Глава 5. Часть 2. «... все равно твой».

Кирилл Егоров.

— Мне бы Казанцева найти, — обращаюсь к замученной жизнью секретарше, чей взгляд, казалось, вот-вот прожжет во мне дыру за то, что я отрываю ее от чего-то «архиважного», вроде раскладывания пасьянса.

Серьезно, смотрела так красноречиво, что чуть сам не начал извиняться за факт своего существования.

— Вадим Юрьевич? А он где-то здесь был, — отмахивается та, возвращая взгляд к компьютеру. — Может быть, на кафедре, может быть, в архиве... Я не слежу за его перемещениями.

Заебись. Искать проректора по всему универу — это как искать иголку в стоге сена. Но отступать некуда, а в голове уже крутится план, как убедить проректора помочь, не спалив при этом себя перед Крис — затея, конечно, рискованная, но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанское.

Хотя, в моем случае, скорее, кто не рискует, тот не вернет свою девушку.

Пошел по кабинетам, заглядывая в каждый, словно маньяк, выискивающий свою жертву, заглянул в один — экзамен, во второй — преподаватели что-то бурно обсуждают, в третьем вообще никого нет.

И так по всему этажу.

— Вы Казанцева не видели? — Отчаявшись, спрашиваю у уборщицы, протирающей пыль на подоконнике.

— Да вон, минут пять назад в столовую пошел, — кивает она в сторону лестницы. — Голодный, наверное.

Отлично. В столовую, значит, в столовую. Посмотрим, чем там кормят наших проректоров.

Спускаюсь вниз и вижу картину маслом — сидит себе, заняв столик около стены, увлеченно печатает что-то в телефоне и параллельно жует какой-то пирожок, блаженно прикрывая глаза. Как ангел, мать его. На лице умиротворение и полное отсутствие каких-либо проблем.

Подхожу к нему и откашливаюсь, привлекая внимание.

— Вадим Юрьевич!

— Я за него, — не отрывая взгляда от телефона, делает жест рукой, мол, говори быстрее. Видно, что ему совсем не до меня, но когда это кого останавливало? Особенно меня. — Чего хотел?

— Нужна ваша помощь, — хмыкаю, приваливаясь плечом к стене.

— Егоров, ты, кажется, должен сейчас бежать на тренировку, а не просить милостыню, — Вадим Юрьевич наконец-то поднимает голову, и смотрит оценивающе, как на надоедливую муху. И, судя по его выражению лица, очередную боль для его размеренного существования. — Какая помощь? Коньки жмут?

— Да я быстро, — уверяю его. — Тут такое дело... у одной студентки проблемы с графикой.

— А я тут при чем? Это к Давыдовой. Или к Москвиной, — в голосе сквозит раздражение, но мне пофиг. Сейчас нет времени церемониться.

— Ну, вы же проректор... Можете как-то повлиять на ситуацию?

— А я-то тут при чем? — Повторяет свой вопрос. — У нее есть преподаватели, деканат. Пусть к ним и обращается. Я такими мелочами не занимаюсь.

— Ну, Вадим Юрьевич, — делаю жалобное лицо. — Вы же человек добрый, понимающий... Помогите, а?

«Ну, пожалуйста, ну хоть раз в жизни сделай что-то хорошее», — добавляю про себя.

— Симпатичная хоть?

— Очень, — хмыкаю. — Кристина Метельская, третий курс. Группа: 27/03-КСП. Учится на коммерции, сами понимаете, отчислят — получите дыру в бюджете. А это, насколько я знаю, не в ваших интересах.

Проректор откусывает еще один кусок пирожка, жует медленно, смакуя каждый кусочек, словно перед ним не пирожок, а какое-то изысканное блюдо. Смотрит на меня с каким-то хитрым прищуром.

— Метельская, говоришь... — протягивает, тщательно пережевывая пищу. — Симпатичная, значит... какой там КСП?

— 27/03.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — наконец-то тянет, откладывая выпечку и вытирая рот салфеткой.

— Буду благодарен. И, Вадим Юрьевич... — тут же предупреждаю, боясь, что Крис все узнает и пошлет меня куда подальше. — Буду ещё больше благодарен, если этот разговор останется между нами.

— Благодарность — это хорошо. Это очень хо-ро-шо! — Усмехается, оглядывая меня с головы до ног, словно одновременно оценивает мой генофонд и перспективы на дальнейшее сотрудничество. — Но я предпочитаю конкретные результаты.

— Какие, например? — Настораживаюсь, чувствуя подвох.

Что ему нужно взамен? Душу? Почку? Голову на блюде?

— Кубок в конце сезона. Чтобы лично мне его принёс, — усмехается, закатывая глаза. — А теперь шуруй на тренировку, и да... передай остальным малькам, что у меня для них есть сюрприз. Думаю, вам понравится.

Сюрприз? Чувствую, что ничего хорошего этот сюрприз не предвещает.

И как же я, блять, оказываюсь прав. Потому что прямо посреди тренировки, появляется Казанцев, причем с таким торжествующим видом, как будто выиграл в долбанную лотерею. И хрен бы с ним, был бы он один... Так нет же, за собой приволок это ходячее недоразумение, именуемое Максимом, мать его, Громовым.

Пацаны, как по команде, перестали двигаться, словно их разом выключили из розетки, и вылупились на эту парочку, как на инопланетян, прилетевших к нам с другой планеты — кажется, только я понял, что сейчас произойдет.

Сюрприз, значит. Вот только, судя по моему же выражению лица, сюрприз этот пахнет не розами, а чем-то гораздо более вонючим. И, как всегда, я оказался в эпицентре этой вони.

В какой-то момент ловлю на себе взгляд Владоса, в его глазах немой вопрос, который так и читается: «Что за хрень тут происходит, Егоров?».

— Слышь, Кирюх, а это не тот тип, которого тогда с игры удалили?

— О, внатуре, он, — подхватывает Крепчук, разворачиваясь ко мне всем корпусом. — Кстати, че у Вас там за терки были?

— Кажется, я настоятельно рекомендовал ему отвалить от Крис, — пожимаю плечами, пока в голове проносится момент, когда этот придурок получается от меня по морде.

— «Настоятельно рекомендовал»? — Взорвался хохотом, стоящий рядом Федорцов. — Да ты назвал его ебанутым придурком и пригрозил оторвать ему яйца, если он еще раз их подкатит!

В самом деле?

— Ну да, может, я немного перегнул с формулировками, — хмыкаю, пытаясь оправдаться.

— А что, звучит неплохо: «Настоятельно рекомендую тебе, о негодный смерд, покинуть сие поле зрение мое, ибо Крис принадлежит мне»! — Ухмыляется Крепчук, глядя на меня. — Эпично, Кирюх, эпично.

— Да заткнётесь вы уже, а?!

— Не, ну а что? — Не унимается Гарик, толкая меня плечом. — Может, у вас там какой-то недосказанный гештальт? Вдруг вы, наоборот, друг к другу тянетесь, а Крис, так, катализатор вашей запретной любви?

— Внатуре, а то, может, еще и поцелуетесь для примирения, — подыгрывает Федорцов. — Я ж такого не выдержу.

— Я щас вам обоим настоятельно порекомендую сходить нахер, если вы не завалите свои морды.

— Так, погодите, а че он здесь забыл-то? — Спрашивает кто-то из толпы, возвращая меня к суровой реальности, и Громову, который стоит рядом с Казанцевым, словно приклеенный, и прожигает меня взглядом.

Передергиваю плечами, ибо сам не понимаю, что за хрень происходит.

— Ну что, хищники, — растягивая слова, начинает проректор, оглядывая нас, как барин своих крепостных. — Как я и обещал, у меня для вас есть небольшое обновление...

Обновление, мать вашу. Да лучше бы он нам новую форму купил, чем это...

—... представляю вам нового члена нашей команды. Максим Громов. Надеюсь, вы примете его в свой дружный... — продолжает проректор, не замечая наших кислых мин.

Да. Дружный сплочённый состав... в котором все друг друга ненавидят.

Подталкивает Макса вперед и начинает вещать какую-то хрень про «новую кровь» в команде и про «усиление состава». Говорит что-то про новые возможности, про то, что Громов опытный игрок, и что он нам всем поможет... Бла-бла-бла. Слушать это дерьмо противно.

— Может, на этот раз «порекомендуешь» ему перейти в другую команду? — Крепчук со смехом толкает меня плечом. — Или сразу за яйца возьмешься?

— Да отвали ты от парня, — подключается Федорцов. — Не видишь что-ли, наша принцесса сегодня не в настроении.

— Вы заткнетесь сегодня или нет?! — Бросаю на Федорцова испепеляющий взгляд. — Вон, Громом повосхищайтесь, или что вы там обычно делаете! От меня только отвалите...

Кажется, этот сезон будет «веселым». Очень веселым.

Настроение итак было хуже некуда, а тут еще этот... «усилитель состава». Кажется, Громов это прекрасно понимает, отчего его самодовольная ухмылка становится еще шире, словно мудак наслаждается моей реакцией.

— Что, не рад видеть старого друга, Кирюх? — Ухмыляется, подъезжая ближе и протягивая руку.

— До усрачки, Макс, — цежу, игнорируя рукопожатие. — Только ты, вроде, не в ту дверь постучался. Цирк в другом месте.

— Ой, да ладно тебе, дружище, не строй из себя обиженку, — закатывает глаза и кивает на протянутую ладонь, как будто делает мне одолжение. — Или правила хорошего тона в твоей деревне не завезли?

— Завезли. Просто рукопожатие с двуличными мудаками в них не входят, — хмыкаю. — В нашем селе как-то принято руки мыть после такого.

И началось это долбанное «усиление состава». Громов, следовал за мной по пятам, стараясь задеть плечом, толкнуть, или просто «случайно» наехать коньком на ногу — вот честно, еле сдерживался от того, чтобы не втащить ему.

В какой-то момент, когда я уже конкретно заебался терпеть эти выходки, мы столкнулись в борьбе за шайбу. Макс, видимо, решил просто снести меня с ног — не вышло. Хотя, попытка засчитана.

Я успел увернуться, и он, промахнувшись, влепил мне с разворота клюшкой прямо по ребрам. Залетела, как положено, аж искры из глаз словил. А Гром стоял рядом, с довольной рожей, и что-то там себе бубнил про «случайность» и «игру».

Ну да, конечно, случайность. Просто ему случайно захотелось мне ребра сломать. Че нет-то.

— Судя по вашим ахуевшим лицам, вы слегка удивлены? — Выдает после тренировки, подходя ко мне в раздевалке, когда вываливаемся из душа, одними из первых.

— Слегка? Да я просто восхищен твоим мастерством маскировки под неуклюжего тюленя на льду, — хмыкаю, вытираясь полотенцем. — Ты прям виртуозно изобразил случайность. Аплодирую стоя.

Пытаюсь говорить как можно более спокойно, хотя ребра, сука, до сих пор ноют.

— Старался для тебя, Кирюх, — ухмыляется, глядя прямо в глаза. — В любом случае, мы снова в одной команде. Судьба, не иначе.

— Судьба — это когда ты случайно падаешь на лед и ломаешь себе шею.

— Кирюх, ну ты как старая бабка, ей-Богу. Я-то думал, ты обрадуешься, дружище. Думал вспомним былые времена... — обводит взглядом пустую раздевалку с фальшивой настольгией в голосе. — Помнится, ты мне в такой же рыло начистил?

— Рыло тебе, насколько помню, начистил не только я, но и половина нашей прошлой команды, — усмехаюсь, приближаясь к нему вплотную. — Напомнить из-за чего?

— А, ну да, точно, — Громов театрально прикладывает руку ко лбу. — Это ж не твой батя тогда уволил моего.

— Бля, Макс, три года прошло. По-моему, ты слегка затянул с местью. Я тебе ещё тогда сказал, твой папаша сам виноват, что воровал, — продолжаю давить на больное, наслаждаясь его яростью. — А мой просто проявил милосердие. Мог бы и посадить, но... решил дать ему шанс. Ошибся, наверное.

— За языком следи. А то ненароком можно и зубов лишиться.

— Ой, как страшно. И что ты мне сделаешь? Опять клюшкой случайно заедешь? Или, может, решишь рассказать всему миру, какой я плохой? Только вот, знаешь, всем насрать, — иронизирую, закатывая глаза. — Так что расслабься и прими тот факт, что твой папочка вор, а мой успешный бизнесмен. Это реальность, Макс. Живи с этим.

Какая разница, кто кого оскорбит первым, если финал закономерно всегда один — сбитые кулаки и подбитые морды у обоих? Да и греха таить, хорошего настроения эта рожа не прибавляет.

В общем, когда в раздевалку ввалилась команда, картина была, мягко говоря, неприглядной: два идиота валяются на полу, избитые и злые, словно два пьяных бомжа, дерущихся за место на помойке.

— Э, пацаны, хорош!

Чувствую, как чьи-то руки хватают меня за плечи, оттаскивая назад — пытаюсь вырваться, но держат крепко.

— Что, Кирюх, струсил? — Ядовито выплевывает Гром, сквозь зубы, хотя его самого держат Файзулин с Крепчуком. — Думал, герой? А тут, бац, реальность...

Хер тебе, а не струсил.

— Это ты, щас в реальность попадешь... — рявкаю, начав вырываться с удвоенной силой. — Да отпустите меня!

— Да успокойся ты! — Рычит Диман, помогая Владосу держать меня. — Сейчас тут всех переломаешь!

— Ты че творишь, придурок?! Совсем с катушек слетел?! — Рявкает Самсонов. — Че вы тут цирк устроили? Нам проблем и без вас хватает.

— Это он начал, — огрызаюсь, не отрывая взгляда от Громова, чье лицо хоть и перекошено от злости, однако в глубине глаз мелькает какое-то мазохистское удовлетворение.

— Да мне похер, кто начал. Заканчивайте, пока я вам обоим рожи не начистил!

Громов фыркает и отворачивается, демонстративно скидывает руки пацанов и, подхватив свою сумку, направляется к выходу из раздевалки, словно ничего и не было.

— Увидимся на льду, — бросает через плечо.

— Наколенники не забудь, — цежу в ответ. — Тебе понадобится.

— Не, ну я, конечно, понимаю, тестостерон, все дела... Но, блять, ты хоть иногда думаешь головой, а не тем местом, которым на лед садишься? — Хмуро смотрит на меня Самсонов, качая головой. — У нас через неделю игра, а мы теперь из-за ваших тёрок страдать должны?!

— А что, у нас игра? — Притворно удивляюсь. — Да ладно?! А я и не знал. Может, еще и тренироваться надо?

— Ну ты и придурок.

Вместо ответа я лишь сплюнул кровь на пол.

Настроение испорчено окончательно. Мало того, что на тренировке Громов мне чуть ребра не сломал, так еще и Самсонов со своими нравоучениями. Все как всегда, блять. Вся жизнь одна сплошная жопа.

Выходные прошли как в тумане. С одной стороны все болело, ныло и протестовало против любого движения, напоминающая о «дружеском» спарринге, с другой мысли по поводу предстоящей игры. А между ними Демон, требующий внимания и еды.

Забить на все и просто лежать пластом не получилось, в субботу ветеринарка, прививки шерстяному, а потом уборка квартиры, ибо срач, который устраивает этот мелкий уже начинает угрожать экологии. И все это на фоне постоянных мыслей о Крис, о Громове, о предстоящей игре...

Настроение хуже некуда, впрочем, как обычно — кажется, если бы можно было измерить мое настроение в цифрах, оно было бы отрицательным.

В воскресенье решил хоть немного развеяться и пошел в кино, выбрал какой-то тупой боевик, чтобы хоть на время забыть обо всем, но и там не получилось. В самый разгар фильма, когда на экране происходила какая-то эпичная битва, в зале зазвонил телефон. И, как назло, это была она — не Крис, конечно, мама.

— Кирюшка, привет, — защебетала в трубку, как только я вывалился из кинозала. — Как ты там, чертенок? Все хорошо?

— Все гуд, ма, не переживай.

— Ну смотри у меня, — с наигранной строгостью. — Ты хоть там нормально кушаешь? А то знаю я тебя...

— Нет, блин, умираю от голода, — фыркаю в трубку, морща нос. — Питаюсь исключительно хамоном, запиваю шампанским. Фуа-гра на завтрак, трюфели на обед, икра на ужин.

Закатываю глаза, понимая, что сейчас снова начнётся марафон стандартных вопросов. И, матушка не разочаровывает, потому что эти самые вопросы продолжают сыпаться из нее, как из рога изобилия, что в какой-то момент хочется сбросить трубку: как дела, что нового, как учеба, как тренировки, как здоровье... как Крис.

«Она такая хорошая девочка» и бла-бла-бла... «Хорошая девочка», ага. Прямо сейчас эта «хорошая девочка», скорее всего, меня ненавидит.

Выйдя из кинотеатра, почувствовал себя еще более дерьмово, чем до этого. Вроде и отвлекся немного, но все равно внутри какая-то пустота. Захотелось напиться, но вспомнил про Демона, нельзя же бросать эту мелкую пушистую жопу на произвол судьбы.

Ответственность, блин.

Вернувшись домой, завалился на диван и уставился в потолок, Демон, почувствовав мое состояние, запрыгнул на колени и начал мурлыкать, словно пытался утешить — или просто требовал еду? Не знаю. Но на какое-то время стало немного легче. Все-таки, этот мелкий засранец неплохой психотерапевт. Хоть и пушистый.

И вот, очередной день подошел к концу. Впереди новая неделя. Новые тренировки, новые проблемы, новые терзания. И одна большая надежда на то, что все еще можно исправить... Но как показал понедельник: моя сверхспособность — это, блять, влипать в дерьмо. С космической скоростью и неизменным успехом.

А все потому что, краем глаза, замечаю их. Стоят себе возле расписания, болтают о чем-то. Мило так. Смеются.

И все бы ничего, я же обещал не доставать ее и дать время. Свято верил, что смогу сдержаться, но, видимо, у меня что-то сломалось в прошивке, или просто не доложили самоконтроля при сборке.

В какой-то момент этот ублюдок хватает ее за руку и сжимает, слишком сильно. Крис что-то ему говорит, с какой-то натянутой улыбкой, пытается вырвать свою руку, но Макс не отпускает, лишь сжимает ее еще сильнее, и я вижу, как с лица Метельский сползает улыбка.

«Не просри и его, не-парень», — снова всплывает в голове голос Тима. Да я и не собираюсь ничего просирать. Просто надо напомнить одному дебилу, что чужое трогать нельзя.

Не помню, как именно это произошло, однако в следующий момент я уже сорвался с места и подлетел к ним, как гребанный истребитель.

В голове только одна мысль: «Убить, блять».

Все. Рубильник переключился.

Удар получается сильным и точным, прям в челюсть, Громов отлетает к стене, держась за лицо, но на него мне было насрать. Я просто не мог по-другому. Ненавижу, блять, когда ей делают больно.

Протягиваю руку, чтобы коснуться ее, хочу убедиться, что с ней все в порядке, медленно провожу большим пальцем по покрасневшей коже ее запястья, как будто это поможет убрать боль.

Твою мать, раньше нужно было действовать, а не стоять, как истукан — и вообще сломать ему нахрен руки ещё два месяца назад! — тогда бы он точно больше не смог ее тронуть.

— Тебе лечиться надо, Кирюх.

Он еще жив? Вопрос риторический, как и ответ. Жаль, что жив.

Удержаться стоило всех сил. А мне так хотелось врезать, очень хотелось, но знаю, что если сейчас сорвусь, то все будет кончено. Окончательно. И хуже всего будет только ей. Себе, конечно, тоже, но сейчас это не главное.

Делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться, стараясь сосчитать до десяти; представить, как прыгаю с парашютом; представить, как Демон довольно жрет корм из миски... Не помогает, ни хрена не помогает. Все эти мантры и аутотренинги — херня полная.

В голове по-прежнему еще крутится мысль о том, как бы вырвать Громову кадык, и выгуливать его потом на поводке.

Перевожу взгляд на Крис, от греха подальше, и смотрю в ее испуганные глаза. Девушка молчит, просто сжимает мои пальцы и смотрит с каким-то обреченным выражением лица, как будто я стихийное бедствие, цунами, смерч и ходячая катастрофа в одном флаконе, от которой нужно бежать без оглядки. Или, может, она просто устала от всего этого дерьма.

И я ее понимаю. Правда.

Тим был прав. Я — не-парень. И, кажется, никогда им не стану. Хорошим, точно. А, может, и вообще никаким. Просто ошибка природы, какой-то кривой код, который нужно удалить.

Подмигиваю ей, стараясь придать лицу хоть какое-то подобие уверенности, хоть немного разрядить обстановку, показать, что я все еще я, не монстр.

И понимаю, что сейчас лучше просто уйти — если останусь, точно сорвусь, снова натворю херни и только усугублю и без того херовую ситуацию.

Заткнуться и уйти, Егоров. Сейчас.

Но почему так тяжело-то, мать вашу...?!

Вываливаюсь на улицу, как оплеванный. Холодный воздух обжигает легкие, но мне плевать — конечно, не альпийский, но хоть немного легче дышать.

Достаю из кармана пачку сигарет, которая за этот месяц стала моим лучшим другом. Закуриваю, жадно затягиваясь и чувствуя, как становится немного легче. Хотя, кого я обманываю... Руки дрожат, а привкус пепла на языке только усиливает ощущение дерьма.

Стою, как пришибленный, практически у входа в этот гадюшник. Медленно выдыхаю дым, и пялюсь в никуда, пытаясь выветрить из головы все дерьмо, которое там скопилось за последние дни.

Вокруг снуют студенты, спешат куда-то, смеются, болтают... живут. А я, словно выпал из этого потока. Стою тут, как призрак, застрявший между мирами — слишком живой для мертвых, слишком мертвый для живых.

Выкидываю окурок, топчу его ногой и достаю вторую сигарету. Снова затягиваюсь, чувствуя, как дым обжигает легкие, словно пытается выжечь все мои грехи. Бесполезно. Видимо, у моих грехов какая-то особо прочная броня.

Ничего не выжигается, только легкие чернеют, и ты, в общем-то, тоже. А, может, это и есть цель, а? Сгореть в этом аду.

— И долго ты тут собираешься травить воздух? — Раздается знакомый голос моей личной совести, одетой в красивую, но разъяренную оболочку. Руки скрещены на груди, лицо, как грозовая туча — красивая, блин, даже когда злая.

— Пока не выкурю все свои проблемы, — невесело усмехаюсь. — Или тебе тоже стало нечем дышать?

— Мне и так нечем дышать, — огрызается в ответ.

Ну какого хрена именно сейчас, когда у меня в голове каша из ревности, угрызений совести, и вообще вселенской печали?! Когда хочется выть, бить морды и курить одновременно.

Не мог я просто спокойно отравиться никотином, уйти в нирвану, и оставить всех в покое? Видимо, нет. Судьба-злодейка решила, что я недостаточно настрадался. Мозг, впрочем, быстро откидывает вариант притвориться мертвым — не прокатит.

Вот что я ей должен ответить? Куда бежать, что говорить?

Разум лихорадочно соображает, каким образом заткнуть пасть внутреннему дебилу, но тот уже готовится к своему феерическому выходу, решив, что сейчас самое время, чтобы выдать что-нибудь гениальное. Зачем молчать, когда можно облажаться по полной программе?

— Ну, извини, если мой дым мешает твоему прекрасному настроению, — усмехаюсь. — Могу отойти в другое место. Или, может, ты теперь предпочитаешь дышать исключительно Громовым? У него, наверное, аура более... здоровая.

Аплодисменты мне.

Грёбанная ревность... Грёбанный собственник внутри меня, который вопит о том, что не хочет, чтобы она дышала ничьим воздухом, кроме моего. Гребанное всё...

Ну какого хрена, Крис... почему ты не могла подойти ко мне раньше, а не когда я в таком состоянии, когда могу на эмоциях натворить еще большей херни?!

Она замолчала. Зато в глазах такой фейерверк, что хоть сейчас садись и пиши сценарий для фильма ужасов, даже страшно, что сейчас последует — обычно после таких взглядов в меня что-то летит.

— И что это сейчас было?

— Ты про Макса? Просто забочусь о твоем здоровье. Боюсь, как бы ты там совсем не задохнулась от его... обаяния.

— Ах, вот оно что... — Крис прищуривает глаза, прямо как кошка, готовая к прыжку. — Ты серьезно? Ты, который две недели назад называл меня меркантильной сукой, теперь вдруг решил стать моим рыцарем? Какой трогательный жест. Я прям расчувствовалась. Слезу пущу сейчас. Браво, Егоров, — закатывает глаза. — Ты превзошел сам себя.

— Стараюсь, — пожимаю плечами. — Для тебя все, что угодно. Хочешь, еще что-нибудь скажу? У меня тут целый арсенал сарказма и самобичевания, на любой вкус. Могу даже стихи сочинить, в стиле: «Крис и Громов под луной, а я один, как волк-изгой». Как тебе?

Блять, Егоров, заткнись.

Что ж, кажется, внутренний дебил только что одержал очередную победу. Поздравляю, засранец, ты добился своего. Теперь можешь праздновать.

Блондинка, видимо, решила, что лучший способ отреагировать на мой сарказм — это снова сделать вид, что я пустое место. Ну, ок, буду пустотой. В конце концов, привыкать не впервой.

Просто сверлит меня взглядом, наблюдая, как я продолжаю выпускать струйки дыма. Кажется, сейчас взорвется. Ну, или придушит меня своими прекрасными ручками. Вариант, в принципе, неплохой — не придется мучиться от собственного идиотизма.

— А что, если я и правда задохнусь от его обаяния? Убъешь его? — Делает шаг вперед, сокращая расстояние между нами. Запах ее духов ударяет в нос, ваниль и что-то цитрусовое, дьявольски соблазнительное. — Ты знаешь, Егоров, иногда мне кажется, что ты намеренно стараешься сделать так, чтобы я тебя ненавидела. И знаешь что? У тебя это отлично получается.

— Это комплимент? — Попытался усмехнуться, но вышло так себе.

— Это все что ты можешь сказать?! Отлично, — Крис кивает сама себе, будто подтверждая свои слова. — Тогда я пойду. Не буду мешать тебе наслаждаться твоим никотиновым раем. А то, не дай бог, мои меркантильные вибрации нарушат твою драму одинокого гения. И да, завязывай с этим дерьмом, — красноречиво кивает на сигарету. — Дыхалку посадишь.

— А лучше бы тебя на член.

Я это вслух сказал? Блять.

Блондинка закатывает глаза, разворачивается, чтобы уйти, но я мягко хватаю её за ладонь, не сильно, но достаточно, чтобы остановить.

— Погоди.

Она вздыхает, всем своим видом показывая, как я её достал. Снова. Кажется, я всерьез подумываю о том, чтобы компенсировать ей каждую секунду, проведенную рядом со мной, пожизненным абонементом к лучшему психологу города.

— Чего ещё? Хочешь, чтобы я вызвала психиатра? Или сразу экзорциста? Потому что, кажется, из тебя сейчас демоны полезут.

— Прости, — выдыхаю. — Я не это хотел сказать.

— Да неужели?

— Нет, правда... Серьезно, вырвалось... прости, Крис.

Замолкаю, пытаясь найти подходящие слова, но их нет — есть только ревность, обида и этот гребаный страх потерять её.

— И за что ты просишь прощение? За то, что ты придурок? За то, что ревнуешь меня к каждому столбу? Или за то, что ты никак не можешь заткнуться? За что конкретно, Егоров? — голос срывается, кажется, она тоже на грани. — Знаешь, что...

Замолкает, словно передумав что-то говорить. Потом вздыхает и отворачивается.

— Да какая разница, — бормочет себе под нос. — Все равно бесполезно.

И тут меня прорывает.

— Хочешь, чтобы я упал на колени и завыл как побитая собака?

— А ты умеешь? — Усмехается. — Что-то не припомню.

— Захочу, научусь. Только не думаю, что тебе это нужно, — снова затягиваюсь, чтобы хоть как-то занять руки, иначе они сами бы потянулись к ней, чтобы обнять. — А с Громом... Ты сама видела, что он делал. Макс сам меня провоцировал.

— И ты решил устроить показательную порку?

— Твою мать, Крис, он тебя за руку схватил так, что у тебя синяк останется! Что, по-твоему, я должен был сделать? Стоять и смотреть? Вежливо попросить? Так я попросил. И что? Он послушал?

— Может, если бы ты не вел себя как придурок, люди бы тебя слушали! — Её щеки покраснели от злости.

Швыряю сигарету под ноги, раздавливая ее кроссовком и шагаю к ней вплотную.

— Знаешь что? — Наклоняюсь так, чтобы наши лица были в сантиметрах друг от друга. — Может, ты права. Может, я и правда ебнутый. Но если выбор: быть нормальным парнем и смотреть, как тебе делают больно, или стать придурком и доходчиво объяснить, что так делать не надо... — внезапно голос срывается. — Я выберу второе. Даже если ты меня возненавидишь.

Она замерла, губы дрогнули, и на секунду мне показалось, что вот-вот... но нет. Крис резко отпрянула.

— И что теперь? Будешь избивать всех, кто посмотрит в мою сторону?

— Если понадобится.

— Да не вопрос, — отрезает Крис, отворачиваясь. — Только потом не удивляйся, если я начну отвечать взаимностью каждому, кто хоть немного ведет себя не как мудак.

Где-то там, под ребрами, клубится черное, липкое... шепчет: скажи ей, скажи, что ты боишься. Что не знаешь, как это, не облажаться снова. Что на самом деле, в глубине души, ты не уверен, что заслуживаешь ее прощения. Что хочется сказать ей столько, что ты почему-то молчишь и продолжаешь вариться в этом котле из стыда и страха. Что без нее ты задыхаешься. Что каждый раз, когда она рядом мозг к хренам отключается, просыпается тот самый первобытный дебил, который может из себя выдавить только то дерьмо, которое хотелось похоронить под семью замками, и действуешь на гребаннах инстинктах. Что просто не умеешь говорить это вслух, предпочитая показывать действиями, потому что стоит открыть рот, как раз за разом все руинишь... потому и молчишь.

Как ребенок веришь в то, что она сама все поймет, даже зная, что это максимально глупо — просто не умеешь иначе.

Ну же, Егоров, сейчас или никогда.

— Блять, Крис... — выдыхаю, а все слова превращаются в клейкую жижу и застревают где-то поперек горла. — Я не умею так, как надо...

— О чем ты... — начинает, но я перебиваю.

— Нормально говорить. Без сарказма, без дурацких шуток. Я пытался. Правда, — чувствую, как ускоряется пульс и хочется просто обнять ее. — Но каждый раз, когда ты рядом, в голове остаётся только «блять» и «какая она красивая»...

— Вот прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — кивнул и тут же спохватился. — То есть... не только сейчас. Вообще всегда. Даже когда злюсь.

— Да?

— Да.

— Ладно. Давай по-другому. Вот тебе последний шанс сказать что-нибудь... НЕ идиотское, чтобы я хоть на секунду поверила в то, что ты не полный кретин. Повтори за мной: Крис, я...

— Крис, я...

— ... веду себя как последний мудак, который не умеет контролировать свои гребаные чувства и постоянно все портит. Который совершенно не заслуживает твоего внимания и вообще, в принципе, тебя, потому что ему проще набить кому-то морду, чем хоть раз нормально извиниться за свое придурошное поведение или сказать что-то искреннее.

— Серьёзно? Вот прям так и сказать?

— А ты что, надеялся, что я тебе какую-нибудь оду любви предложу продекламировать? — Закатывает глаза. — Просто повтори, Егоров. Или признайся, что ты безнадёжен, и я пойду.

— Слушай, Крис, я... ну, может, чуть-чуть перегнул, но он же реально придурок! А если...

— Ты сейчас опять собираешься сказать какую-то хрень?

Открыл рот. Подумал. Закрыл.

— ... возможно.

— Знаешь что? — Вздохнула так глубоко, что, кажется, вдохнула всю мою глупость разом. — Я передумала.

— Просто уйдешь?

Действительно надеюсь, что она не уйдёт, хотя бы просто потому, что мне нужно ещё пару минут, чтобы придумать, что сказать.

— У меня был хороший учитель, — фыркает, явно намекая на меня. Что ж. Заслужено.

— И все?

— А чего ты ждёшь? Фейерверк? Торжественную речь? Кольцо с бриллиантом и предложение руки и сердца? — Крис складывает руки на груди. — Извини, у меня с собой нет. Забыла в сумочке вместе с волшебной палочкой, которая превращает придурков в принцев.

Закуриваю снова, третья сигарета за десять минут — рекорд, блин. Наверное, стоит позвонить в Книгу Гиннесса. Или, может, сразу в похоронное бюро?

Выдыхаю, смотря, как её спина тонет в людском потоке, а пачка сигарет в руке хрустит, смятая в бесформенный ком.

«Сам все просрал» — эхом отдается в голове, но еще громче другое: «не отпускай».

Раньше было проще. Раньше, Крис для меня была как дикий зверь — красивый и опасный, которого надо было приручить, укротить. Что-то вроде «или пан, или пропал», если уж спускать себя с поводка, то на полную катушку, лететь навстречу неизведанному, рискуя разбиться о скалы её неприступности. Тогда мне казалось, что я контролирую ситуацию, что я готов к любому исходу, даже к самому печальному. Ошибался. Нихрена я не был готов к тому, что сам все разрушу. К тому, что стану главным злодеем в собственной сказке.

Смотрю ей вслед, и понимаю, что вместе с ней уходит что-то очень важное, какой-то кусок меня самого.

Еще недавно, всего пару месяцев назад, я просыпался с мыслью, что Крис — это верховный демон, кара небесная, которая должна была наказать меня за все мои косяки. Тогда я готов был пройти через все это, готов был сдохнуть, лишь бы понять хочу ли я видеть рядом с собой только ее.

И ответ был очевиден, с самого начала, как только увидел её — я хотел. Он всегда был очевиден, просто я слишком долго отказывался признавать правду.

Даже тогда, когда проклинал ее за то, что она не давала мне спать, за то, что она так сильно меня зацепила, за то, что я не мог ее отпустить, даже когда ее ненавидел; даже когда ревность сжирала меня изнутри, отравляя все вокруг; даже когда мне хотелось ее придушить. Даже тогда.

Я был уверен, что если пойму, что мне нужна только она, то стану для нее самым лучшим. Самым надежным, самым ответственным, самым серьезным.

Только вот, загвоздка: ни надежным, ни ответственным, ни, уж тем более, серьезным, мне так и не удалось стать. Зато с успехом превратился в придурка, которого она теперь, наверное, видеть не хочет. Сейчас я худшее, что случалось в ее жизни — сплошное разочарование, боль, и один большой вопрос: «Как я вообще могла с ним связаться?».

Ирония судьбы, мать ее.

Думал, если у тебя есть красивая картинка под названием «отношения», можно просто расслабиться и любоваться ею, а оказалось, это долбанная работа, как будто ты, блин, вагоны разгружаешь, только вместо угля твои собственные комплексы и страхи.

Сидишь такой, мнишь себя умным, а потом какая-то хрень в голове щелкает, и ты уже зеленый гоблин, готовый сожрать все вокруг, потому что в моей воспаленной голове все слова блондинки про фотосессию были сценарием из порнухи, где она изменяет мне со всем мужским населением планеты.

Кажется, впервые в жизни я действительно хотел чего-то настоящего... и собственноручно отправил это в утиль.

И теперь отчетливо понимаю, что мне отчаянно, до боли в костях нужно, чтобы она не ушла.

Слышишь, судьба? Мне нужно! Это не просьба, это приказ.

Звучит эгоистично, конечно. Да и вообще, я эгоист по жизни. Что поделать, таким уж уродился. Но это правда — моя правда, какой бы уродливой она ни была.

Если я что и усвоил в этой жизни, так это то, что за всё приходится бороться, если хочешь что-то иметь. Абсолютно за всё. И если мне нужна Метельская, то придётся попотеть, переломить себя, вырвать с корнем все свои недостатки, но сдаваться я не собираюсь, даже если она меня ненавидит. Даже если я сам себя ненавижу.

Взгляд цепляется за выходящего из универа Гарика, а в голове уже созрел план... лишь бы Крепчук не решил сейчас припомнить какой я мудак и не отказал в помощи.

— Братан, ты хоть понимаешь, что когда она узнает, что это всё подстроено, она нас обоих прикончит? — Выдает, как приговор, когда я худо-бедно обрисовываю свой «гениальный», как мне казалось, план. — Знаешь, вообще-то, у меня лицо мой хлеб. И если Метельская решит на нем потренироваться в боксе, мне потом на что жить?

— Не ссы, в долгу не останусь, — закатываю глаза, отмахиваясь от его нытья, хотя сам прекрасно понимаю, что Крис способна на многое, когда её выводят из себя. Особенно, когда это делаю я. — Да и что она сделает? Максимум, пару синяков оставит. Ну, может, тарелку в меня запустит. Переживу.

— Охренеть план, конечно.

— Главное, не спалиться. Сделаем все аккуратно.

— Ты? Аккуратно? — Гарик взрывается смехом. — Кирюх, держу в курсе, ты на ровном месте умудряешься все просрать!

И главное смотрит так, как на ходячий учебник по всем возможным видам фейлов, что, собственно, не без оснований. Я и сам понимаю, что затея та ещё хрень, но другого выхода тупо не видел. Или, может, видел, но они какие-то уж слишком... сложные, что ли. А тут вроде как все просто, хоть и рискованно для жизни.

— Эй, полегче, — предупреждаю. — Тем более, ты будешь помогать. Только, смари, никакого «Кирюха просил», лады? Просто предложи ей поработать, и все.

— Да понял я, понял. С чего начать-то хоть? Типа, «Крис, привет, тут такое дело...»?

— Типа, «Крис, детка, я тут работаю с крутым фотографом. Он как раз ищет модель на новый проект, и ты идеально подойдешь. Гонорар космос, слава вечная, все бабы обзавидуются». Ну, ты понял, в своем репертуаре. Ты ж у нас плейбой всея универа и все такое.

— Братан, звучит, как дерьмо, — морщится Гарик. — Как будто я пытаюсь ее на бабки развести, или в секту заманить.

— А у нас есть варианты лучше?

— А если она спросит, кто фотограф и где эта «крутая локация» находится? Что я скажу? Что это секретная база инопланетян? Или что фотограф призрак, который снимает только в полнолуние?

Блять. И правда, что он скажет? Я как-то не подумал об этом.

— Да придумай что-нибудь, — огрызаюсь, начиная терять терпение. — Скажи, что это новый проект какого-нибудь известного бренда, что локация держится в секрете, фотограф инкогнито... хз, фантазию включи...

Оставшуюся часть дня ходил, как пришибленный, в голове только одно: как бы эта афера не накрылась медным тазом еще до того, как началась — ну, или, что еще хуже, не закончилась для меня летальным исходом, ибо фантазия уже рисовала картины, где Крис, с маниакальным блеском в глазах, гоняется за мной с топором, намереваясь сделать из меня фарш.

И ведь это еще самый безобидный вариант развития событий.

На тренировке, кажется, даже шайба летала с какой-то обреченностью, словно чувствовала, что надвигается что-то хреновое. Владос и тот, как ни странно, не докапывался, а Диман, обычно не умолкающий ни на секунду, ходил молчаливый, как призрак, словно заранее оплакивал мою безвременную кончину от руки разъяренной блондинки.

Да и хрен с ними, все равно не до них сейчас.

Надо думать, как разрулить ситуацию с «фотосессией», чтобы и Крис не заподозрила ничего, и план не провалился.

К вечеру мозг превратился в перекрученный в мясорубке фарш, а в голове, как заезженная пластинка, крутилось только одно: «Нахрена я вообще в это ввязался»? То есть, я, конечно, понимал, что все это ради Крис, и что без нее мне хреново, но чтобы вот так — с риском для жизни! — это уже перебор.

Но отступать было поздно, Гарик уже написал Крис, и вроде как договорился о встрече.

Оставалось только ждать. И надеяться на то, что Крепчук не спалит контору, и Крис не просечет, что вся эта хрень подстроена. А еще умудриться как-то не свихнуться от нервного напряжения, потому что руки уже тряслись, чтобы написать ей самому.

В голове пустота, как будто кто-то выключил свет и оставил меня в полной темноте, наедине со своими страхами — и эти страхи, словно голодные звери, уже начали грызть меня изнутри, нашептывая на ухо всякую хрень про то, что ничего не получится, что все обречено на провал, и что Крис все равно меня никогда не простит.

Закуриваю. Снова. Кажется, скоро начну кашлять легкими — или чем там еще кашляют заядлые курильщики?

И тут меня осеняет.

Зачем изобретать велосипед, когда у меня есть все, что нужно? Зачем искать какую-то левую локацию, какого-то фейкового фотографа, когда у меня есть идеальный вариант прямо под носом? — Точнее, не совсем под носом, но достаточно близко, чтобы им воспользоваться.

Ресторан отца, тот самый, что на другом конце города. «La Dolce Vita» — место, где я бывал бесчисленное количество раз, но почему-то ни разу не приводил туда Крис. Тот самый ресторан, о котором отец говорил с таким пафосом, словно это была не просто заведуха с дорогими интерьерами и вкусной пастой, а храм гастрономии. Нужно будет только все организовать так, чтобы отец не знал, и ни в коем случае не присутствовал.

А это задача со звездочкой, учитывая наши с ним «теплые» отношения.

Благо, в ресторане у отца, кроме него самого, была еще куча народу — администраторы, официанты, повара... и, конечно же, тетя, которая работает там управляющей, о существовании которой я как-то почти забыл и, которую в последний раз видел хрен знает когда — и, которая наверняка уже с ума сошла от счастья, что ее племянник вспомнил о ее существовании.

Она, конечно, сначала долго возмущалась, что я звоню ей по такому «важному» поводу, а потом, выслушав мою, мягко говоря, бредовую идею, выдала что-то вроде: «Кирюш, ну ты, как всегда, в своем репертуаре. Ну, ладно, помогу тебе, горе-любовник».

Фух. Хоть кто-то меня понимает.

Позвонил Гарику, чтобы изложить суть дела, тот, выслушав, выдал что-то вроде: «Кирюх, ну ты опять херню какую-то придумал»!

— Ну, а что ты предлагаешь? — Спрашиваю у него на тренировке, уже предчувствуя, что сейчас начнется.

— Ну, я хз... — почесал затылок. — Может, другой рестик? А то твой батя тот еще фрукт.

— Да похер на него, — отмахиваюсь. — А этот рестик идеальное место. Пафосно, красиво, антуражно... Нормальный свет, все дела.

— Ага, — кивает, но видно, что сомневается. — А если твой батя там окажется?

— Гарик, ну харош ныть, а? Ну окажется, не повезет ему, че, — хмыкаю, пытаясь успокоить его, хотя сам внутри начинаю нервничать. — Да не ссы, я все разрулю. Просто сделай, что от тебя требуется.

— Может, просто скажем Крис, что это ты все организовал? Типа, сюрприз, все дела... Ну а че? Ну да, накосячил, ну да, виноват... Зато от души, честно, искренне...

— Ты хоть раз видел, как Крис реагирует на меня?

— Ну... — Гарик задумывается. — Да, согласен, лучше не надо.

Как бы банально это ни звучало, но сейчас главное не наломать дров, набраться терпения, и ждать, когда Крис согласится на эту гребанную фотосессию, а потом уже действовать по обстоятельствам.

В конце концов, я всегда был мастером импровизации.

И тут же мысленно фыркаю. Ага, «мастером», особенно, когда дело касалось разрушения собственных отношений.

Снова зашел с фейковой страницы на её профиль. Знаю, больной ублюдок, да и только, но ничего не мог с собой поделать — как наркоман, зависел от этих пикселей, как от дозы, хотя и без этого знал абсолютно каждое фото наизусть.

Пролистал ленту до упора, свежих фоток не было, только старые: с моря, с универа, с работы, с каких-то вечеринок. На всех улыбается, счастливая такая... И ни одной со мной. Блять.

И тут же, как гребаный мазохист, вошел со своего основного аккаунта. Там, в архиве, наши общие фотографии.

Сначала фейковые.

Самые первые, когда мы только начали притворяться парой — те самые, ради которых мне приходилось морозить свою задницу по сугробам, стараясь изобразить влюбленность. Дурацкие селфи, где я обнимал её, а она, с кислой миной, делала вид, что ей это нравится. Случайные сториз, когда я еще не замечал, что мой план превратился во что-то большее — взгляд натыкается на то самое, которое я сам снял, когда поцеловал ее лежа в сугробе.

Пролистал дальше, и вот, первые настоящие. На одной из фотографий сидим на капоте моей машины в тот самый день, когда я пытался научить её дрифтить, обнимаемся, и Крис что-то шепчет мне на ухо. Не помню, что именно, но помню, как тогда замерло сердце. Помню, как тогда хотелось, чтобы этот момент длился вечно; помню, как в тот день она согласилась быть моей настоящей девушкой...

Вот она спит у меня на плече в кино, а я, с глупой улыбкой, снимаю это; вот мы на каком-то концерте, орем во все горло, подпевая любимой песне, вот мы перед Новым годом гуляем по парку и оба кривимся от того хренового глинтвейна; вот мы целуемся на фоне огней ночного города, и в этот момент кажется, что весь мир замер, и остались только мы двое.

Как я мог все это просрать?

И последняя сториз... Та самая, что была сделана в новогоднюю ночь: мы вдвоем стоим на балконе, смотрим на салют, и Крис прижимается ко мне, обнимая за шею, стоя в одной простыне; я целую её куда-то в висок, и на лице какая-то глупая, счастливая улыбка, а впереди яркие вспышки фейерверков, словно мир решил отметить наш маленький праздник.

Крис кусает меня за подбородок, мы смеемся, что-то говорим в камеру, а потом она вдруг замолкает, смотрит мне прямо в глаза, сквозь шум петард слышно только обрывки фраз: «... лучший Новый год...», щелчок, и видео обрывается.

Я пересматривал его уже сотни раз — просто, чтобы снова и снова услышать эти слова. Просто, чтобы снова и снова убедиться в том, что это было правдой, все это было реальным.

«Ну, че, Кирюх. Смари, она согласилась», — телефон вибрирует уведомлением от Крепчука. — «Но предупредила, что если это окажется какая-то тупая реклама зубной пасты или трусов, она вырвет мне кадык)»

«Збс», — ухмыляюсь, печатая ответ. — «Значит, все идёт по плану»

«Твоему плану», — тут же приходит ответ. — «Мой план — это просто выжить после встречи с Крис, когда она все узнает. И да, если Метельская меня потом кастрирует, виноват будешь ты»

Демон, словно чувствуя мое состояние, запрыгивает на колени и начинает мурлыкать. Пытается успокоить или просто выпрашивает вкусняшку? Все равно приятно. Хоть кто-то меня любит. Или, по крайней мере, терпит.

Глажу его по голове, чувствуя, как становится немного легче. Хотя бы на секунду. Все-таки, животные лучшие психотерапевты, не задают лишних вопросов, не осуждают, просто греют своим теплом. В отличие от людей.

Открываю ноутбук и нахожу в сети какой-то сайт с шаблонами договоров; выбираю самый мудреный, с кучей пунктов и подпунктов, чтобы выглядело солидно; заполняю от балды и кидаю Гару. Теперь у меня есть официальный документ, подтверждающий, что Крис модель, а я какой-то хрен с горы, который решил потратить кучу денег на ее фотосессию.

Следующий день начался с дурацкой тренировки, где Громов демонстративно игнорировал меня, зато весь остальной состав смотрел с каким-то сочувствием, словно провожали в последний путь. Гарик тоже ходил с кислой миной, и на все мои вопросы отвечал односложно: «ага», «угу», «хз».

И как тут, блять, не нервничать?

Да еще и коуч, словно сговорившись со всем миром, гоняет нас как сидоровых коз, будто специально решив выжать из меня все соки перед тем, как я отправлюсь на свидание с Крис — а точнее, на поле боя.

Время тянулось мучительно медленно. Казалось, что стрелки на часах застыли, и мир решил надо мной поиздеваться, пока в голове была каша из мыслей, планов и страхов.

Еле дожидаюсь конца тренировки, когда же можно будет свалить отсюда и начать действовать; мчусь домой, пытаюсь немного поспать, но не выходит. Чтобы хоть немного привести себя в порядок перед «фотосессией», бреюсь, натягиваю чистую рубашку, пытаюсь хоть как-то уложить волосы, которые, как назло, торчат во все стороны.

Смотрю в зеркало и вижу какого-то замученного жизнью придурка. Чувствую себя каким-то гребаным шпионом, который отправляется на секретное задание — только вот, в отличие от шпионов, у меня нет никакого плана, и я понятия не имею, что меня ждет впереди.

Прыгаю в тачку, и несусь туда, где меня уже, наверное, ждет рассерженная Крис, готовая разорвать на части всех, кто попадется под руку, и Гарика, и меня, и, возможно, даже случайных прохожих, если у нее будет особо плохое настроение.

— Ну че там? — Спрашиваю у Гарика, который нервно курит у заднего входа.

— Да хреново все, Кирюх, — отвечает тот, выдыхая в лицо облако дыма. — Она уже тут. И смотрит на меня так, как будто я ей торчу лям баксов.

— Готов?

— К тому, что Крис меня прибьет? Да я, блять, с рождения к этому готов...

Уже через каких-то десять минут, которые я просидел, как на иголках, вжавшись в водительское сиденье, сверлю взглядом окна ресторана, наблюдая за тем, как Гарик приближается к Крис, которая стоит, скрестив руки на груди и прожигает его взглядом. Кажется, даже стекла в окнах дрожат от её ледяной ауры гнева, готовой испепелить всё живое на своем пути. Крепчук ей что-то говорит, размахивая руками и пытаясь изобразить на лице подобие улыбки, но получается у него хреново, скорее, как у побитого пса, пытающегося вымолить прощение. Крис слушает его, нахмурившись, и с каждой секундой её лицо становится все более и более угрожающим.

Наконец-то этот горе-переговорщик заканчивает свою речь и отступает на шаг, как будто боится, что сейчас в него прилетит что-нибудь тяжелое, блондинка кивает, что-то ему отвечает и поворачивается в сторону окна, смотрит куда-то на парковку, словно чувствует, что я где-то рядом.

В голове проносится идиотская мысль о том, что надо было надеть не просто бронежилет, а построить вокруг себя бетонный бункер, потому что сейчас в меня полетят не просто молнии, а настоящие ракеты класса «земля-воздух».

Глубокий вдох, выдыхаю — пора.

Вылезаю из тачки, стараясь изобразить на лице что-то вроде непринужденности, но получается, наверное, как всегда, через жопу. Крис смотрит на меня с таким видом, как будто я последняя сволочь на земле — впрочем, чего уж тут скрывать, наверное, так оно и есть.

— Привет, — говорю, стараясь улыбнуться, но улыбка получается какой-то кривой и натянутой.

— О, это, я так понимаю наш «гениальный» организатор! Какими судьбами, Кирилл Сергеевич? Решили лично проконтролировать процесс? — Цедит сквозь зубы. — Значит, тебе не хватило того цирка, который ты устроил в универе? Решил продолжить представление? Или тебе тупо нравится смотреть, как я трачу свое время на всякую хрень?

Краем глаза замечаю, как Крепчук сваливает из ресторана, складывая пальцы в значок сердца. Придурок.

— Может, сядем и нормально поговорим? — Предлагаю, надеясь, что удастся хоть немного разрядить обстановку, но чувствую, что шансов на это практически нет.

— Ты можешь делать, что хочешь, а я пошла.

Действительно разворачивается, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен, и начинает решительно идти к выходу. Но я не могу её отпустить, не сейчас. Догоняю её, огибая по дуге, и перехватываю за талию, заставляя остановиться и практически уткнуться носом мне в шею. Чувствую, как её тело напрягается, и понимаю, что сейчас будет взрыв.

— Какого хрена, Кирилл?!

— Не уходи...

— Дай мне хоть одну причину этого не делать!

— Один шанс, — выдыхаю практически ей в губы. — Просто шанс все исправить...

— Шанс исправить что? То, что ты придурок? Боюсь, тут уже ничего не исправить, — смотрит на меня снизу вверх и усмехается. — Окей, один вопрос. Ответишь честно, может быть, у тебя еще есть шанс. Соврешь — можешь больше никогда не подходить ко мне.

— Хорошо, — киваю. — Спрашивай.

— Я хочу хоть один долбанный раз услышать, почему ты всегда так: сначала ломаешь все, а потом делаешь вид, что ничего не было? Объясни мне. Не «мне жаль», не «я мудак», а нормально, Егоров!

Замолкаю, чувствуя, как внутри все сжимается от страха. Пытаюсь найти подходящие слова, но они словно застряли где-то в горле, и я не могу выдавить их из себя. Чувствую, как по спине ползут мурашки, а пульс ускоряется так сильно, что сердце скоро завершит начатое Громом и к хренам проломит мне ребра.

Боюсь сказать что-то не то. Боюсь все испортить. Снова.

— Ты хочешь услышать правду?

— Да! — Выдыхает, глядя мне прямо в глаза. — Хочу. Хочу услышать хоть что-то настоящее... но тебе же, блин, сложно.

— Правды не существует, Крис. Есть только то, что ты хочешь услышать. И то, что я хочу сказать. А это разные вещи.

— О чем ты вообще... — она пытается перебить, но я не даю.

Нужно сказать все, пока я не передумал — пока не струсил.

— Ты хочешь правду? Хорошо. Я эгоист. Я ломаю все, к чему прикасаюсь. Это моя натура, с этим ничего не поделать. Каждый раз, когда у меня начинает хоть что-то получаться я сам же это и рушу, — мои губы растягиваются в кривой усмешке. — Видишь, я даже сейчас не могу нормально попросить прощения, потому что если бы я был нормальным, мы бы сейчас не стояли здесь... — сглатываю, отводя взгляд. — Тебе нужны слова, Крис? Ладно. Я... чувствую все эти вещи. Я чувствую, что мне хреново без тебя. Я чувствую, что пиздец как скучаю по тебе. Я чувствую, что мне реально жаль, и я уже тысячу раз себя проклял, что тогда тебе не поверил...

Делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться. Бесполезно. Внутри буря.

— Я даже сейчас не могу нихрена нормально сказать, потому что боюсь, что снова всё испорчу... потому что эгоистично хочу, чтобы ты была рядом, даже зная, что в итоге я могу снова причинить тебе боль...

Выдыхаю практически шепотом, замирая в считанных миллиметрах от её губ, и кажется, что эти слова последние остатки кислорода в этом проклятом мире, где без неё я просто задыхаюсь, превращаясь в жалкое подобие себя.

— Почему ты не сказал этого раньше?

Крис замирает, смотрит с каким-то странным выражением лица, словно видит меня впервые — или, наоборот, наконец-то увидела настоящего меня.

— Потому что это звучит как бред.

— Это самая честная чушь, которую ты сказал за все время...

Тело действует на автомате, словно принадлежит кому-то другому, какому-то одержимому идиоту, который плевать хотел на все мои благие намерения. Абонент не абонент. Оставьте сообщение после звукогого сигнала.

Свободная ладонь тянется к ней, касаясь ее щеки, пальцы нежно поглаживают кожу, чувствуя тепло, словно ищут там спасение от этого гребанного ада.

Запах ванили и цитрусов, приторно сладкий, приторно горький, ее фирменный аромат, оседает где-то на дне легких, заполняя всё пространство, вытесняя остатки разума.

Душит, задыхаюсь им, и все равно продолжаю жадно втягивать воздух.

Не знаю, что именно я сейчас делаю, может, просто хочу её почувствовать, услышать дыхание, ощутить тепло её тела, просто быть рядом. Хоть на секунду. Потеряться в моменте, где нет ни прошлого, ни будущего, раствориться к хренам, забыть обо всём на свете.

Резкий, до рези в глазах, контраст между её теплом и ледяным ужасом, застывшим внутри меня.

Вдарил бы по тормозам, но они давно уже сломаны. Или я сам их сломал — не помню. Да и какая теперь разница.

Сердце отбивает сумасшедший ритм, который вторит дрожи в пальцах, касающихся её кожи. Кожа гладкая, нежная, невероятно манящая... и такая до боли знакомая. Замираю, боясь спугнуть это мгновение, боясь разрушить эту иллюзию, которая вот-вот исчезнет, как сигаретный дым, оставив меня в полной темноте.

— Послушай, — шепчу, и мои губы, словно магнитом, тянутся к ее скуле, касаясь нежной кожи. Чувствую, как её тепло обжигает, проникая под кожу, в самое сердце. — Пожалуйста... просто дай мне... шанс...

Блондинка вздрагивает, чувствую, как напрягается ее тело.

— Кир... не надо... — слышу её хриплый шёпот, и в этот момент понимаю, что перешел черту.

Горький привкус сигарет на языке смешивается с острым желанием коснуться её, ощутить ее тепло, убедиться, что она реальна, а не плод моего воспаленного воображения.

Мягко, кончиками пальцев, касаюсь её лица, заправляя выбившуюся прядь за ухо, чувствуя, как дрожит кожа под моими пальцами.

Миллиметр — ничтожное расстояние, которое сейчас кажется гребанной пропастью, черной дырой, в которую вот-вот засосет меня целиком. Ровно столько между нашими губами. Только наше дыхание, одно на двоих , хриплое и прерывистое.

Все или ничего.

Отстраняюсь на доли секунды, разрывая этот почти невыносимый контакт. Смотрю ей прямо в глаза, стараясь прочитать в них ответ. Наверное, я должен остановиться.

— Ты можешь уйти. Сейчас... — голос хрипит, словно сорванный, и я сглатываю вязкую слюну, делая глубокий вдох. В голове ни одной приличной мысли, но я должен. Должен дать ей выбор. — Я... не буду тебя держать.

Она не отводит взгляда.

Секунда тянется как вечность. Все тело напряжено до предела, каждая клетка кричит о том, чтобы прижать ее к себе, заткнуть этот гребанный разрыв между нами, почувствовать ее губы на своих.

Но я стою. Жду.

— Выбор за тобой.

Держусь из последних сил, сжимая руки в кулаки, чтобы не сорваться, не разрушить все, что еще можно спасти. Смотрю в её глаза, в них отражается мое собственное безумие, что-то, что заставляет сердце пропускать удары.

— Кир... — снова этот хриплый шепот, проникающий прямо в кости.

— Да или нет.

Словно в замедленной съемке, вижу, как она прикусывает нижнюю губу. Маленькое, нервное движение, которое поджигает меня изнутри.

Все. Тушите свет. Предел достигнут. Больше не могу, но всё еще жду.

— Боже, какой ты тупой...

Замираю, боясь даже дышать, ожидая приговора. Готов ко всему, к пощечине, к упрекам, к молчаливому уходу. Заслужил. Вижу, как она делает крошечный, едва заметный шаг вперед, прохладные пальцы касаются моей щеки нежно, осторожно, словно боясь обжечься — этот маленький, невинный жест проламывает последнюю брешь в моей обороне.

Не выдерживаю, рывком притягиваю её к себе, впечатывая свои губы в её, словно умирающий, хватающийся за воздух. Углубляю поцелуй, позволяя языку скользнуть в ее рот, исследуя каждый миллиметр.

Блондинка протяжно стонет в поцелуй, чувствую сладкий привкус кофе на ее губах и, как ее пальцы вцепляются в меня, царапая шею. Отрывается на мгновение, проводит кончиком языка по моей нижней губе, а собственный стон застревает где-то в горле, переходя в невнятное мычание, пока она легко прикусывает ее.

Контрольный в голову.

Совсем не больно, скорее щекотно, но от этого невинного жеста окончательно сносит крышу, в голове лишь один пульсирующий, навязчивый импульс: Крис.

Подхватываю ее на руки, одним движением, не размыкая поцелуя. Она вздрагивает, но не отстраняется, вместо этого, обвивает руками мою шею, прижимаясь ещё крепче, оплетает ногами мою талию, углубляя поцелуй.

Кабинет отца самая дальняя комната, огромная дверь из темного дерева, с массивной ручкой, словно вход в какое-то тайное убежище. Знаю, что отец им практически не пользуется, предпочитая проводить время в зале, а потому тот всегда открыт — толкаю дверь плечом, вваливаясь внутрь. В нос сразу же ударяет запах дорогого дерева и кожи, запах, который я помню с детства, запах, который всегда ассоциировался у меня с отцом, с его властью, с его силой.

В комнате полумрак, тяжелые шторы плотно закрывают окна, не пропуская ни лучика света с освещённой парковки, на стенах картины в массивных рамах, изображающие какие-то морские пейзажи, корабли, парусники... Что-то, что всегда казалось мне скучным и неинтересным, но сейчас мне на всё это плевать.

Кидаю взгляд на абсолютно пустой, огромный письменный стол из темного дерева, подхожу к нему, не прерывая поцелуя, и резко опускаю Крис на край стола, вклиниваюсь между её бедер и чувствуя, как её тело снова слегка вздрагивает от прикосновения к холодной поверхности.

Упираюсь ладонями в столешницу по обе стороны от её бедер, запирая в ловушку, смотрю сверху вниз, наслаждаясь видом её растрепанных волос, слегка приоткрытых губ и расширенных зрачков — пиздец красиво.

Оставляю ее губы в покое, опускаясь ниже, жадно вдыхаю аромат кожи, пока губы скользят по ее шее, ощущая, как под кожей бьется пульс — учащенный, как и мой собственный. Она вся сплошное электричество.

Кончиком языка обвожу ее шею, вызывая мурашки. Слегка прикусываю нежную кожу, оставляя следы; чувствую, как она вздрагивает, выгибаясь навстречу. Протяжно стонет, запрокидывая голову, пока опускаюсь ниже к ключицам, целую каждый изгиб — кажется, будто она вот-вот сорвется в крик, но сдерживается, лишь прерывисто выдыхая какие-то тихие маты, сквозь стоны.

— Блять... мф-ф. Кто-нибудь может войти...?

— Похер, — впиваюсь в нежную кожу, оставляя легкий засос. Слышу ее короткий стон, победа. — Нравится?

— Пошёл нахер...

Может, и пошёл. Но только для того, чтобы вернуться и доказать, что «нахер» — это временно, а «навсегда» — это мы.

— Здесь пахнет твоим папочкой... — голос хриплый, с легкой усмешкой. — Не боишься что он нас отшлепает?

— Ты права, — легкое касание ко внутренней стороне бедра, но достаточно, чтобы отправить её нервную систему в перегруз. — Хочу, чтобы пахло тобой.

— И как ты себе это предствляешь?

— Так представляю, что готов дрочить на это прямо сейчас.

Чувствую, как её ногти пробираются под одежду и до боли впиваются в мою спину, заставляя шипеть сквозь зубы.

— Какая ты сегодня кровожадная, — скольжу рукой по кромке белья. — Что случилось? Кто-то тебя обидел?

— Ты... — выдыхает, притягивая меня ближе, так, что я снова чувствую ее дыхание на своей шее. — Ты всегда меня обижаешь, просто фактом своего существования.

— Мне снова извиниться?

Боль от ее ногтей становится почти приятной, как напоминание о том, что она здесь, в моих руках, пусть и на грани мазохизма, потому сейчас в голове только одно: как сорвать с неё это долбанное платье.

— Боюсь, одних извинений будет мало, — шепчет, легко прикусывая кожу на моей ключице.

— Тогда, может быть, я расскажу тебе сказку? — Продолжаю поддразнивать. — Про прекрасную принцессу...

— Догадываюсь, кто в этой сказке дракон, — перебивает. — Лучше придумай что-нибудь более оригинальное.

— Хочешь, чтобы я станцевал?

Отстраняюсь на мгновение, смотрю на нее сверху вниз и улыбаюсь криво, безумно, но искренне.

— Было бы забавно, но вряд-ли твой папочка оценит стриптиз на его столе.

— Тогда я тебя на нём трахну, — сжимаю ее бедра с такой силой, что, уверен, на коже останутся багровые следы.

Блондинка прикусывает нижнюю губу, словно пытаясь сдержать рвущийся наружу стон, надавливает на ранку, которая уже была, когда я начинаю расстёгивать ремень, и проводит кончиком языка по своим зубам.

Крис словно заговоренная следит, как её ладонь оказывается на моем прессе — самостоятельно вжимаю сильнее, чтобы девушка прочувствовала жар моего тела, и ниже, пока не уткнётся в выпирающий стояк. Блять. Член дёргается, желая, чтобы она его обхватила, а не просто накрыла пальцами через джинсы.

И этот взгляд на меня полная капитуляция.

Кажется, что сейчас взорвусь. Или она взорвется. Или мы оба взорвемся.

— Ничего не будет, ясно?

— Ага, я вижу, — намеренно толкаюсь в неё, чтобы сквозь ткань прочувствовала мое «не будет». — Совсем ничего.

— У тебя есть правая и левая ладонь, используй их.

— Ты настолько щедрая? Сразу две своих руки предлагаешь? Я бы, пожалуй, воспользовался.

Крис даже не находится с колким ответом, вызывая во мне довольную улыбку. Только терзает свои губы, заставляя прикоснуться к ним пальцами, оттянуть, чтобы больше не кусала, да так и остаюсь, касаясь, надавливая, сползая ниже, пока не сожму грудь. Обвожу сосок, надавливаю пальцами и наслаждаюсь тем, как она протяжно стонет, выгибаясь навстречу, всего от одного касания.

Пиздец, как соскучился по ней такой.

— Егоров!

— Скажешь, что тебе не нравится?

— Ты... совсем не думаешь, да...?

— Только о тебе. Постоянно. 24/7.

Сжимает губы, щурится, разглядывая мое лицос, а потом подается вперед, захватывает мочку моего уха, оттягивая зубами серёжку — маленькое платиновое кольцо, которое я ношу уже несколько лет и практически никогда не снимаю, кроме тренировок и игр. Этот жест, какой-то собственнический... каждый раз, когда она так делает, я слышу её довольный стон. И сам, блять, едва сдерживаюсь, чтобы не замурчать, как долбанный Демон.

— Оу, а выдержки у моей принцессы маловато. Ауч... — выдыхаю, когда она с силой оттягивает мои волосы. — Что ты делаешь?

— Устанавливаю правила...

— И какие? — Хриплю.

— Правилое первое... — усмехается и проводит кончиком языка по моей щеке, оставляя влажный след. — Не забывай кто здесь главный.

Останавливаюсь, когда ее грудь почти полностью обнажена, только тонкая полоска кружева отделяет меня от совершенства.

— Знаешь... что сейчас я хочу сделать... — собственный голос дрожит от возбуждения, практически толкаюсь в неё пальцами, хотя до зубного скрежета хочется членом. Замираю в считанных милиметрах, оттягивая резинку влажного белья. — Хочу вылизать тебя... каждый миллиметр... пока ты не будешь кричать от удовольствия...

— Кричать...? Ты настолько в себя поверил? — В полумраке комнаты вижу, как расширяются её зрачки. — Может, я просто буду стонать... тихонько, чтобы не спугнуть твою самооценку?

— А может, ты будешь умолять меня остановиться, — выдыхаю ей в шею, приближаясь еще на миллиметр.

— Ты сейчас пытаешься запугать меня, или возбудить?

— И то, и другое. Разве не видно?

Губы почти соприкасаются, обдавая горячим дыханием.

— Вижу только самоуверенного придурка, который думает, что знает, чего я хочу.

— И чего же ты хочешь на самом деле?

— Чтобы ты целовал каждый сантиметр моей кожи, начиная отсюда... — касается кончиком пальца своей шеи, проводя им вниз, к груди. — ... и заканчивая там, где ты собираешься усердно работать языком. И знаешь что еще? — Продолжает, понижая голос до хриплого шепота. — Я хочу, чтобы ты смотрел мне в глаза.

— И... что... потом? — Спрашиваю, стараясь сохранить спокойствие в голосе, но нихрена не получается, потому что из горла вырвается какой-то бессвязный хрип.

— А потом я решу, достаточно ли ты хорошо себя вел... — замолкает, проводя пальцами по моим губам, а связь с шатлом уже давно потеряна, потому что уже дорисовал картину в своем воображении. — Может, пока я не передумала, вместо того, чтобы трепаться, мы перейдем к делу? Или тебе что-то мешает?

Ничего.

Больше ничего не мешает... Абсолютно...

... кроме ебучего красноречивого покашливания за спиной.

Ну какого... Серьезно, какая тварь прокляла меня и сделала куклу-Вуду?!

Полотно Репина «Иван Грозный убивает сына», или переводя на нормальный язык — картина маслом: практически двенадцать часов ночи, мой мерин припаркован в темном переулке рядом с пафосным рестораном «La Dolce Vita», в котором по словам моей дрожайшей тетушки должно было быть ни души, вплоть до самого утра; подо мной... практически голая Крис — покрасневшая Крис! — которая сейчас прожигает меня таким взглядом, что я до сих пор в шоке, как от меня еще не осталась лишь жалкая горстка пепла; на мне практически нет штанов, а стояком скоро можно будет вбивать гвозди, причем, судя по всему, в крышку моего же гроба... А в дверях, вишенкой на этом сраном торте, стоит мой отец с лицом, выражающим одновременно отвращение и глубокое разочарование в собственном генетическом материале.

— Надеюсь, вы не забыли, что камеры пишут не только видео, а еще и звук?

***

Где-то за кадром.

— Она меня ненавидит?

— Возможно.

— Я облажался?

— Определённо.

— Что мне делать?

Отец смотрит на меня. Долго. Потом вздыхает.

— Перестать быть идиотом, удалить запись и больше никогда не входить в мой кабинет.

— Это всё?

— Пока да.

— Зачем приехал?

— Ключ от сейфа забыл. Как удачно, да? — Хмыкает отец. — Ничего объяснить не хочешь?

— Ты же все видел, — фыркаю, поправляя манжет. — Или не видел? Камеры-то пишут.

— Не умничай! Ты в моем ресторане, на моем рабочем столе, чуть не трах... — сдерживается, с силой выдыхает. — Устраиваешь публичный дом!

— Публичный дом? Ну да, я же забыл. Здесь же всё только для показухи. Красивые стены, правильные люди. А всё, что внутри, всё живое — это «не в моем заведении». Так что ли?

— Девушка, которая, как я понял, тебе не безразлична, сейчас убежит отсюда, чувствуя себя униженной. А ты стоишь здесь и споришь со мной о показухе, — прищуривается. — Поздравляю, сынок. Блестящий результат.

— Ты же сам меня учил: хочешь что-то — бери! Действуй!

— Учил, — соглашается отец. — Вот только никак не могу понять, что с тобой не так, Кирилл.

— Спроси у своих генов, — роняю с горькой усмешкой. — Я ведь весь в тебя, разве нет? Упрямый, как ты. Эгоистичный, как... — замолкаю, наткнувшись на взгляд отца. — Окей, правда, сорян! Я... я реально не думал о камерах.

— В том-то и дело. Ты не думаешь, — фыркает, скрещивая руки на груди. — Запись я удалю. Но ты ответь мне честно. Только честно. Ты ее любишь? Или ты просто не можешь смириться, что что-то от тебя уходит?

— Какая разница?!

— Большая, Кирилл, — голос отца неожиданно становится мягче. — Я... не был идеальным отцом. Не был идеальным мужем. Я слишком много работал. И я тоже совершал ошибки, за которые до сих пор расплачиваюсь одиночеством. Я не хочу, чтобы ты повторял их. Не хочешь её потерять — стань ей опорой. А не её главной проблемой.

— А если... если уже поздно? — Вырывается из меня тихо, почти беззвучно.

— Это ты у неё спроси, — отворачивается, чтобы наконец взять ключ, за которым и приехал. — Теперь отвези девушку домой. И молчи в машине. Никаких оправданий, никаких разборок. Просто довези. Дай ей передохнуть от тебя самого. И да... передай Кристине, от меня лично, что ей не за что краснеть. В отличие от некоторых.

***

От Автора:

Не забудьте поставить ⭐️ЗВЕЗДОЧКУ⭐️этой главе🫰

Весь доп.контент по мотивам этой истории в тгк Kilaart 👇🏻