буквально втискивает нас обоих внутрь. Дверь захлопывается, и мы остаемся в полумраке, освещенные только узкой полоской света из-под двери.

Пространства совсем нет, я прижата к нему грудью, его горячее дыхание на моем лбу, а руки крепко держат меня за талию, не давая отступить.

— Ну что, теперь мы одни.

— Лучшего места не нашёл?! — Вырывается недовольное.

— Прости, — усмехается. — Пришлось импровизировать. Нужно серьезно поговорить о твоем вчерашнем поведении.

— О чем? — Делаю наивные глаза, хотя прекрасно знаю, о чем он.

— О том, как ты разрисовала мою машину, — наклоняется ближе, губы скользят по линии челюсти, горячее дыхание обжигает кожу, зубы слегка задевают мочку. — О том, как ты сбежала утром. И о том... — палец скользит по воротнику его же свитера на мне. — Как ты воруешь мои вещи.

— Вообще-то ты был не против!

— Я много чего не против, — ухмылка становится шире, когда хоккеист находит мои губы, но лишь слегка касается, заставляя встать на цыпочки, чтобы поймать больше.

Руки опускаются ниже, пальцы впиваются в бедра, и внезапным движением Егоров поднимает меня, прижимая к стене так, что холод поверхности проступает даже сквозь ткань свитера, контрастируя с жаром его тела. Ноги автоматически обвивают его торс, и хоккеист глухо рычит, когда я притягиваю его ближе, чувствуя каждую мышцу.

Кирилл ловит ритм, его губы горячие, влажные, настойчивые. Язык проводит по нижней губе, требуя впустить его, и когда я поддаюсь, агрессивно вторгается в рот, заполняя собой все пространство. Вкус мяты и недавно выпитого кофе кружит голову. Отвечаю тем же, зубы смыкаются на его нижней губе так, что его стон вибрирует прямо у меня во рту, и это чувство мгновенно стекает вниз, горячей волной разливаясь по всему телу.

Снаружи раздаются шаги и голоса, кто-то проходит мимо, и мы замираем. Но вместо того чтобы отстраниться, Егоров использует момент, чтобы опустить губы к моей шее. Зубы скользят по коже, оставляя цепочку легких укусов, от которых темнеет в глазах. Впиваюсь пальцами в его плечи, стараясь не издать ни звука, но он будто нарочно делает каждое прикосновение более невыносимым.

— Кир... — дыхание срывается, когда его рука скользит под свитер. Пальцы обжигают кожу, медленно продвигаясь вверх по ребрам. — Нас могут тут увидеть.

— Значит, веди себя тихо, — рычит прямо в губы.

Мысли путаются, но где-то в глубине сознания всплывает, что до тренировки итак оставалось ничтожно мало времени, но оно тут же исчезает, растворяясь в пустоте, потому что язык Кира движется в унисон с пальцами, которые сейчас рисуют круги у основания груди, заставляя меня забыть, где мы и какой сейчас день.

— Мы опаздываем, — удается выдохнуть между поцелуями, хотя каждое слово дается с трудом.

— Придется... — рука скользит ниже, сжимая бедро. — Отрабатывать...

— Егоров!

— Ну ладно, ладно, — тихо смеется, наконец отпуская, но не раньше, чем оставит еще один отпечаток чуть ниже ключицы.

Так и вываливаемся из подсобки: Кирилл весь в моей помаде, рубашка помята, волосы взъерошены, а в глазах торжествующее выражение кота, который слизал все сливки. Я же, судя по горящим щекам и максимально довольному виду Егорова, выгляжу не лучше.

— Ну что, погнали? — Бросает с невозмутимым видом, как будто мы только что вышли с лекции, а не из тесной подсобки, где происходило всё, кроме собственно лекции. Пальцы цепко переплетаются с моими, тянет меня за собой, пока я безуспешно пытаюсь привести себя в порядок одной рукой.

— Ты вообще... — бубню, стирая остатки помады с его щеки тыльной стороной ладони. — Как ты умудряешься выглядеть так, будто это в порядке вещей?!

Егоров только смеется, и внезапно останавливается, прижимая меня к стене.

— Что, Крис? — Его губы снова оказываются в опасной близости от моего уха. — Хочешь вернуться и закончить?

— Сходи умойся, блин! — Фыркаю, стараясь придать голосу как можно больше раздражения. — И приведи себя в порядок, а то твой тренер подумает, что ты тут чем-то другим занимался вместо подготовки к тренировке.

Парень закидывает голову назад и громко смеется — этот звук эхом разносится по пустому коридору. Затем внезапно его смех обрывается и парень смотрит на меня так, что у меня перехватывает дыхание.

— А разве мы не этим занимались?

— Егоров! — Шиплю, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Ладно, ладно, — поднимает руки. — Идем, вредина. Но мы еще не закончили.

Где-то в глубине души я знаю, что он прав. И, кажется, мне это нравится. Но признаться в этом? Не в этой жизни.

Тренировка проходит вяло, тело словно налито свинцом, а мозг упорно отказывается включаться в процесс.

Каждое движение дается с трудом: руки дрожат, ноги заплетаются, а веки предательски слипаются между подходами. Но хуже всего эти гребанные мысли. Они снова и снова возвращаются туда, в тесную подсобку, где его пальцы оставляли огненные следы на моей коже, дыхание обжигало шею, а зубы прикусывали нижнюю губу, когда я слишком громко стонала.

Резко трясу головой, пытаясь прогнать навязчивые образы, но они въелись под кожу глубже похмелья.

Внизу, на льду, хоккеисты отрабатывают комбинации. Кирилл в первых рядах, его мощные толчки оставляют на льду четкие следы, клюшка ловко перехватывает шайбу. Он играет агрессивно, даже на тренировке, будто каждое движение доказывает что-то.

Прикусываю губу, наблюдая, как парень срывается с места, оставляя за собой веер ледяной крошки... и вдруг наши взгляды встречаются. Егоров замедляется, проезжая мимо трибун, и на его лице появляется та самая ухмылка, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Эй, Крис! — Кричит, кажется, Федорцов. — Ты там не слишком его отвлекай, а то он опять забудет, куда шайбу кидать надо!

Хохот разносится по льду, а Кирилл лишь пожимает плечами, но не отрицает. Вместо этого он медленно проводит языком по нижней губе — точно так же, как делал это в подсобке.

— Кстати, — Лиза вдруг оживилась, тыча пальцем в мою шею. — Это что, след от зубов?!

— Что?!

— Расслабься, я шучу, — закатила глаза. — Но если хочешь скрыть, что вы с Егоровым...

— Мы ничего!

Я честно пыталась сосредоточиться на прыжках, но мои движения были такими нескоординированными, что с каждым разом в висках пульсировала тупая боль, а юбка спортивной формы немилосердно задиралась, обнажая бедра все выше и выше.

В какой-то момент случайно бросаю взгляд вниз, и замечаю Егорова, который стоит рядом с бортом, сжав клюшку так, что пальцы побелели. Его обычно насмешливый взгляд стал ледяным, а челюсть напряглась так, будто он едва сдерживался, чтобы не вскочить и не устроить сцену. Смотрит не на меня, он прожигает взглядом Громова, который, в свою очередь, какого-то хрена, демонстративно пялиться на меня с довольной ухмылкой, словно оценивает товар на витрине, задерживая взгляд на моих ногах, и явно наслаждаясь открывшимся видом.

— Егоров, ты с нами? — Крикнул тренер.

Кирилл вздрогнул, словно очнувшись, а потом парень бросает на меня красноречивый взгляд и вот он уже что-то кричит Горомову через лед, его губы четко складываются в какие-то слова, но именно в этот момент кто-то из ребят забивает гол, и его голос тонет в оглушительном реве команды.

— Кажется, твой «ничего» только что послал новенького нахрен, — хмыкает Лиза, поворачивая голову в сторону Егорова, который теперь яростно что-то объясняет тренеру, жестикулируя в сторону Громова. — Как ты думаешь, доживет до конца тренировки?

— Не знаю, и знать не хочу, — криво ухмыляюсь, безуспешно пытаясь поймать ритм упражнений. Но внутри все переворачивается от осознания одного простого факта: мне это нравится. Очень.

Точно, мазохистка. Потому что ни одна здравомыслящая девушка не должна таять от осознания, что кто-то готов разнести весь каток только за то, что другой парень посмел посмотреть в твою сторону. Но когда этот «кто-то» Егоров, со своей вечной невозмутимостью и саркастичными ухмылками, а теперь с побелевшими костяшками пальцев и ледяным взглядом — кого-то хрена, этот факт заставляет моё сердце биться куда сильнее, чем любые прыжки...

Особенно когда в конце тренировки хоккеист резко разворачивается и идёт прямо ко мне, отталкивая по пути Громова плечом с таким видом, будто тот всего лишь незначительное препятствие на его пути.

— Всё, приплыли, — шепчет Лиза, но я уже не слышу её.

Потому что передо мной стоит Кирилл с тем самым блеском в глазах, который обычно предвещает что-то между «ты пожалеешь» и «но тебе понравится».

— Ну что, — делает паузу, явно подбирая слова. — Закончила издеваться над моими нервами?

Поднимаю бровь, делая вид, что не понимаю, о чём он.

— Ой, извини, я что, мешаю тебе наслаждаться тренировкой? — Сладко тяну, киваю в сторону Громова, который к этому моменту уже отошел подальше, но все еще бросает на нас любопытные взгляды.

— В отличие от тебя, я тут делом занят, а не машу тряпками, — бросает, но глаза говорят совсем о другом.

— Забавное дело, когда это тактика: «промахнулся, упал, виновата шайба», — парирую, чувствуя, как губы сами растягиваются в ухмылке.

Кирилл делает шаг ближе, и теперь я чувствую его дыхание на своем лице — горячее, прерывистое, с легким оттенком мятной жвачки.

— Ты бы лучше за своими помпонами следила, а то скоро по инерции будешь кричать «гол!» после каждого моего падения, — губы почти касаются моего уха, и от этого мурашки бегут по спине.

— Обязательно буду, — прищуриваюсь, чувствуя, как играю с огнем, но не могу остановиться. — А пока, наслаждайся моим присутствием.

Его пальцы крепко, но не больно сжимают мое запястье, пока парень наклоняется так близко, что наши лбы почти соприкасаются.

— О, я наслаждаюсь, — голос звучит опасно тихо. — Особенно тем, как ты стонешь.

***

где-то за кадром.

— Ну и что это было?

— Ничего.

— Да-да, ничего... — тянет Москвина, скептически изогнув бровь. — Кроме искр, летящих во все стороны.

Я не отвечаю, но чувствую, как губы сами растягиваются в улыбке. Долбанный Егоров.

***

где-то за кадром, раздевалка Акул Политеха.

— Макс, тормозни!

— Проблемы?

— Ага. Одна. Ты. Я вчера вроде как понятно объяснил. Отвали от Крис.

— А, ты про свою чирлидершу? Слушай, чувак, а что такого? Всегда можно посмотреть на красивую девушку, раз она сама всё выставляет напоказ.

— Повтори.

— Ну, форма короткая, ноги длинные и вообще...

— Ну давай, закончи фразу. Только подумай хорошенько, что потом будешь делать со своими зубами. Можешь даже повторить, что она там «выставляет напоказ». Хочу это запомнить, прежде, чем разберу тебя по частям и сложу в этот ебучий шкафчик.

— Угрожаешь?

— Информирую.

— Не боишься, что тренеру пожалуюсь? — Откровенно заржал Громов.

— Вперёд. Можешь сразу рассказать, как пялился на девушек из группы поддержки вместо отработки дриблинга. Он это обожает.

— Ты совсем охренел.

— Со вчерашнего дня. И если ты, блять, ещё раз посмотришь на неё даже с правильной стороны, я тебе эту правильную сторону искривлю. Всё ясно?

— Ясно, что ты неадекват.

— Правильно. Я неадекват, когда дело доходит до неё.

***От Автора:

Не забудьте поставить ⭐️ЗВЕЗДОЧКУ⭐️этой главе🫰

Весь доп.контент по мотивам этой истории в тгк Kilaart 👇🏻