Акт III. Насекомое

Зайдя обратно в квартиру, Тейн ощутил непривычную тишину, контрастирующую с уличным хаосом. Его взгляд сразу упал на тумбу у стены. Там, аккуратно сложенная, лежала его одежда. Не та, в которой он прибыл сюда, порванная и пропахшая дымом битв, а чистая, отглаженная.Он осторожно взял в руки рубаху. Ткань была мягкой, пахнущей свежестью и чем-то цветочным, словно ее сушили на ветру среди луговых трав. Легкая улыбка тронула губы. А потом он заметил швы. Аккуратные, почти невидимые стежки там, где раньше зияли дыры.«Леона такая умелая», — промелькнуло в голове с теплой благодарностью.За дверью послышались шаги. Леона вошла в комнату, и Тейн сразу подошел к ней, все еще держа в руках свою обновленную одежду.— Мы уже можем отправляться?— Да, — кивнула девушка, протирая ладонью лоб и оставляя на коже темный след. — Мне нужно лишь собрать некоторые вещи.Ее руки были измазаны в машинном масле почти до самых локтей, а густые огненные локоны, собранные в растрепанный пучок, казались еще более неуклюжими из-за непокорных прядей, выбившихся из-под повязки. Она выглядела уставшей, но собранной, как воин, готовящийся к долгой дороге.Леона наскоро сгребала вещи в старую спортивную сумку, забытую на антресолях. Ткань была протерта до дыр в нескольких местах, но это ее не заботило. Лишь бы не развалилась в дороге. Она совала внутрь все подряд, почти не глядя: свернутые в комок футболки, джинсы, носки, зубную щетку в полиэтиленовом пакете. Действовала на автомате, словно собиралась не в рискованное путешествие с инопланетным заклинателем, а в обычный поход на выходные.Бутылка с водой громко булькнула, ударившись о что-то твердое на дне. Телефон она швырнула в сумку с таким видом, будто это был не гаджет, а надоевший камень. Он так и не включился с того самого дня. Зарядное устройство полетело следом, безнадежно запутавшись в лямке рюкзака.Леона замерла у шкафа, ее пальцы наткнулись на что-то длинное и упругое, скрытое в гуще старых пальто и забытых коробок. Она вытащила тканевый чехол. Узкий, плотный, похожий на тубус для чертежей, но более мягкий. Пыльный, но целый.Она крутила его в руках, ощущая грубую ткань под пальцами. Как это преподнести?Сказать прямо: «Спрячь свой магический артефакт, а то люди подумают, что ты ненормальный»?Вздохнув, она повернулась к Тейну и осторожно протянула чехол, избегая прямого взгляда.— У нас немного не принято разгуливать с посохом на виду у чужих глаз. — Говорить такое вслух было странно, будто она признавалась в абсурдном секрете всего человечества. — Так у окружающих возникнет гораздо меньше странных мыслей о тебе.Она стояла, держа чехол в воздухе, как дипломат, предлагающий перемирие между двумя мирами. Она не могла позволить ему разгуливать по улице как вышедшему со средневекового фестиваля.— Он... скроет его, — добавила она тише, уже почти извиняясь. — Люди здесь боятся того, что не могут объяснить. А твой посох... Он определенно из этой категории.Тейн принял чехол с внешним спокойствием, но Леона уловила мгновенное сужение его глаз. Легкая тень недоверия скользнула по лицу. Его пальцы медленно провели по грубой ткани, словно ощупывая не просто материал, а новую реальность, где его посох должен был скрываться, как нечто постыдное.Он молча кивнул, смиряясь с необходимостью. Леона, чувствуя его напряженную сдержанность, мягко взяла чехол из его рук.— Вот так, — тихо сказала она, продемонстрировала, как продеть ремень через плечо, чтобы чехол лег вдоль спины. — Никто не обратит внимания.Ее пальцы аккуратно поправили лямку, случайно коснувшись его плеча. Тейн не отстранился, но его поза оставалась скованной, будто он надевал не чехол, а клетку на часть самого себя.— Готово. — Девушка отступила на шаг.Посох, скрытый тканью, теперь выглядел как ничего не значащий сверток. Ее мир диктовал свои правила. И пока Ла́йбрик здесь, ему придется им следовать.Молния со скрипом сошлась, едва сдерживая набитый до отказа объем. Сумка стала бесформенной и уродливой, но своей. Проверенной. Хэнсон резко закинула ее на плечо, привычно оценивая вес и баланс. Никаких лишних мыслей, только дело. Нужно было двигаться, пока этот странный тип в ее гостиной не передумал или не натворил чего-нибудь еще.— Теперь можем выдвигаться. — Леона махнула рукой Ру́вику, который все это время лениво перекатывался по столу, бормоча переводы с одного языка на другой.— Эх, что бы вы без меня делали, — пробурчал фамильяр, растягивая слова, будто размышляя вслух о вселенской неблагодарности.Леона, уже стоя на пороге с ключами в руке, обернулась. Уголки губ дрогнули в легкой, почти невесомой улыбке.— Сошли бы с ума, наверное, — тихо ответила она, поворачивая ключ в замке.Щелчок затвора прозвучал неожиданно громко в тишине прихожей. Дверь закрылась, отсекая привычный мир квартиры от того, что ждал их снаружи.Ру́вик, наконец сползший со стола, устроился на плече у Тейна и фыркнул, но уже без прежнего раздражения.Они вышли на лестничную площадку, и Леона на мгновение задержалась, проверяя, хорошо ли заперта дверь. Не столько от воров, сколько от чувства, что возвращаться будет уже некуда. Потом решительно кивнула и двинулась вниз по ступеням, шаги эхом отдавались в подъездной тишине.Путешествие началось.***Машина медленно плыла по шоссе, будто нехотя покидая городскую суету. Пальцы Леоны сжимали руль с такой силой, что тонкие прожилки на тыльной стороне ладоней проступили голубыми тенями. Каждый ее сустав казался выточенным из слоновой кости. Хрупким и невероятно прочным одновременно.За окном мелькали последние многоэтажки, похожие на пожелтевшие зубы великана. Неоновые вывески мигали неестественно яркими розовыми и синими огнями, отражаясь в лужах на асфальте. А потом... вдруг распахнулось пространство.Бескрайние зеленые равнины уходили за горизонт, сливаясь со свинцовым небом. Одинокие деревья застыли в немом ожидании, их ветви тянулись к низким облакам, словно пытаясь достать до небес. Стая птиц поднялась с поля, вычерчивая в воздухе причудливый узор, который тут же распался под порывом ветра.Леона сделала глубокий вдох. Воздух в салоне наполнился запахами скошенной травы, влажной земли и чего-то неуловимо сладкого.Ее пальцы постепенно разжались. Сначала мизинец, потом безымянный... Руль больше не был якорем, спасающим от шторма. Теперь он был просто частью пути.Миновав всего с десяток миль, машина плавно свернула с шоссе. Шины мягко зашуршали по щебню обочины. Перед ними возникла заправка — одинокий островок в море асфальта.Белое одноэтажное здание с плоской крышей выглядело приземистым и усталым. Неоновая вывеска «Sam's Gas» мигала тревожным розовым светом, отражаясь в редких лужах на вытоптанных тропинках. Рядом стояли старые бензоколонки — красные, облезлые, с потрескавшимися шлангами, похожие на гигантских насекомых, застывших в ожидании добычи.На площадке толпились несколько машин. Ржавый пикап с прицепом, полным дров. Минивэн с заляпанными грязью стеклами. Два мотоциклиста в кожанках курили у стены, их лица скрывали темные очки. Воздух гудел от работающих моторов, треска рации заправщика и далекой кантри-музыки из открытой двери магазина.— Я сейчас вернусь, — бросила Леона через плечо, уже выходя из машины. — Побудь здесь немного.Дверца захлопнулась с глухим стуком. Она проворно подключила пистолет к топливному баку и быстрым шагом направилась в сторону здания.В воздухе повис запах. Странный и резкий, он ворвался в сознание внезапно и безжалостно. Тейна передернуло, мурашки побежали по коже, в висках застучало.Перед глазами поплыла картинка, выжженная в памяти. Маленькая комнатушка в большом отчем доме. Пыльные лучи редкого дневного света, лениво ползущие по потертому ковру. И он сам, пригвожденный к полу, а перед ним — Та́ргназ. Высокий, суровый, вытесанный из гранита и льда. В его протянутой руке застыл маленький стеклянный бутылек, где колыхалась темная, почти черная жидкость.— Понюхай, — прозвучал голос отца. Он был похож не на человеческую речь, а на скрежет по камню в глубине заброшенной шахты. — Запомни этот запах. Это не просто вонь. Это дыхание предательства. Его душа.Маленький Тейн взял бутылек дрожащими неловкими пальцами. Поднес к носу. Сделал робкий, предательский вдох. И запах тут же ударил в ноздри. Едкий, липкий, с горьким осадком разочарования и металлическим привкусом крови на губах от закушенной губы.Одного вдоха оказалось достаточно. Горло сжалось спазмом, мир поплыл, застилаемый водянистой пеленой. Воздух в легких внезапно стал обжигающим ядом.— Ты должен это выпить, — произнес мужчина.Его голос стал твердым, как закаленная сталь, а тень накрыла мальчика с головой, как погребальный саван. Холодная, тяжелая туча отчаяния.— Я не буду! — вырвался у Тейна крик, больше похожий на испуганный визг. — Зачем? Зачем ты хочешь меня отравить?! Ты ненавидишь меня настолько, что решил растянуть мою смерть?!Слезы, предательские и горячие, катились по щекам, оставляя соленые дорожки на беззащитной смуглой коже. Но взгляд он не отводил. Смотрел в глаза отца, ища в них хоть крупицу тепла, трещину в ледяной скале.— Ненависть — роскошь, которую мы не можем себе позволить. — Голос Та́ргназа был пуст. — Это необходимость. В нашем мире враги — это воздух, которым мы дышим. Они не станут церемониться. Их яд будет слаще. И ты не заметишь, как проглотишь его.Он сделал шаг вперед. Мальчик отступил, прижавшись спиной к холодной стене. Бежать было некуда. Ловушка захлопнулась.Та́ргназ выхватил бутылек. Его пальцы сомкнулись на тонком стекле с такой силой, что тот издал жалобный хрустальный звон. Еще мгновение — и он треснет.— Хватит истерик! — Его голос рассек воздух, как удар хлыста.Левая рука впилась в волосы Тейна, резко, болезненно откинув голову назад. Мальчик ахнул, и его рот непроизвольно открылся в беззвучном крике.— Это не пожелание. Это приказ.Горькая обжигающая жижа хлынула в горло. Густая, как деготь, с невыносимой горечью и привкусом старой монеты на языке. Тейн захлебывался, пытался вырваться, бился в железной хватке. Та́ргназ вливал яд методично, до последней капли, не обращая внимания на судорожные попытки сына выжить. Даже когда склянка опустела, он держал его еще несколько секунд, заглядывая в залитые слезами глаза, убеждаясь, что урок усвоен. Что яд проник в самую суть.И в глазах отца он не увидел ни любви, ни заботы. Лишь холодное, бездушное удовлетворение экспериментатора, наблюдающего за удавшимся опытом. Не любовь. Не забота. Всего лишь суровая необходимость. Испытание на прочность. И тихая ненависть ко всему миру, которую следовало усвоить.Словно отшвырнув ненужный сверток с тряпьем, Та́ргназ силой отбросил Тейна на жесткую кровать. Мальчик бессильно отскочил и замер, охваченный судорогами. Та́ргназ не удостоил его больше ни взглядом.В дверном проеме, растворяясь в тенях, стояла женщина. Ее лицо было маской безразличия, высеченной из желтоватой слоновой кости. Та́ргназ остановился рядом, не глядя на нее, и наклонился. Его шепот был тих, сух и колок, словно скольжение лезвия по точильному камню:— Будь рядом. Не позволь ему потерять сознание. Он должен прочувствовать каждый миг.— Как прикажете, господин. — Ее голос был безжизненным и глухим, точь-в-точь как стук земли о крышку гроба.Она склонилась в низком, рабском поклоне уходящей спине хозяина.Дверь закрылась беззвучно, оставив их в комнате одних. Жертву и тюремщика.Женщина медленно повернулась к кровати. Ее взгляд, холодный и тяжелый, упал на маленькое тело, извивающееся в агонии. В ее глазах не было сострадания. Лишь скучающее отвращение, будто она наблюдала за противным насекомым, медленно умирающим в ядовитой капле.Тейн закашлял, звук был ужасен. Хриплый, мокрый, разрывающий горло. Он скрючился, маленькие пальцы впились в шею, пытаясь остановить пламя, пожирающее его изнутри.— Няня... — Голос был едва слышным оборванным шепотом, полным слез и невыносимой боли. — Пожалуйста... Мне так плохо...Он попытался повернуться к ней, его глаза, застланные смертной мутью, искали спасения, хоть каплю жалости в ее каменном лице.— Няня... больно... — Он захрипел, из уголка рта потекла тонкая струйка слюны. — Помогите...Женщина не шевельнулась. Она лишь скрестила руки на груди, наблюдая, как яд выполняет свою работу. Она была здесь не для утешения. Она была здесь для того, чтобы убедиться, что урок усвоен.Равновесие изменило ему, и он рухнул на пол, словно подкошенный. Инстинктивно свернувшись в позе эмбриона, он пытался стать меньше, спрятаться от неумолимой агонии, что выжигала его изнутри. Его тщедушное тело, обтянутое кожей, сотрясали конвульсии.Он ловил ртом воздух, но легкие отказывались повиноваться. Казалось, внутри него разлили раскаленный металл. Он пожирал плоть, прожигал горло, выедал внутренности.Не в силах вынести это пекло, он впился ногтями в собственную шею, пытаясь вскрыть кожу, выпустить тьму наружу. Из его горла вырвался не детский крик, а хриплый звериный вопль, полный такой первобытной муки, что стены, казалось, сжимались в отвращении.Тошнота, внезапная и едкая, подкатила к самому горлу уже взрослого Ла́йбрика. Мир на мгновение поплыл, заместившись призрачными тенями прошлого. Он резко заморгал, пытаясь сфокусироваться на реальности, и с силой тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Или призрака, что коснулся ледяными пальцами его сознания.Он ушел в пучину воспоминаний так глубоко, что внешний мир перестал существовать. Гулкий стук собственного сердца в ушах заглушал все — шелест листьев, дальний гул города, даже звук подъезжающей машины. Он не заметил, как Леона вернулась, не услышал ее шагов. Лишь когда тень упала на него и яркий беззаботный голос прорезал морок прошлого, Тейн вздрогнул, с трудом возвращаясь в настоящее.— Проголодался?Ее улыбка была ослепительной и чужеродной, как яркий свет в подземелье. Она протянула ему странный сверток.Сознание Тейна медленно, с ленцой, переключалось с образов боли и предательства на эту простую, бытовую сцену. Он машинально принял сверток из ее рук, пальцы едва ощущали шершавую бумагу. Губы сами собой, по давно заученной схеме, прошептали что-то вежливое, похожее на благодарность.Затем до него донесся запах — теплый, аппетитный, живой. Он повернул голову и увидел, как Леона уже уплетает свою порцию с таким безмятежным, животным наслаждением, что это выглядело почти кощунственно на фоне его внутренней тьмы. И в этот миг мысль, острая и отточенная, пронзила его мозг:«А вдруг там яд?»Он опешил. Эта параноидальная искра, высеченная годами мучительных «уроков», вспыхнула сама собой, рефлекторно, при виде простой еды и доброты. Он с отвращением осознал, что подозрение — его первая, базовая реакция на проявление заботы. Не благодарность, не доверие, а холодный, липкий страх, что за улыбкой скрывается лезвие, а в хлебе — отрава.Он осторожно принюхался, а затем, почти с вызовом, откусил большой кусок. И мир перевернулся. Его глаза, привыкшие к полумраку подозрений, внезапно широко распахнулись и вспыхнули изумленным, почти детским восторгом. И он уже не ел, а уплетал. Жадно, стремительно, забыв о всякой осторожности, о всех уроках прошлого.Вкус был настолько ярким и полным жизни, что он показался ему волшебством, едва уловимой алхимией счастья, превращенной в пищу.«Неужели... Неужели в этом мире и правда существует нечто настолько прекрасное?» — пронеслось в сознании, пока он с почти животной благодарностью отправлял в рот последний, драгоценный крошащийся кусочек.И тогда на его лице, обычно напряженном, расцвела улыбка. Не осторожная, не кривая, а самая что ни на есть настоящая. Робкая, удивленная, но безудержная.В Эльгра́сии к нему каждый второй относился если не с откровенным презрением, то с ледяным унизительным безразличием. Но был один человек, чья забота была единственным лучом света в этом царстве холода, — его дядя.Его то травили ядами, приучая тело к боли, которую именовали «закалкой». То кормили серой похлебкой, лишенной не только вкуса, но, казалось, и самой жизненной силы. Словно пищей для скота, которую бросают в корыто не глядя. То и вовсе забывали покормить, оставляя наедине с рвущим скулы голодом, который становился его единственным верным спутником.Но он не смел жаловаться. Страх врос в него глубже костей, стал его второй натурой.Даже няня, чье положение было немногим выше слуги, смотрела на него свысока. Ее прикосновения были холодны, а в глазах читалась брезгливая обязанность.Почему? Этот вопрос жег его изнутри тише, но вернее любого яда. Он ничего плохого не делал. Он не роптал. Не требовал. Он лишь старался выжить. Он съеживался, старался стать меньше, тише, лишь бы не вызвать очередную волну чужого раздражения или гнева.Но, казалось, сам факт его существования был достаточной провинностью. Он был ошибкой, пятном на безупречном гербе рода, живым упреком, который все хотели бы забыть. Он дышал, и уже этим был виноват.Но стоило юному хранителю ступить на земли этого мира, как его, ошалелого от неожиданности, тут же окружили несвойственной ему заботой и вниманием. Для Тейна, чья душа была выкована в суровой Эльгра́сии, эта перемена казалась зловещей, почти неестественной. Каждый жест доброты отзывался в нем глухим тревожным звонком. Каждая улыбка Леоны казалась слишком яркой, чтобы быть настоящей.Чем он заслужил эту внезапную благодать? Ничем. А раз так, значит, за ней непременно скрывается расчет. Наверняка эта рыжеволосая помогает ему лишь для того, чтобы однажды предъявить счет. Она прикармливает его, приручает, как дикого зверька, чтобы потом потребовать плату. И явно немалую. Да, возможно, и так...Но что с того? Если вся эта показная забота, вся эта подозрительная ласка, все это душащее внимание — лишь тонко сплетенная сеть. Уловка, чтобы в итоге получить то, чего она хочет... Что ж, юный заклинатель был готов играть по этим правилам. Он примет ее дары, стерпит ее прикосновения, сделает вид, что верит в ее искренность. А когда настанет час расплаты, он выполнит ее условие. Как всегда делал то, что от него требовали.Он с юных лет усвоил главное: за все в этом мире нужно платить. И если цена за мимолетное ощущение тепла — его мастерство, его силы или даже его жизнь... Это честная сделка. Гораздо честнее, чем яд, поданный с улыбкой заботы.