Глава 4

Лиза прильнула щекой к холодной шероховатой стене. По голове и спине пробежали приятные покалывающие мурашки. Лиза съежилась. Ее не отпустили домой и сказали: «До выяснения обстоятельств». Так сухо и официально, да еще голосом металлическим, точно перед ней робот стоял. «Это от презрения ко мне или человек просто такой?» – подумала она, когда сзади захлопнулась тяжелая дверь.

Она вытянула ноги и раскинула руки на жесткой койке, под тоненьким одеяльцем, похожим больше на плотную простыню.

– Побледнеть, как платок, – вполголоса сказала Лиза, обращаясь к повисшему на одинокой серебряной паутине пауку. – Как точно это написал Достоевский. – Лиза лениво перевела тусклый взгляд с покоящегося паука на черный угол в потолке. – Да, в тот день я побледнела, как платок.

Вдруг окутавшая угол тьма расползлась, уступив яркому безоблачному небу. Оно ушло в белеющую даль, но в тот день никого оно не волновало: ни его слепящая синева, ни прозрачные рваные облака. Но люди волновались. Душная бурлящая толпа окружила безжизненное и истерзанное железом детское тельце. Не волновалась лишь Лиза. Все ее существо находилось в каком-то далеком мире, а застывшее на месте тело походило на живую статую. Она стояла дальше всех, бледная и недвижная.

– Не выживет, – слезливо сказала женщина, стоявшая недалеко от Лизы.

– Если «скорая» приедет быстро, может, и спасут, – ответил ей подошедший мужчина.

– Не спасут, – продолжала она, прикрыв ладонью рот, – руку оторвало, и на грудь посмотрите: какая вогнутая.

«Да замолчали бы», – с мучительной тоской мысленно проворила Лиза.

После подошло еще больше людей. Их голоса смешались, стали совсем неразборчивыми, раздражительно громкими. Иногда выделялись резкие ругательства или женские рыданья. Пронзительный вой сирен совсем оглушил Лизу. Она вдруг сорвалась с места и убежала.

Тьма вновь затянулась, и все погрузилось в тишину. Лиза скривила рот, губа нервно дернулась – она пыталась заплакать, но апатия украла слезы. Тогда она устало проговорила:

И в сердце растрава

И дождик с утра.

Откуда бы, право,

Такая хандра?

А после сонно произнесла: «Я уж больше не человек» и уснула. Но уснула ненадолго, поверхностно и беспокойно.

****

Стук в дверь не прекращался. Стучали четыре дня подряд, и все четыре дня Лиза игнорировала стук. Она не выходила на улицу, не отвечала на телефонные звонки, не смотрела телевизор и забросила социальные сети. Всю неделю Лиза читала. Она спешила прочесть каждую книгу и в нетерпении проверяла, сколько страниц еще осталось. Часто ей становилось скучно, и она пролистывала неинтересные моменты. «Войну и мир» Лиза пролистала от начала до конца за полчаса, а после с облегчением принялась за неизвестного ей современного автора, но и его ждала та же участь.

– Многие читают, в этом нет ничего удивительного. Чтению учат с детства. Но многие не осмысливают прочитанное, и это удивляет. Зачем они тогда вообще читают? – с досадой говорила Нина, расплескивая руками. – Готова поспорить, ты сейчас подумала: «Но я-то точно не такая».

Но Лиза «такая». Спроси у нее, для чего она читает, Лиза бы ответила: «Нина советовала читать». Неважно, что и в каком количестве. Главное, читать, потому что Нина много читает. И Лиза должна.

– Ты прочла «Мартина Идена»?

– Да, – солгала Лиза, – Мартин Иден – хороший писатель.

Лиза неуклюже встала с пола и, похрамывая на онемевших от затека ногах, открыла дверь. Она сухо поприветствовала тучную невысокую женщину.

– Лиза! – в ужасе воскликнула Александра Михайловна. – Ты же отощала совсем!

– Я мало ела, – безучастно ответила та.

– Какая ты бледная! Точно живое приведение!

– Это как? – не поняла Лиза.

– А глаза! С глазами что?

– Что с глазами?

– Заболела, а?

– Да о чем вы? – раздраженно вскрикнула Лиза.

– Да о болезненном виде твоем! – строго отчеканила Александра Михайловна. – На человека же не походишь: глаза выцвели будто. Бесцветные. Бледные. Кожа прозрачная, волосы редкие и тусклые. Да ведь облысеешь! (Александра Михайловна вскинула руки и сама побледнела). Щеки впали, прозрачная кожа кости обтянула. Боже. Боже! – бедная женщина схватилась за голову и протолкнула недоумевающую Лизу в квартиру.

– Иди в постель, – приказала она. – Я вызову «скорую».

– Не нужно «скорую». Я просто не ела.

– Почему же ты не ела? – гневно крикнула Александра Михайловна.

– На Нину хотела стать похожей, – смущенно проговорила Лиза. – Нина худая.

– А стала похожа на смерть! И что еще за Нина такая?

– Лермонтова.

– Не помню никакую Лермонтову, – Александра Михайловна в суматохе бегала по кухне: заглядывала в кастрюли, хлопала дверцами шкафчиков, не находя там ничего съестного. Наконец нашла пакет с картофелем, поставила его на стол, сама села и принялась за чистку. – Тебе картошку жареную или просто сварить?

– Со мной училась до седьмого класса, пока ее машина не сбила.

– Так это ее машина сбила?!

– Ее, – ответила Лиза.

– А зачем тебе на Нину похожей быть?

– Чтобы я могла себя защитить.

–Научись быть сильной, и тогда сможешь защищать и себя, и родных. Для этого не нужно быть Ниной.

– А что нужно?

– Характер, – добродушно ответила Александра Михайловна. – Воспитай в себе характер и тогда все вершины твои.

– Воспитать себя сложнее, чем стереть свою личность, стать никем или кем-то другим, – задумчиво произнесла Лиза.

– Не скажи, милая. Утратить себя, как личность, тоже дело непростое. Ведь, в первую очередь, человек отрекается от всего, что ему дорого. Утратить себя – не просто не ценить, что имеешь. Многие люди не ценят, не благодарят и не радуются мелочам жизни не потому, что не могут больше, а потому, что не умеют и никогда не умели. Другое дело – собственными руками топить себя, отрекаться от своей личности. Одни это делают по причине душевной болезни, другие пытаются стать копией обожаемого человека. Сначала губят индивидуальность, затем страдает личность и самое страшное происходит в конце. Человек может обезличиться настолько сильно, что перестанет существовать. И вместо него появится блеклость, чем-то похожая на человека.

Лизе стало жутковато от слов Александры Михайловны, и она поспешила сменить тему.

– Это вы четыре дня стучались?

– Я, – серьезно отвечала Александра Михайловна. – Иногда по часу под дверью стояла. На телефон звонила. Спрашивала соседей, не видели ли они тебя. Думала уж, уехала ты куда. Беспокоилась очень – никогда раньше ты не пропадала, не предупредив. И не зря я переживала, как вижу.

– Вы преувеличиваете. Я не отвечала каких-то четыре дня. Это не четыре недели и не четыре месяца.

– И посмотри теперь на себя! – возбужденно и встревоженно заговорила Александра Михайловна. – Что за эти четыре дня ты сделала с собой! На человека же не похожа. Опомнись!

– Недавно вы говорили, что люди, стремящиеся утратить себя или перевоплотиться в кого-то другого, рискуют превратиться в ничто, в блеклость. Выходит, я – блеклость?