Глава 1. Часть 3.

Стоя у входа в парк, Мари наблюдает за качающимся Оливером на качели в ожидании Нура и Мими. Нур придет с братом Миком, а Мими с мамой — госпожой Монивой. Тело отзывается легкой болью, действие обезболивающих таблеток проходит. Она морщится, тянется к рюкзаку. Держа в руках бутылку воды и таблетки, Мари ненадолго зацикливается на них, прежде чем моргнуть и выпить. Куратор убьет её. Точно убьет. Она должна быть в организации, но Оливер... Он так хотел этой встречи, а родители не захотели отвести и присмотреть за ним самим. Либо она, либо он сидит дома. Мари сжимает в руке бутылку воды, тихонько радуется, что костяшки пальцев целы. Если бы мама увидела, она бы точно сошла с ума и ругалась бы «опять ведешь себя как хулиганка и создаешь проблемы».

— Извините, Мари, верно? — раздается позади женский голос. Она оборачивается и видит Мими в розовых штанах и футболке и готова поспорить на сто ромари Мими такое не нравится. Девочка тут же оживляется при виде Оливера и быстро покидает компанию «скучных взрослых». Госпожа Монива оценивает её, от чего Мари сдерживает желание выпрямиться.

— Здравствуйте, — Мари кивает и протягивает руку для рукопожатия. — Госпожа Монива? Рада знакомству.

— Взаимно, — они пожимают руки. Мари убирает воду в рюкзак Оли. Мари и госпожа Монива наблюдают за детьми: Мими присоединяется к Оливеру на качелях, что-то увлеченно рассказывает. — Я была поражена, что Мими познакомилась с Оливером. Не подумайте лишнего, Оливер хороший мальчик, но Мими больше общалась с девочками в классе.

Как мало знает о Мими её мама, думается Мари. Мими общалась с мальчиками и девочками класса, но, насколько видит Мари и слышит, она ни с кем не дружила, так, общалась. Потому, Мари надеется, что общение с Оливером поможет Мими обрести больше друзей, хотя она может быть вредной, но из-за низких социальных навыков, а также не знания, как реагировать, действует так, как умеет: злится, чем-то порой напоминает Артура.

— Она бойкая и спортивная, может, ей пойдет на пользу участие в каких-нибудь спортивных секциях, — задумчиво делится Мари и получает удивленный взгляд от госпожи Монивы. — Ей нравится физкультура и она любит играть в волейбол. Ещё одна причина, по которой Оливер быстро подружился с Мими.

— Я... Признаться не знала, — стушевывается мама Мими, их прерывают.

— Йоу, Мари! — к ним подходит двадцатилетний парень с зелёными глазами, спортивного телосложения, явно следит за собой, судя по одежде и причёске, довольно весёлый и расслабленный. Нур же вздыхает, чувствует неловкость за поведение брата, скорее всего, боится мнения общества, возможно, его уже осудили, из-за чего у него осталась травма. Известно ли об этом Мику?

— Привет. Нур, Оли и Мими уже заждались тебя, — Мари кивает в сторону площадки. Нур с улыбкой здоровается с госпожой Монивой и Мари, предпочитает быстро убежать подальше от взрослых к друзьям, с которыми не терпится встретиться.

— Здравствуйте, госпожа Монива. Как ваши дела?

— Здравствуй, хорошо, — спокойно отвечает на вежливость госпожа Монива. Они проходят к площадке на скамьи, чтобы быть ближе к детям. Анализ всей площадки привносит необходимого спокойствия. Мари медленно включается в разговор Мика и госпожи Монивы с темы учебы Мика, на работу Монивы, потому, Мари удивляется, когда спрашивают о её учебе.

— Как твоя учеба? Школа имени Мелиссы Азалим самая престижная и, насколько знаю, требовательная, — буднично спрашивает Мик.

— У тебя брат там учится, — моргает Мари и получает невинную улыбку.

— Как тебе программа? А учителя? — интересуется уже госпожа Монива. Она выжидает ответа и Мари остается пожать плечами.

— Учителя профессионалы своего дела, требовательны и строги, но учат как надо, — Мари плавно переводит тему на знакомых ей учителей начальных классов. — Я рада, что госпожа Удино классная руководительница Оливера. Она всегда улыбается, даже когда у неё скверное настроение, не позволяет эмоциям испортить отношения с окружающими.

Чего не скажешь о госпоже Прореции.

«— Каково это падать с пьедестала, Мари? — спрашивает госпожа Прореция с ледяными глазами и приторной улыбкой. Восьмилетняя Мари теряется.

— Что? — она не понимает при чем здесь пьедестал, если она спрашивает, почему ей несправедливо занижают оценку. Для убедительности она выпросила тетрадь Корнелии, чтобы доказать: ответы одинаковые, но у Мари оценка ниже.

— Каково падать с пьедестала, — холодно повторяет госпожа Прореция, улыбка исчезает, губы кривятся в отвращении. Она смотрит сверху вниз, возвышается над Мари и продолжает. — Ты всегда была такой высокомерной девочкой. Думаешь, если звезда спорта, то тебе всё можно? Я никогда не верила Удино, когда она говорила, что ты умная девочка, уверена, ты списывала у Розали, которая перевелась из твоего класса и уехала жить в Селинду из-за тебя.

— В этом нет моей вины, — уверенно произносит Мари, сжимает в руке тетрадь и выпрямляется. Но неуверенность поселяется глубоко в ней. Нельзя показывать слабину. Впервые, она задумывается, поднимет ли учитель на неё руку. Куратор, даже если она делает неправильные ответы, измывается только холодом и заставляет переделывать, пока Мари не поймет ошибку. Он взял на себя роль, чтобы она закрепляла свой рейтинг в школе.

— Но ведь у тебя особый статус, Мари, — мягко говорит госпожа Прореция. Её руки сжимают плечо Мари, странный контраст обманчиво нежного голоса и холодного поведения вызывает желание схватиться за меч. Мари столбенеет, но не позволяет эмоциям проявиться на лице, пока сердце пропускает удары.»

— Да, — протягивает Мик, закидывает руки за спину и смотрит в небо. — Это единственный учитель, о ком Нур может сказать что-то хорошее.

— У учителей литературы всегда какая-то особенная аура, — соглашается госпожа Монива и с улыбкой наблюдает, как Мими спускается с горки. — Когда я училась, учитель литературы, вредный старик, как мы его называли за его привычку поведения, хотя ему лет тридцать тогда были, но его стиль одежды... Что-то с чем-то.

Мари наблюдает за площадкой и пытается унять неясное чувство тревоги. Её руки держатся за край скамьи, царапают шероховатость. Желудок сводит спазмом.

С приклеенной улыбкой Мари проводит мелкого до дома, когда дети вдоволь наигрываются, а сама спешит в здание организации, неприметное обычное двадцатиэтажное здание, скрывающее за собой мрак Розмарина, его темную сторону. Она поджимает губы, быстро переодеваясь, тут же накидывает маску на лицо и поправляет перчатки на руках. Мари с заиканием сердца, будто у неё тахикардия, осознает отвратность дня. Она не встречает никого по пути в тренировочный зал, закреплённый за Небесной тенью. Её глаза сверкают и становятся голубыми. Куратор смотрит привычно холодно, единственный признак недовольства хмурость, которая исчезает. Тренировка станет жёстче и Мари знает, что домой, если получится дойти, вернётся с синяками. Нужно стать ещё сильнее. Они сражаются в рукопашном бою, где куратор не сдерживает удары и проверяет её на выносливость и стойкость. Каждый удар Мари старается либо заблокировать, либо избежать. За Нбесной тенью закреплено второе место в топе сильнейших агентов организации. За куратором третье. Сражаясь с ним, Мари думает, что второе место её по силе номинальное. Ответные удары Мари легко встречаются и остаются бесполезными. Господин Людок ловит её ногу, когда она пытается ударить в челюсть и грубо кидает вперед. Мари легко делает сальто и быстро ловит кулак, направленный ей в солнечное сплетение.

— Агент, почему ты опоздала? — спрашивает господин Людок и ударяет ногой. Выражение лица куратора: смотреть на всех как на грязь, вновь появляется. Значит, он думает, что за ними наблюдают. Мари поправляет запонки, подаренные куратором. Тренировочные манекены включаются, готовые к симуляции, когда куратор нажимает в программе на планшете, который взял у стены.

— Были неотлаженные дела, — Мари отвечает спокойно и тут же встает. Куратор оглядывает тренировочный зал, и она верит на все сто, что он явно отмечает наличие камер видеонаблюдения. Господин Людок ничего не говорит. С тем, как серые глаза манекенов сменяются на зеленые, Мари понимает: ответ его не устроил. Тренировка становится беспощадной, но и Мари не лыком сшита. Она уже убивала, была на различных одиночных миссиях. Мари знает, на что способна. Её миссии, какие бы не были, она выполняла безупречно любым способом, кроме одной. Она старается атаковать так, чтобы не тревожить праву ногу, но куратор, видимо, замечает: манекены стараются целиться именно в правую ногу, когда как целились в разные части тела. Этот продвинутый уровень Мари не должна была пытаться пройти еще месяц, но кому, какая разница? Каждое движение отработано и отточено годами как в экстремальных ситуациях и миссиях, так и еженедельных тренировках. Мари с каждым болезненным ударом, которые быстрее, чем она успевает среагировать, вновь встает. Тренировочный бой кажется Албером. Куратор равнодушно наблюдает за тем, как её размазывают по полу.

— И как ты только смогла убить «Волчару»? — внезапно спрашивает куратор, он не нуждается в ответе. Мари молчит, отчасти игнорирует, но слова прокручиваются в голове, повторяются, раз за разом, когда она не успевает поставить блок. Мари отлетает назад, упрямо встает на дрожащие ноги. Как с такими навыками она смогла убить «Волчару»? Как? Неужели она слабее, чем думает, уже есть? Мари встает и атакует с удвоенной силой, сражаясь, превозмогает усталость и истощение. Мучительно время проходит сквозь пальцы, она упрямо стоит, когда последний манекен падает и поднимает глаза на господина Людока, записывающее время, результат и всё, что он обычно записывает в планшет. Его кивок становится благословением, и Мари сухо прощается. Она отточенными движениями принимает душ, быстро переодевается и отслеживает время на глофоне.

Домой она бежит по крышам со знанием, как правильно избегать взгляда камер и не попасться на глаза чересчур бодрым прохожим снизу. Мари спускается с соседнего здания и через переулки проходит к своему подъезду, быстро оказывается на нужном этаже. Ноги её дрожат, всё чего она хочет это кровать и сон. Она входит в квартиру и медленно моргает. Мари хмурится на обувь родителей. Мама должна быть у подруги, а папа на ночной смене. Мари удивленно вздыхает: мама выходит из кухни с недовольным лицом, чье разочарование может пробить ту планку, которая уже автоматически установлена у родителей. Серые глаза встречаются с холодными и разочарованными голубыми. Мамин взгляд «я в тебе разочарована» слишком знаком, но ранит как впервые каждый раз. Мари проходит на кухню, царапает указательным большой палец, отчаянно пытается казаться сильней и спокойнее, пытается побороть усталую дрожь в болеющих конечностях. Мари морщится, пока мама и папа не видят её сломленного состояния. Папа сидит за столом понуро, он же должен быть на работе, так почему папа здесь? Отдых — это хорошо, но почему именно сейчас... Они никогда не поймут. Прикусив язык, она делает медленный вздох. Они никогда не понимали и не хотели понимать, иначе бы... Всё было лучше. Мари хочет спать. По больше, подольше. Мари устает, а действие обезболивающего медленно проходит.

— Где ты была, Мари?

— Мама, я подрабатываю, — говорит Мари и понимает, что не то, что нужно. Совершенно не то. Мама кардинально меняется в лице не в лучшую сторону. Она выглядит разъяренной и на грани того, чтобы её ударить, если судить по тому, как сжимаются и разжимаются ладони.

— Подрабатываешь? Подрабатываешь?! — шипит не хуже змей, вцепившись в стол мама, гнев на её лице знаком. — Тебе будет тринадцать через неделю, Мари! Какая подработка?! Кем ты подрабатываешь?! Скажи, что мы сделали не так, где мы провинились? Мы даём тебе много свободы, недостаточно карманных денег?!

Сдержавшись, чтобы не сказать, что ей карманные деньги не дают в принципе, Мари молчит с непроницательным выражением бледного лица. Её сердце обливается кровью, она сжимает руки на ногах, отчаянно твердит себе, что слова мамы не причиняет ей боль и не ранят её. Это не навернувшиеся слезы — Мари редко моргает, и глаза начинают слезиться.

— Где мы провинились, что у нас есть ты? — раскаянно спрашивает мама и Мари слышит звук бьющегося стекла. А может, она сама разбилась на осколки. Нужно исправить ситуацию, но Мари не знает, как именно.

— Виолетта, что ты говоришь?! — ужасается папа и расцветает надежда в груди, что её слова не правда, сказанное лишь в пылу эмоций, чтобы задеть больнее. — Нельзя говорить такие вещи при детях!

Треск стекла становится громче. Мари ошеломлённо смотрит, как папа подходит к маме, пытается её успокоить, находящуюся на грани слёз и хочет спросить. А как же она? Мари ведь ваша дочь...? Папа не отрицает слова мамы. Он не отрицает всё то, что она говорит. Они забывают о том, что Мари сидит перед ними, ругаются друг с другом и перекидывают вину за то, что она стала такой.

Какой? Какой Мари стала? Их голоса становятся громче, и треск стекла в ушах не утихает. Так... Больно. Будто её вновь избивают, пристреливают, как бродячую собаку и вытаскивают пулю без обезболивающих препаратов. Бесшумно покидая кухню с непролитыми слезами на глазах, Мари чувствует, как дыхание становится поверхностным. Должна ли она применить глаза скорби? Мари проходит в темных коридор и растерянно моргает при виде выглядывающего из двери Оли.

— Мари? — тихо шепчет он и выходит из комнаты. — Почему мама с папой поругались?

Горло сковывает. Она хочет сказать, что из-за неё, но не может. Мари бы использовала глаза скорби, но она обещала Оли, что не будет, не при нем. Потом.

— Мари, почему ты плачешь? — испуг так явен, что стыд пожирает её. Мари качает головой, закрывает лицо руками, вытирает небрежно нескончаемые слезы на грани использования глаз скорби. Оливер хватает её за руку и Мари сдерживает рефлекторное желание атаковать. Нет. Никогда она не поднимет руку на Оливера. Они заходят в какую-то комнату и, присмотревшись, Мари понимает, что это её.

— Это мама и папа тебя обидели? Хочешь, я накричу на них? Они кричали на тебя? Тебе больно? Давай я почитаю тебе Снежную деву? — беспокойные вопросы льются один за другим. Мари делает медленные вдохи и выдохи Мари и заставляет себя успокоиться, игнорирует заикающееся сердце. Звук в ушах битого стекла становится тише, а голос Оливера слышится громче. На губах появляется самая обезоруживающая улыбка. Она кладет руку ему на плечо, пока они сидят на заправленной кровати.

— Спасибо, Оли. Я в порядке. Помнишь, как мошкара в глаз попадала? — мягко спрашивает Мари.

— Уфф, это было так больно! Я думал, умру! Но ты смогла её вытащить, — мелкого заметно передёргивает, а губы кривятся в отвращении.

— Да, и мне тоже не повезло с ней. Из-за чего я и плакала. А мама с папой... Они расстроились из-за меня, — признается Мари с уколом в груди.

— Из-за такой мошкары ругаться? Мари, мне не шесть лет. Я не поверю, — качает головой Оли и заглядывает ей в глаза в поиске правды.

— Да, ты прав, тебе уже не шесть. Иди спать, Оли, завтра в школу и мама с папой будут недовольными, если узнают, что ты не спишь. Они... Успокоятся, и всё будет как прежде, — с улыбкой Мари кивает. Она проводит Оливера до комнаты, убеждается, что он точно лег спать закрывает его дверь и тихо возвращается в свою, отметив, что ругань стала намного тише, подходит к завершению. Никто к ней так и не подошел. Хорошо это или нет, Мари не знает.

Проснувшись раньше... Зачем она себе врёт, Мари толком и не спала от нервозности, сожалеет. Слова родителей прочно заедают в голове, будто черви пожирают мозг. Мари смотрит на время и встаёт. Она выполняет всё упражнения без запинки, спешно завтракает, готовит, убирает и возвращается в комнату, наспех проверяет сделанное ещё на других уроках домашнее задание и складывает нужные предметы. Мари уходит за пять минут до звонка будильника родителей и за час до того, как Оли выйдет из дома. Мари проходит на детскую площадку прямо перед подъездом и садится на качели с рюкзаком на коленях. Она вдыхает утреннюю прохладу, руки слегка дрожат. Мари может гордиться тем, что воздерживается от глаз скорби, но эти эмоции подавляют. Всегда ли так было? Голубое небо, необъятное и такое свободное, даже невинное, по-своему прекрасное и живописное, вызывает тоску. Зачем ей сдерживаться? Глаза на мгновение сияют голубым и омывают рекой, как колыбельной, обещающей спокойствие и безопасность, необходимую передышку от чувств. Глаза скорби всегда дают контроль над собой.