Глава 4.

ВСЕ ТРИГГЕРЫ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ В МОЁМ ТГК - https://t.me/krovavstory

Приятного чтения!

_______________________________

         Квартира Авроры. 2002 год.

Город за окном дышал влажным теплом, но в квартире Авроры царил ледяной сквозняк одиночества. Она сидела на полу, окруженная хаосом вырванных газетных страниц, фотографий и распечаток. В руках она сжимала тот самый медицинский отчет – ее имя, гриф «Субъект А-0», затертое лицо мальчика на фото. Головная боль, теперь ее постоянная спутница, пульсировала в висках, но уже не от препаратов, а от невыносимой тяжести полуправды. Мальчик. Семь. Лаборатория. Стирание.

Звонок мобильного разрезал тишину, как нож. Неизвестный номер. Аврора почти не дышала, поднесла трубку к уху.

— Собирайся. — Голос Генри был лишен интонаций, как всегда, когда он отдавал приказы. — Через час я за тобой. Ужин с Марко Сальери.

— Я не пойду. — Ее собственный голос прозвучал хрипло, но твердо. — Я не в состоянии...

— Ты будешь в состоянии. — Каждое слово было отчеканено из стали. — Надень черное платье Chanel. То, что из прошлой коллекции. И приведи себя в порядок. Ты выглядишь как привидение. Не позорь меня.

Щелчок. Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Аврора опустила телефон, глядя на свое отражение в темном окне. Тени под глазами, бледность, беспорядок в волосах. Привидение. Он был прав. Привидение ее собственной стертой жизни.

Час спустя черный «Майбах» ждал у подъезда. Охранник с каменным лицом открыл ей дверь. Генри сидел на заднем сиденье, безупречный в темном костюме, его профиль вырисовывался на фоне мелькающих огней Неаполя. Он не повернулся, не взглянул на дочь.

— Ты опоздала на три минуты.

— Дверь не открывалась. — Солгала Аврора, садясь как можно дальше от него. Запах его дорогого одеколона смешался с запахом кожи салона, создавая удушливую смесь власти и контроля.

— Сегодня вечер очень важен, Аврора. — Он наконец повернул голову. Его ледяные глаза скользнули по ее платью, лицу, задержавшись на слишком явных следах бессонницы. Взгляд был оценкой товара. — Марко Сальери — наш давний... партнер. Его уважение необходимо. Твое поведение должно быть безупречным. Никаких вопросов. Никаких воспоминаний. Никаких сцен. Ты поняла?

Она поняла. Она была разменной монетой. Украшением. Молчаливым свидетельством его силы. Горечь подкатила к горлу.

— Что он хочет? — спросила она тихо, глядя в окно на проплывающие огни набережной.

— Он хочет укрепить союз. У него есть сын. Саймон. — Генри сделал паузу, выверяя слова. — Они видят в тебе... подходящую партию.

Аврора резко обернулась, уставившись на него. В глазах вспыхнул огонь того самого бунта, который он так старался задавить. «Партия»? Как вещь? Как лот на аукционе его преступного мира?

— Ты не можешь быть серьезен! Я его даже не знаю! После всего... после лаборатории, после всего... Ты хочешь просто выдать меня замуж?!

Генри не моргнул. Его рука легла ей на колено, пальцы впились в ткань платья с неожиданной, сковывающей силой.

— Я хочу обеспечить твое будущее. И будущее нашей семьи. Сальери контролирует порты. Этот союз укрепит позиции. Ты сделаешь, как я сказал. Улыбайся. Молчи. Соглашайся. — Его голос был тише шепота, но каждое слово падало, как камень. — Или ты предпочитаешь вернуться к доктору Беулзу и его уколам? Выбор за тобой, дочь.

Угроза висела в воздухе густым, ядовитым туманом. Аврора сглотнула ком, отворачиваясь обратно к окну. Огни города расплылись в слезах, которые она отчаянно сдерживала. Выбора нет. Никогда не было.

                                  ***                        Вилла Сальери.

Вилла Сальери поражала показной роскошью, контрастирующей с холодным минимализмом владений Эвергрина. Мрамор, золото, кричащие фрески, запах дорогой еды и сигар. Марко Сальери, грузный мужчина с лицом старого боксера и цепким взглядом бухгалтера, встретил их у входа с театральными объятиями для Генри. Его рука, тяжелая и влажная, сжимала руку Авроры слишком долго.

— Аврора! Какая красота выросла! — Его голос гулко разносился под сводами. — Генри, старый лис, ты хорошо припрятал такое сокровище!

Генри ответил сдержанной улыбкой дипломата. — Марко. Спасибо за приглашение. Аврора была рада возможности выйти.

Ложь. Она чувствовала, как ее собственная улыбка, натянутая и неестественная, застывает маской на лице. Ее отвели в огромную гостиную, где у открытого камина стоял Саймон Сальери.

Он был красив в стиле дорогой куклы: идеальная стрижка, безупречный костюм, холодные голубые глаза, которые скользнули по ней с моментальной, циничной оценкой. В его руке бокал вина казался скорее аксессуаром, чем напитком.

— Аврора, — он произнес ее имя с легкой насмешкой, едва заметно кивнув. — Наконец-то. Отец говорил о тебе много. Все хорошее, конечно. — Его улыбка не тронула глаз.

Ужин проходил в гигантской столовой под люстрой, слепящей хрусталем. Разговоры вертелись вокруг бизнеса – двусмысленные фразы о «поставках», «логистике», «урегулировании вопросов». Аврора сидела между Генри и Саймоном, ковыряя вилкой еду на тарелке. Каждый кусок вставал комом в горле. Она чувствовала на себе взгляды: оценивающий – Марко, холодно-любопытный – Саймон, и тяжелый, предупреждающий взгляд отца, когда она слишком долго молчала или отвечала односложно.

— Аврора увлекается искусством, — вбросил Генри в паузу, словно демонстрируя ее «достоинства». — У нее тонкий вкус.

— Правда? — Саймон повернулся к ней, подняв бровь. — А что предпочитаешь? Абстракцию? Или что-то... более чувственное? — Его нога под столом нечаянно (или нарочно?) коснулась ее ноги.

Аврора отдернулась, как от удара током. В глазах на мгновение мелькнула паника, которую она тут же подавила.

— Я... я больше люблю классику, — выдавила она, опуская глаза на тарелку. Лаванда. Белые стены. Обещание в глазах: «Я вернусь».

— Классика – это скучно, — усмехнулся Саймон, отхлебывая вино. — Жизнь требует... остроты ощущений. Не так ли, Аврора?

Генри бросил на дочь быстрый взгляд – предупреждение. Сдерживайся.

— Вкусы у всех разные, — нейтрально ответила она, чувствуя, как горит лицо.

Марко Сальери громко рассмеялся, стуча кулаком по столу.

— Вижу, молодые люди нашли общий язык! Отлично! Генри, а что ты скажешь насчет... объединения наших интересов на более прочной основе? — Он многозначительно перевел взгляд с Авроры на Саймона и обратно на Генри. — Саймону нужна достойная жена. Аврора расцвела. Время думать о будущем, о продолжении рода, да?

Тишина повисла густая, как сигарный дым. Аврора замерла, чувствуя, как ледяная волна накрывает ее с головой. Вот оно. Приговор.

Генри отложил нож и вилку. Его лицо было непроницаемой маской. Он медленно вытер губы салфеткой, глядя прямо на Марко.

— Я всегда считал, что крепкие семьи – основа крепкого дела, Марко. — Его голос был ровным, спокойным, как поверхность озера перед бурей. — Аврора – моя единственная дочь, мое сокровище. Отдавать ее в чужие руки... это серьезный шаг.

Сердце Авроры бешено застучало. Скажи нет. Пожалуйста, скажи нет.

— Но, — Генри сделал паузу, доставая портсигар, — я знаю тебя и твою семью давно. Знаю твою силу и твою... надежность. И я вижу, что Саймон – молодой человек с перспективами. — Он закурил, выпуская струйку дыма. — Если молодые люди не против... я даю свое согласие. Союз наших семей будет благом для всех.

Удар. Тихий, но сокрушительный. Мир вокруг Авроры потерял цвет и звук. Она видела, как губы Марко растягиваются в торжествующей ухмылке, как Саймон поднимает бокал в ее сторону с едва заметным, победным блеском в глазах. Она видела холодное, расчетливое удовлетворение в глазах собственного отца. Она была продана. Обменяна на порты, на власть, на его «благо».

— Аврора? — Голос Генри вернул ее в ад столовой. Все смотрели на нее. Ждали ее реакции. Ее «согласия».

Она открыла рот. Горло было сжато тисками. Голова раскалывалась. Перед глазами плыли пятна – белые стены лаборатории, следы крови на стекле, замазанное лицо мальчика на фотографии... и золотисто-зеленые лучи в ее собственном глазу в зеркале детства.

— Я... — Голос сорвался в шепот. Она заставила себя поднять голову, встретить взгляд отца. В его глазах не было ни просьбы, ни угрозы сейчас. Была лишь уверенность в ее покорности. Как у Субъекта А-0. — Я... согласна.

Слова были чужими, вырванными из глубины оцепенения. Они повисли в воздухе мертвым грузом.

— Браво! — Марко Сальери грохнул ладонью по столу, заставляя звенеть хрусталь. — Вот это я понимаю! Поднимаем бокалы за молодых! За будущее наших семей!

Бокалы звякнули. Аврора механически подняла свой, не чувствуя хрусталя в пальцах. Она сделала глоток. Вино было горьким, как полынь. Сквозь шум поздравлений и смеха Марко она уловила тихий, ледяной голос Саймона, наклонявшегося к ней:

— Не волнуйся, дорогая. Я научу тебя любить... остроту ощущений.

Она проигнорировала его. Ее взгляд упал на букет в центре стола. Среди тропических цветов одиноко синела веточка лаванды. Ее аромат, слабый, но отчетливый, смешался с запахом дорогой еды, сигар и лжи. И в этом запахе было детство. И боль. И потеря.

Боль снова пронзает виски, она резко вскакивает, опрокидывая еду. Генри смотри и в его глазах загорается огонек ярости.

— Простите... Плохо себя чувствую... — Шепчет она и убегает в уборную.

Дверь в роскошную мраморную уборную захлопнулась за Авророй, отрезав гул голосов и запах сигар. Здесь пахло дорогими духами, хлоркой и... все той же лавандой. Неужели Генри приказал разложить ее везде? Как яд? Она прислонилась к холодной стене, пытаясь отдышаться. Головная боль сжимала виски стальными тисками, в ушах звенело. Обрывки воспоминаний – белые стены, след крови на стекле, детский шепот: «Не бойся, Лора» – смешались с ледяным взглядом отца и влажной ухмылкой Марко. Согласна. Слово жгло губы.

Она подбежала к раковине, открыла кран с ледяной водой и плеснула себе в лицо. Капли стекали по шее, смешиваясь с предательскими слезами. В зеркале отражалось перекошенное от боли и ужаса лицо – бледное, с лихорадочным блеском в разноцветных глазах. Бежать. Куда угодно. Сейчас же.

Но дверь бесшумно приоткрылась, и в отражении зеркала появился Саймон. Он вошел легко, как хозяин, и так же бесшумно закрыл дверь на замок. Щелчок прозвучал громче выстрела.

— Дорогая, — его голос был сладким, как сироп, но в нем не было ни капли тепла. — Ты так внезапно сбежала. Мы все волнуемся. — Он медленно приблизился, его отражение нависало над ее согнутой спиной.

Аврора резко обернулась, прижимаясь к раковине. Вода капала с ее подбородка на дорогое платье.

— Оставь меня. Мне нужно... минутку. — Она попыталась проскользнуть мимо него к двери.

Его рука молниеносно схватила ее за запястье. Пальцы сжались с такой силой, что кости хрустнули. Боль пронзила руку, перебив на миг головную.

— Минутки? — Саймон мягко покачал головой, притягивая ее к себе. Его голубые глаза холодно сканировали ее лицо, слезы, мокрые волосы. — Нет-нет, Аврора. Ты ведешь себя как капризный ребенок. И на глазах у моего отца и твоего. Это... неуважение.

Он использовал ее имя как удар. Его лицо было близко, слишком близко. Она чувствовала запах его дорогого одеколона, вина и чего-то хищного.

— Я... у меня болит голова. Я не могла... — начала она, пытаясь вырвать руку. Его хватка только усилилась.

— Голова? — Он усмехнулся, свободной рукой провел пальцем по ее влажному виску. Прикосновение было ледяным, как ползущая змея. — Знаешь, мой дорогой будущий тесть кое-что рассказал мне. О твоих... особенностях. О той лаборатории. О том, что у тебя в голове бывает беспорядок. — Его голос снизился до интимного шепота, полного ложной заботы и скрытой угрозы. — Он просил меня... позаботиться о тебе. Обеспечить твой комфорт и послушание. Чтобы твои воспоминания не мешали нашему будущему.

Аврора замерла. Ужас сковал ее сильнее его руки. Генри рассказал ему? О лаборатории? О Ноксе? Предательство отца обожгло сильнее боли в запястье. Он отдал ее не просто в руки, а в лапы этого человека, снабдив его оружием против нее – знанием ее слабостей, ее страхов.

— Он... он не должен был... — прошептала она, голос предательски дрожал.

— Но он должен, милая! — Саймон резко дернул ее еще ближе, так что их тела почти соприкоснулись. Его дыхание стало горячим и резким в ее ухо. — Ты теперь моя. Моя ответственность. Моя собственность. И я не потерплю сцен, истерик или... — его взгляд скользнул по ее разноцветным глазам с ненавистным любопытством, — провалов в прошлое. Ты будешь идеальной женой. Спокойной. Послушной. Здравомыслящей. Или я найду способы... помочь тебе стать такой. Ты же не хочешь обратно в ту лабораторию, правда? Или в руки докторов твоего отца? — Он произнес это как ласковую угрозу, поглаживая больное запястье большим пальцем, причиняя новую боль под видом нежности. — Я ведь могу попросить его о... специальном лечении. Для твоего же блага.

Аврора почувствовала, как земля уходит из-под ног. Лаборатория. Уколы. Безысходность. Теперь это был не только страх перед прошлым, но и кошмар будущего, который держал ее за руку здесь и сейчас. Саймон знал. И он использовал это. Он был не просто мужем. Он был новым тюремщиком, более изощренным и страшным, чем Генри.

— Я... я просто плохо себя чувствовала... — выдавила она, опуская глаза, побежденная. Гордость, злость – все сгорело в горниле страха. Он может. Он сделает. Генри позволит.

— Конечно, плохо, — Саймон внезапно смягчился, его хватка ослабла, превратившись в псевдонежные объятия. Он притянул ее, обнял, прижал ее голову к своему плечу. Его рука гладила ее по спине, но это было похоже на поглаживание пойманной птицы перед тем, как сломать ей крыло. — Я понимаю. Все это волнение... Но теперь я здесь. Я позабочусь о тебе. — Он отстранился, взял ее лицо в ладони, заставил поднять на себя взгляд. Его глаза были пустыми, как у акулы. — Улыбнись для меня. Сейчас же. Мы вернемся к столу, и ты будешь сиять, как и подобает моей невесте. Никаких слез. Никаких болей. Просто... совершенство. Поняла?

Его пальцы мягко, но неумолимо приподняли уголки ее губ, формируя жуткую пародию на улыбку. В зеркале за его спиной Аврора видела это отражение: ее лицо, искаженное страданием и насильственной улыбкой, его руки, сжимающие ее, как трофей. И запах лаванды, всепроникающий, душащий, смешивался с его одеколоном в аромат полного поражения.

— Поняла, — прошептала она, глядя в его холодные голубые глаза, чувствуя, как внутри что-то окончательно умирает. Но в самой глубине, под страхом и отчаянием, тлела искра. Не надежды. Пока еще нет. Но яростной, животной воли к выживанию. Любой ценой.

                                    ***                       Вилла Эвергрин.

Когда они вернулись на виллу Эвергрин, ночь уже накрыла Неаполь черным покрывалом. Машина Генри скользнула через ворота, не издав ни звука. Аврора сидела, прижавшись к дверце, будто пытаясь раствориться в коже.

Генри не смотрел на нее.

— Ты опозорила меня, — сказал он наконец, когда лифт поднимался в их апартаменты.

Аврора не ответила.

— Я дал тебе свободу. Доверие. И что? — его голос оставался ровным, но в нем закипала сталь. — Ты убегаешь. Рвешься. Показываешь слабость перед Сальери.

Она резко повернулась к нему.

— Слабость? — ее голос дрожал, но не от страха. От ярости. — Ты продал меня, как скот!

Лифт остановился. Двери открылись.

Генри вышел первым, не удостоив ее ответом.

— Ты слышишь меня?! — Аврора бросилась за ним по коридору. — Ты отдал меня этому... этому уроду! И не смей говорить, что это для моего блага!

Он вошел в кабинет, налил себе виски.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал он, наконец повернувшись к ней.

— О, я понимаю прекрасно! — она засмеялась, и в этом смехе было что-то дикое, почти истеричное. — Ты боишься. Боишься, что я вспомню. Боишься его.

Генри замер.

— О ком ты говоришь?

— О Кейне! — имя вырвалось, как нож из ножен.

Тишина.

Генри медленно поставил бокал.

— Доктор Беулз предупреждал. Галлюцинации. Бред.

— Врешь! — она ударила кулаком по столу. — Он был! Он есть! И ты... ты забрал его у меня!

Генри вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребенка.

— Ты устала. Иди спать.

— Нет! — она схватила первую попавшуюся вещь — хрустальную пепельницу — и швырнула в стену. Осколки брызнули, как слезы. — Я не твоя кукла! Я не буду молчать!

Генри посмотрел на осколки, потом на нее.

— Нет, — согласился он. — Ты не будешь.

Он нажал кнопку на столе.

Дверь открылась. Вошли двое охранников.

— Отведите мисс Эвергрин в ее комнату, — сказал Генри. — И позовите доктора Беулза.

Аврора отпрянула.

— Нет... — ее голос стал тихим, хриплым. — Папа... пожалуйста...

Он уже отвернулся, снова наливая виски.

— Ты сама сделала выбор, дочь.

Охранники взяли ее под руки. Она не сопротивлялась. В глазах — только пустота.

Последнее, что она услышала перед тем, как дверь закрылась:

— Увеличьте дозировку.

***

            1990 год. Поместье Эвергрин.

          Кейну - 12, Авроре - 10.

Жара не наступала — она обрушилась. Как мешок раскаленного песка.

Воздух в поместье загустел до состояния бульона, тяжелого, обволакивающего, пропитанного до мозговых костей двойным ароматом: сладковато-пряным удушьем цветущей лаванды и терпкой, едкой пылью веков, поднимающейся из трещин в старых камнях террас, из ковров, по которым столетиями ступали сапоги Эвергринов.

Этот запах въелся в штукатурку стен, въелся в дубовые панели библиотеки, въелся даже в страницы книг в детской — тех самых, что когда-то читала Белла. Теперь он висел в комнате Авроры, как невидимая завеса, сквозь которую с трудом пробивался свет. Лаванда больше не пахла детством. Она пахла забытыми обещаниями и грядущей бедой.

Аврора сидела на широком каменном подоконнике детской, прильнув лбом к единственному прохладному месту — стеклу, запотевшему от ее дыхания. Внизу, в чахлой тени столетнего дуба, чьи листья уже сворачивались от зноя трубочками, копошилась фигурка Кейна. Он возился с останками. Останками деревянной лошадки-качалки — последнего, что напоминало о матери. Вчера Генри, в одном из своих "молчаливых ураганов" (когда лицо не кривится от гнева, а становится гладким и страшным, как маска), поднял игрушку и с коротким, сухим звуком — хруст — разбил ее о каменный выступ камина. Не кричал. Просто посмотрел на Кейна ледяными озерцами глаз и сказал: «Убери этот хлам. Он раздражает». Кейн молча подобрал щепки. Сейчас он склеивал их столярным клеем, стащенным из полуразрушенной каретной.

Его темные, непослушные волосы слиплись на висках, рубашка прилипла к спине темным пятном. Смуглые, жилистые для девяти лет руки двигались с яростной точностью хирурга, оперирующего на поле боя.

Аврора читала: безмолвная, кипящая ярость. Ярость, которую он, как всегда, загонял внутрь, в работу пальцев.

— Отец… сказал… — голос Авроры сорвался в шепот, прилипший к влажному стеклу. — …сегодня приедет гость. Сын его… партнера.

Тук-тук-тук.

Стамеска замерла на долю секунды. Потом ударила снова. Злее. Глубже. Кейн ненавидел гостей. Эти «люди в черном» приезжали в длинных, пылящих гравий машинах. Они пахли чужими, дорогими духами, дорогими сигарами и властью.

Они исчезали с Генри в кабинете за дубовой дверью с массивной железной ручкой. И выходили оттуда часами позже — с теми же ледяными улыбками, но с глазами, в которых что-то завершалось или начиналось. А потом… потом в доме нависала Тишина. Не просто отсутствие звука. А живое, тяжелое, зловещее существо. Оно бродило по коридорам, заползало в комнаты, давило на грудь. Генри становился тише воды, ниже травы, но каждый его шаг отдавался гулко в пустоте, а его взгляд… его взгляд сканировал все вокруг, как луч прожектора в тюремном дворе. Аврора боялась этой Тишины больше криков.

— Как зовут? — вопрос Кейна прозвучал снизу, глухо, будто из-под земли.

— Саймон, — имя выскользнуло из губ Авроры липким, неприятным комочком. — Саймон Сальери. Твой… ровесник.

Внизу, у парадного входа, с металлическим щелчком века открылся тяжелый замок. Аврора прилипла к стеклу.

По гравийной дорожке, поднимая облако серой, удушливой пыли, медленно, как похоронный кортеж, подкатил черный «Мерседес» W126 — броненосец среди автомобилей. Задняя дверь открылась. Выпрыгнул мальчик.

Светлые, будто выгоревшие на солнце волосы, неестественно гладко зализанные гелем. Маленькая копия взрослого костюма — темно-синий, с иголочки, с галстуком-бабочкой. Он не пошел сразу к дому. Он остановился и осмотрел фасад поместья.Его взгляд — холодный, голубой, лишенный детского любопытства — сканировал. Вычислял стоимость камня, степень запущенности сада, уровень угрозы. Как аукционист оценивает лот. Как завоеватель — будущие владения.

***

Столовая в поместье Эвергрин была не комнатой. Это был мавзолей былого величия.

Высоченные потолки с потемневшими от времени дубовыми балками, казалось, уходили в небо. Стены, обшитые темным деревом, поглощали свет. На них, в золоченых рамах, висели портреты предков — мужчины с орлиными носами и холодными глазами, женщины в строгих платьях с лицами, застывшими в вечной гримасе недовольства. Их масляные взгляды преследовали Аврору, куда бы она ни села. Сегодня стол был накрыт с демонстративной, ледяной роскошью.

Ослепительно белая, гипюрная скатерть с вышитыми гербами. Тяжелое столовое серебро — вилки, ножи, ложки — с гербами такими острыми, что ими можно было порезаться. Хрустальные бокалы, ловившие солнечные лучи и разбрасывавшие по скатерти радужные зайчики — единственное живое пятно. В центре — композиция из белоснежных, восковых лилий. Холодные. Совершенные. Мертвые. Как и атмосфера.

Аврора сидела, выпрямив спину до боли в пояснице, как требовал отец. Ее ноги, в тонких белых колготках и лакированных туфельках, болтались над полом, не доставая до темного, натертого до зеркального блеска дуба паркета.

Напротив, словно выточенный из слоновой кости, сидел Саймон Сальери. Вблизи он был еще менее человечным.

Белесые волосы, голубые глаза — не просто холодные, а пустые. Как два кусочка льда, брошенных в грязную лужу.

Его руки — удивительно чистые, с безупречно подстриженными ногтями — лежали на коленях. Пальцы лишь изредка постукивали по колену в каком-то своем, нервном, непонятном ритме. Его взгляд скользил по роскоши стола, по портретам, по Генри — без интереса.

Пока не наткнулся на Аврору. Задержался. Сфокусировался. На ее глазах. На этом странном, несовершенном несоответствии — левый, с изумрудными лучами, расходящимися от темного зрачка и тонким золотым ободком; правый — теплый, глубокий карий, как у матери. Тонкие губы Саймона искривились в едва заметной гримасе брезгливости, словно он унюхал что-то тухлое.

— Твои глаза… — его шепот был тихим, но резал тишину, как нож пергамент. Он не смотрел на нее. Он смотрел сквозь нее, как на дефектный экспонат. — …как у дворняги с помойки. Разные. Уродливые. Как будто тебя собирали из запчастей.

Аврора вздрогнула всем телом. Фарфоровая ложка с прозрачным куриным бульоном выскользнула из внезапно онемевших пальцев. Со звоном, похожим на крик, ударилась о золотой край тарелки. Теплая жидкость веером разлетелась по белизне скатерти, оставив жирное желтое пятно. Капли брызнули на ее колено, обжигая кожу через тонкий материал платья. Она почувствовала, как жаркий стыд ударил в лицо, залил шею, уши. Мир сузился до этого пятна, до этих ледяных глаз напротив.

— Они не уродливые, — прозвучало рядом. Голос Кейна был ровным. Спокойным. Мертвенным. Он не смотрел на Саймона. Он смотрел на желтое пятно, расползающееся по скатерти, как яд. — А твои… как у дохлого окуня, выброшенного на берег. Пустые. Без мысли. Без души.

Тишина. Абсолютная. Даже пылинки в солнечных лучах замерли. Даже гул за окном стих. Только громкое, мерное тиканье старинных напольных часов в углу комнаты — тик-так, тик-так — отсчитывало секунды до взрыва.

Генри медленно, очень медленно опустил вилку. Неспешно положил ее параллельно ножу. Его длинные, аристократичные пальцы обвили ножку бокала с темно-рубиновым вином. Сжали. Костяшки побелели. Когда он заговорил, голос был тише шепота, но каждое слово падало, как гильотина:

— Кейн. — Имя прозвучало как щелчок взведенного курка. — Встань. Выйди. Сейчас.

Мальчик отодвинул стул. Без единого скрипа. Положил льняную салфетку точно рядом с тарелкой. Поднялся. Его движения были механически точны.

У двери он остановился. Повернулся. Его взгляд — темный, тяжелый, всевидящий — нашел Саймона. Не гнев. Не вызов. Констатация факта. Я тебя вижу. Я тебя запомнил. И в этом взгляде было что-то такое, отчего у Саймона кровь отхлынула от лица, а пальцы судорожно впились в край стола, побелев.

***

Щелчок массивной двери прозвучал как запор тюремной камеры. Аврора вырвалась в сад, как зверек на волю.

Ее легкие судорожно втянули спасительный коктейль запахов: нагретой солнцем земли, смолистой хвои старой ели, сладкого меда работающих пчел и, конечно, всепоглощающей лаванды. Ее убежище — маленькая каменная скамейка, втиснутая в самую глубь лавандового лабиринта, спрятанная за буйной стеной старых, колючих розовых кустов. Здесь она уткнулась лицом в ладони. Ладони пахли пылью и страхом. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. В ушах звенело.

— Надеялась, что твой дворняга тебя защитит?

Она вздрогнула, как от удара током. Обернулась. Саймон стоял в двух шагах. Он не подошел бесшумно. Он явился. Как кошмар.

Его обычно безупречный костюм был слегка помят. В руках он держал букет из вырванных с корнем лавандовых стеблей. Он методично, с каким-то больным удовольствием, срывал головки цветов, мял их в кулаке до состояния липкой, фиолетовой кашицы. Сок стекал по его пальцам, затекал под ногти, оставляя на белой рубашке у запястий зловещие лиловые подтеки, похожие на кровоподтеки.

— Он — никто, — голос Саймона был ровным, но в нем плескалась черная волна презрения. Он бросил истерзанный цветок под ноги. — Подкидыш. Дворовая собака. Генри держит его из милости. Пока он лает на нужных людей. Пока он полезен. Как цепной пес. — Он сделал шаг вперед. Аврора инстинктивно отпятилась, спиной наткнувшись на шершавый, теплый от солнца ствол старой яблони. Кора впивалась в тонкую ткань платья. — Но цепных псов меняют. Или усыпляют.

— Он мой брат! — вырвалось у Авроры. Гневно. Но голос предательски дрогнул, выдавая страх.

— Брат? — Саймон фыркнул. Звук был коротким, резким, как щелчок бича. — У тебя нет брата. У тебя есть игрушка. И мой отец важнее твоего. Знаешь, что будет? — Он шагнул еще ближе. Аврора почувствовала запах — смесь дорогого детского одеколона с горьковатой, удушливой вонью раздавленной лаванды. Его глаза, эти бездонные голубые провалы, вблизи казались абсолютно мертвыми. Без тени мысли. Без искры души. — Я попрошу – и тебя отдадут мне. Как куклу. Как вещь. — Его голос снизился до гадкого шепота, полного сладкой жестокости. — Будешь жить у нас. В комнате… с решетками на окнах. Я буду решать все… — он протянул руку, пальцы с лиловыми подтеками медленно приближались к ее лицу, — Когда выпускать погулять под присмотром. Когда… — рука молнией впилась в ее запястье. Ногти впились в кожу до боли. Аврора вскрикнула от неожиданности и унижения. — …когда бить. Чтобы ты лучше запоминала свое место.

Время споткнулось и рухнуло.

Тень. Быстрая. Темная. Как взмах крыла ворона над падалью. Не крик. Не предупреждение. Просто движение — резкое, точное, сокрушительное. Кулак? Локоть? Аврора не разобрала. Глухой, влажный звук удара в солнечное сплетение. Саймон захрипел, больше от неожиданности, чем от боли. Его тело свернулось пополам, как нож. Он рухнул на землю, подминая под себя фиолетовое море цветов. Облако пыли, лепестков и терпкого запаха раздавленной лаванды взметнулось в знойный воздух.

Кейн стоял над ним. Невысокий. Худой. В старой, потертой рубашке и коротких штанах. Но в его позе, в сведенных лопатках, в напряженной, как тетива, шее, в сжатых кулаках была ярость дикого зверя, защищающего детеныша.

Его глаза, обычно такие теплые, карие, с золотыми искорками, теперь были узкими щелями во тьме. Губы — тонкой белой нитью, сжатой до боли. Он не орал. Его шепот был страшнее любого крика. Он прорезал воздух, как холодная сталь, впиваясь прямо в мозг Саймона:

— Тронешь ее еще раз… — пауза. В саду было слышно, как пчела бьется о стекло оранжереи. — …задушу. Пока не посинеешь. Пока глаза не лопнут. Потом… выцарапаю их и брошу псам. Понял?

Саймон откашлялся, захлебываясь пылью и яростью. Он поднялся, вытирая тыльной стороной ладони слюну и грязь с губ. В уголке рта алела капелька крови. Но в его глазах не было страха. Было азартное, хищное возбуждение. Как у кота, наконец-то загнавшего мышь в угол. Как у того, кто нашел слабое место.

— Ты? — он хрипло засмеялся, звук был похож на скрежет ржавых петель. — Нищий щенок? Приютская грязь? Генри… — он пыльнул с рукава пиджака, глядя на Кейн с леденящей, изучающей ненавистью, — …стер тебя в порошок, как только захочет. Как он стёр твою мамашу. — Он повернулся и пошел к дому, стараясь держать спину прямо. Но Аврора заметила: идеально отглаженная спина его рубашки была темной от пота огромным пятном, а руки, засунутые в карманы брюк, мелко-мелко дрожали, выдавая первый в его жизни настоящий страх.

***

Ночь не спустилась — она упала на поместье Эвергрин черным, непроглядным саваном. В доме воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых балок — стонами спящего великана. За окном кричала сова — предсмертный вопль в темноте.

Где-то у кромки леса, на границе владений, взлаивали сторожевые псы — хриплые, тревожные звуки, от которых по спине бежали мурашки. Звуки, обычно убаюкивающие, сегодня лишь подчеркивали пугающую пустоту и всепоглощающий страх. Страх перед будущим, которое Саймон нарисовал своими ледяными словами, как художник кошмаров.

Дверь детской бесшумно приоткрылась. Полоска тусклого, желтоватого света из коридора упала на потертый персидский ковер, высветив узор из увядающих роз.

— Не спишь? — шепот Кейна был глухим.

Аврора молча покачала головой в кромешной темноте. Она чувствовала его присутствие больше, чем видела или слышала. Чувствовала его взгляд, тяжелый и тревожный. Слышала его дыхание — чуть учащенное, поверхностное. Чувствовала волну тепла, исходящую от его маленького, но крепкого тела, когда он подошел ближе.

— Он вернется… — прошептала она, и голос сорвался в хрип, словно рваная ткань. — Он сказал… отец… отдаст…

— Пусть вернется, — ответил Кейн. Его фигура вырисовывалась силуэтом в слабом свете из коридора.

Лунный луч, пробившийся сквозь щель в тяжелых бархатных шторах, выхватил резкие черты его лица — впалые щеки, глубокие тени под глазами, заострившийся подбородок. Он выглядел не на девять. Он выглядел на древнего, изможденного воина, видавшего слишком много.

— А если… — слова застревали в горле, превращаясь в ком боли, — …если отец правда… отдаст меня ему? Как… вещь?

Кейн сел на край кровати. Старые пружины застонали под его весом, как призраки прошлого. Он нашел ее руку в темноте — маленькую, холодную, дрожащую как пойманная птичка. Его пальцы были шершавыми от работы с деревом и клеем, но твердыми и надежными. Он прижал ее ладонь к ее же груди. Туда, где сердце билось часто-часто, отчаянно, как крылья пойманной синицы, бьющейся о прутья клетки. Его пальцы сжали ее руку.

— Тогда он заплатит, — сказал он. Просто. Четко. Без тени сомнения. Без дрожи. Как говорят о том, что солнце взойдет. Как о неизбежности. — Обещаю. На… на крови матери. На лаванде. На всем, что свято.

В коридоре, за толстой дубовой дверью с железными штырями, тень Генри замерла. Словно вырезанная из черного бархата ночи. Она не дышала. Не шевелилась. Секунду. Две. Десять. Поглощая тишину, впитывая эту детскую клятву смерти.

Потом бесшумно растворилась в темноте, как будто ее и не было. Оставив после себя лишь ощущение ледяного прикосновения и запах дорогого табака и виски.

***

Розовая полоска зари только трогала кончиками пальцев восточный край неба, окрашивая его в нежные, акварельные тона, когда Генри Эвергрин стоял у грандиозного арочного окна своего кабинета. В руке, сжимая до боли в суставах, он держал лист бумаги. Бумага была плотная, дорогая, с водяными знаками. Доставлена на рассвете курьером на черном, ревущем "Харлее". Отчет. Лаборатория "Нокс". Гриф: "Совершенно секретно. Лично в руки. Уничтожить после прочтения".

Текст был отпечатан на машинке, резкий, безжалостный:

СУБЪЕКТ 07 (Кейн Эвергрин, приемный)

НАБЛЮДЕНИЯ ЗА ПЕРИОД: 06.1986 - 06.1987ОСНОВНАЯ ПРОБЛЕМАТИКА: Патологическая, гипертрофированная привязанность к Субъекту А-0 (Аврора Эвергрин, биологическая). Эмоциональная зависимость достигла уровня симбиоза с деструктивными элементами.ПРОЯВЛЕНИЯ:

Агрессия немедленного действия при любой (реальной или мнимой) угрозе Субъекту А-0 (см. Инцидент "Сад", дата: 25.06.1987). Уровень агрессии непропорционален угрозе.

Выраженные признаки территориального поведения по отношению к Субъекту А-0 и местам ее пребывания.Формирование ригидных защитных ритуалов (физическое барьерное поведение, сканирование угроз).

ОЦЕНКА РИСКА: Крайне высокий. Неконтролируемая защитная реакция представляет прямую угрозу проекту и окружению Субъекта А-0. Привязанность — критический дефект, делающий Субъекта 07 непригодным для первоначальных целей без коррекции.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕМЕДЛЕННАЯ ИЗОЛЯЦИЯ. Интенсивная коррекция поведения по Протоколу "Чистый Лист" (версия 4.3). Полное стирание всех ассоциативных связей, памяти и эмоциональных паттернов, связанных с Субъектом А-0.

ПРИМЕЧАНИЕ: Учитывая глубину и силу патологической привязанности, стандартные дозы нейроблокаторов могут оказаться неэффективны. Подготовить протокол "Феникс" (экстренное подавление) с применением повышенных доз XZ-7 нейротоксина (побочные эффекты: риск необратимого повреждения гиппокампа, апатия, возможная потеря двигательных функций высшего порядка).

ДАТА ИСПОЛНЕНИЯ: Не позднее 10.07.1990.Доктор А. Вальтерс, Лаборатория «Нокс».

Генри медленно, очень медленно сложил бумагу. Один раз. Пополам. Края совпали с хирургической точностью. Второй раз. Еще точнее. Каждый сгиб был актом уничтожения. Уничтожения памяти. Уничтожения той странной, хрупкой, мешающей связи, что возникла между его дочерью и этим… инструментом. Этой ошибкой.

— Марко, — его голос был тише шелеста бумаги, но отозвался гулко в пустоте кабинета.

Из глубины комнаты, от стены с винтажными картами мира и огромным глобусом из слоновой кости, отделилась тень. Высокий, широкоплечий Марко. Его лицо было каменной маской, лишенной мысли и чувства. Глаза — пустыми.

— Готовьте вместительную машину. Не кадиллак. Фургон. Тот, с тонированными стеклами. Через неделю. Пункт назначения: Лаборатория "Нокс". Груз: Субъект 07. — Генри не смотрел на охранника. Он смотрел на сложенный листок в своей руке. — Контейнер приготовить. Седативы — двойная доза. Чтобы не шумел.

Марко кивнул одним резким движением головы. Без слов. Его глаза остались пустыми.

Генри подошел к окну, резко дернул шнур тяжелой, пыльной портьеры из бардового бархата. Золотой шнур звякнул о кольцо. Свет утра, смех Авроры — еще звонкий, пока еще беззаботный — остались снаружи. В кабинете воцарился полумрак, пахнущий старыми книгами, коньяком и властью. Он бросил последний взгляд в щель между портьерами.

Внизу, в саду, еще сереющем от ночной росы, двое детей возились у лавандового куста. Аврора что-то говорила, смеясь, показывая на цветок. Кейн стоял рядом, полуобернувшись к ней, и улыбался. Не той редкой, скупой улыбкой, которую Генри видел иногда. А настоящей. Широкой. Теплой. Беззащитной. Лучи восходящего солнца золотили его лицо, делая его почти красивым. Почти… живым.

Генри резко дернул шнур второй портьеры. Щель захлопнулась. Солнечный свет, смех, улыбка — все осталось за бархатной чернотой.

Решение было принято.

Лаванда в высокой хрустальной вазе на его столе, подаренная Беллой в их первую годовщину, внезапно показалась ему похожей на пучок высохших, почерневших вен. Запах, еще недавно нежный, теперь был удушающе сладким. Как запах гниющей плоти под солнцем.

***Заброшенный бункер. 2002 год.

Бункер пах смертью. Не свежей, а давней, въевшейся в бетон, смешавшейся со ржавчиной, плесенью и прахом чего-то химического.

Воздух был густым, неподвижным, словно в легких утопленника. Единственным источником света служила керосиновая лампа, бросившая на стены пляшущие, уродливые тени, которые сливались с граффити, оставленными давно сгинувшими солдатами.

Кейн сидел на краю походной койки, скрипящей под его весом. Перед ним на ящике из-под патронов был разложен импровизированный алтарь — карта Неаполя, испещренная пометками, фотография виллы Эвергрин, снимок Генри, вырезанный из газеты, и шприц с мутной красной жидкостью — «Красный Феникс», коктейль из стимуляторов и нейроблокаторов, заглушающий боль, голод и… кое-что еще. Воспоминания. То есть... «Галлюцинации».

Он методично, с почти ритуальной точностью, чистил старый «Беретта» 92S. Запах оружейной смазки, едкий и технический, был единственным, что перебивал смрад тления. Его движения были выверенными, автоматическими. Руки не дрожали. В этом был его якорь. Порядок среди хаоса. План. Его план.

План был прост, как удар ножом: Проникнуть на виллу во время приема, воспользоваться суматохой, вывести Аврору через старые дренажные тоннели, известные только ему. Не убивать Генри. Сначала он должен был видеть его глаза, когда он поймет, что его шедевр, его совершенное творение, ускользнуло. А потом… потом отомстить. Медленно.

Дверь железного шкафа, служившего ему столом, была исписана формулами, расчетами, картами передвижений. Это был план спасения. Его искупление.

Скрип. Не дверь. Камень о камень у входа. Сигнал.

Кейн замер. Пальцы сжали затвор «Беретты». В бункере, кроме него, никого не должно было быть. Он медленно поднялся, сливаясь с тенями, и двинулся к источнику звука, шагая бесшумно, как призрак.

У входа, едва переводя дух, стоял Луиджи. «Крыса». Один из мелких информаторов Кейна, тощий, юркий паренек с вечно бегающими глазами. Кейн нашел его рядом с рестораном, куда ходили люди Генри. Он работал там мойщиком посуды

Луиджи боялся Кейна пуще огня, но боялся и Генри. И страх перед призраком из прошлого, который мог растворить его в темноте без следа, оказался сильнее.

— Я… я сказал, чтобы ты не приходил сюда, — голос Кейна прозвучал низко, без эмоций, как скрежет камня.

— Signore… Прости… Но это… это срочно… — Луиджи задыхался, опираясь о бетонную стену. — Новость… Важная. Очень.

— Говори.

— Завтра… на вилле… большое событие. Не прием… а… — Луиджи сглотнул, глядя на неподвижную фигуру Кейна в темноте. — Свадьба.

Тишина. Густая, как смола.

— Чья? — слово повисло в воздухе ледяным лезвием.

— Синьорины… Авроры. — Луиджи попятился, почувствовав, как из темноты на него повеяло леденящим холодом. — И… синьора Сальери. Марко. Его сына… Саймона.

Время замедлилось, потом рухнуло.

Слово «Саймон» прозвучало в сознании Кейна не как имя. Как взрыв. Как разрыв снаряда.

План на карте, все расчеты, все схемы — все вдруг поблекло, обуглилось, превратилось в прах.

Но это было ничто по сравнению с тем, что произошло внутри.

Перед его глазами, ярко, с болезненной четкостью, вспыхнули кадры. Не мысли. Видения.

Лавандовый сад. Жара. Липкий фиолетовый сок на пальцах мальчика в идеальном костюме. Его голос, шипящий, как змея: «…будешь жить у нас… когда бить…»

Запах раздавленной лаванды. Удушающий. Сладковатый. Точно такой же, как сейчас в ноздрях.

Белый, яростный гнев. Удар. Звук – глухой, влажный. Падение. Голубые, пустые глаза, полные не страха, а… азарта.

Ночь. Детская кровать. Дрожащая ручка маленькой девочки в его ладони. Ее шепот, полный слез: «…если отец правда отдаст меня ему?»

Его собственный голос, детский, но уже твердый, как сталь: «Тогда уничтожу. Обещаю».

Клятва. Данная на крови. На лаванде. На всем, что у них было святого.

Ярость. Она пришла не волной. Она рванула его изнутри. Белая, слепая, всесокрушающая. Камера его сознания сузилась до точки. Он не видел больше Луиджи. Не видел бункера. Он видел только образ: Саймон. В черном. Рядом с ней. Ее рука в его руке. Его взгляд – тот самый, пустой, мертвый, жадный – устремленный на нее.

Из его горла вырвался не крик. А низкий, животный рык, звук рвущихся связок, полный такой первобытной ненависти, что Луиджи в ужасе отпрянул и ударился спиной о стену.

Кейн двинулся. Не к Луиджи. К стене. Его кулак, кость и плоть, врезался в грубый бетон. Раздался приглушенный, кошмарный хруст. Потом второй удар. Третий. Он молотил по стене, по которой были нацарапаны его гениальные, бесполезные планы, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего огня в груди и этих проклятых картинок перед глазами.

Лаванда. Удар. Саймон на земле. «Тронешь ее – убью».

Он не убил. Он ушел. Его забрали. Он сломался. Он не сдержал слово.

— Signore!² Кейн! Остановитесь! — Луиджи запищал, видя, как из разбитых костяшек сочится кровь, окрашивая серый бетон в багровый цвет.

Кейн замер, тяжело дыша. Спина вздымалась. Плечи были напряжены до предела. Весь мир состоял из свиста в ушах и боли в сведенной челюсти.

Это была не физическая усталость. Это было истощение души. Годы боли, пыток, промываний мозгов. Его ярость была настоящей, его боль – подлинной. Но его разум, его психика, были изуродованы, перепаханы доктором Вальтерсом. Они отказывались принимать эту реальность. Это было слишком больно. Слишком… разрушительно.

Его взгляд упал на шприц с «Красным Фениксом», лежащий на ящике. Спасение. Забвение. Обещанное спокойствие.

«Это не воспоминания, Семь. Это галлюцинации. Побочный эффект. Прими препарат. Станет легче». Голос Вальтерса в его голове звучал ясно, как будто он стоял рядом.

Да. Да, конечно. Усталость. Нервы. План меняется, вот и все. Нужно думать. Холодно. Рационально. Это просто новое препятствие. Не более того.

Он медленно, как автомат, развернулся. Его глаза, еще секунду назад полные бешенства, теперь были пусты. Он прошел мимо перепуганного Луиджи, не глядя на него, и взял шприц.

— Убирайся, — его голос был хриплым, безжизненным.

Луиджи не заставил себя ждать. Его шаги затихли в туннеле.

Кейн снял жгут. Игла вошла в вену на сгибе локтя с привычной лёгкостью. Он нажал на поршень.

Холод. Разливающийся по венам. Замораживающий ярость. Стирающий боль. Туман. Наползающий на сознание. Глушащий крики из прошлого. Картинки померкли, стали далекими, как плохой сон.

Он упал на койку, глядя в потолок, где плесень образовывала причудливые узоры. Его дыхание выровнялось. Рука с разбитыми костяшками бессильно свесилась.

План… нужно было менять план. Не похищение. Возмездие. Всем. И Генри. И Саймону.

И ей… ей, которая его предала, согласившись на это. Которая забыла. Которая… которая была частью системы, сломавшей его.

«Красный Феникс» делал свое дело. Он заменял боль праведным гневом. Любовь — ненавистью. Правду — удобной ложью.

Он не видел в темноте, как по его щеке, вопреки химическому барьеру, скатилась единственная, одинокая слеза. Она была чистой. Последней. И она испарилась в смрадном воздухе бункера, никем не увиденная.

                               ***       Поместье Эвергрин. 2002 год.

Охранники повели ее не в спальню. Их железная хватка под мышками была безжалостной, а шаги слишком быстрыми и целенаправленными. Они молча поволокли ее по длинному, темному коридору в западном крыле — туда, куда ее никогда не пускали в детстве и куда она инстинктивно боялась заглядывать сейчас. Пахло здесь иначе — не стариной и деньгами, а стерильной чистотой, хлоркой и чем-то сладковато-медицинским, приторным, как запах разлагающихся цветов.

Они втолкнули ее в небольшую комнату с мягкими бежевыми стенами, без окон, с массивной дверью, обитой изнутри каким-то пористым материалом. В центре стояло одно-единственное кресло, похожее на стоматологическое, с ремнями на подлокотниках. Комната - гроб. Комната для усмирения.

Аврора не сопротивлялась. Пустота, нахлынувшая после вспышки ярости, была густой и вязкой, как нефть. Она чувствовала себя куклой с перерезанными ниточками. Мысли были обрывочными: окровавленная лаванда... отец... "галлюцинации"... Кейн...

Дверь открылась, пропуская доктора Беулза. Он был безупречен в своем белом халате, пахнущий спиртом и мятной жвачкой, которая должна была перебить запах чего-то другого.

— Мисс Эвергрин, — произнес он с фальшивой, сиропной заботливостью, пока охранники пристегивали ее ремнями к креслу. — Вижу, нервы дают о себе знать накануне такого радостного события. Ничего, мы поможем. Вернем ясность мыслей.

Он достал из металлического чемоданчика не шприц, а длинную, тонкую иглу для внутривенных вливаний, подключенную к капельнице с прозрачной жидкостью.— Это новый препарат, — пояснил он, протирая ей внутренний сгиб локтя ледяной спиртовой салфеткой. — Куда более эффективный. Он не стирает, нет. Он... расчищает завалы бесполезных галлюцинаций. Как садовник обрезает больные ветки, чтобы дерево росло крепким и красивым.

Игла вошла в вену с профессиональным, безболезненным уколом. Холодок пополз по руке.— Нет... — наконец прошептала Аврора, но ее голос прозвучал слабо и далеко. — Не надо...

— Тс-с-с, — доктор Беулз улыбнулся, регулируя колесико на капельнице. — Скоро все неприятные мысли уйдут. Вы забудете и этот бред про какого-то мальчика, и свой некрасивый всплеск эмоций. И проснетесь готовой к прекрасному будущему.

Жидкость потекла в вену. Сначала ничего. Потом... мир начал плыть. Стены заколебались, как в жару. Голос доктора превратился в отдаленный гул. Пустота внутри стала заполняться ватной, безразличной апатией. Страх, ярость, боль — все это тонуло в густом, сладком тумане. Она пыталась цепляться за образы: лавандовое поле, смех, чьи-то теплые руки... но они ускользали, как песок сквозь пальцы.

«Обещаю...» — пронеслось эхом в сознании и растворилось.

Ее веки стали тяжелыми. Доктор Беулз что-то говорил охранникам, его голос доносился сквозь воду:— ...полная апатия, подчиняемость... идеальное состояние для процедуры... К утру эффект закрепится...

Она провалилась в небытие.

  ***

Ее разбудил запах.

Сначала она не понимала, где находится. Лежала на кровати в своей комнате. Ее тело слушалось, но было ватным, чужим. Мысли были тихими и плоскими, как гладь озера без ветра. Ни страха. Ни гнева. Ничего.

И вдруг... запах.

Горничная, поправляя букет невесты из белых роз и орхидей, неловко двинулась и задела край туалетного столика. С пустяковым, едва слышным треском на паркет упала маленькая, забытая всеми вещица — засушенный цветок лаванды, выпавший из старой книги. Хрупкие лепестки рассыпались, и в воздух взметнулся концентрированный, ядреный аромат — не тот приторный, что в духах, а горький, пыльный, настоящий. Запах их сада. Запах ее детства. Запах его.

И стена рухнула.

Лекарственный туман в ее сознании треснул, как стекло. Прокололся этим острым, как игла, запахом.

Вспышка.Темнота. Скрип кровати. Детский шепот: «Не бойся, Лора. Я всегда буду с тобой».Запах. Лаванды. Настоящей.

Еще вспышка.Удар. Хруст. Фигура Саймона на земле. Голос Кейна, тихий и страшный: «Тронешь ее еще раз — убью».

Еще.

Обещание. В темноте. Его рука на ее. «Тогда уничтожу. Обещаю».

                             ***

В своей цитадели в поместье Генри отдавал приказы тихим, леденящим душу голосом.— Зачистить. Всех. Кто мог видеть. Слышать. Думать. Всех, кто вызывает малейшие сомнения. Крыс, бомжей, воров. Я хочу, чтобы завтра город был стерилен. Как операционный стол.

Это был не приказ о тотальной резне. Это была хирургическая, циничная операция по устранению биологического мусора. Предупредительная мера. Послание, написанное не на бумаге, а на асфальте.

Луиджи, дрожащий от страха после визита в бункер, попытался затеряться в городе.

Он мыкался по знакомым задворкам, но повсюду видел черные машины и каменные лица охранников. Его «крысиное» чутье кричало об опасности. Он пытался дозвониться до своей сестры, предупредить мать уехать из города, но телефон молчал.

Наконец-то он добрался до заброшенной опушки в гуще леса. Пол скрипел и стонал под его ногами. Он передвигался медленно и тихо, боясь ножа в спину даже тут.

Он знал, что Генри объявил отчистить всех переносчиков информации.

Луиджи засел в углу комнаты  и зажег костер, чтобы хоть чуть чуть согреться в эту слякоть. Огонь напоминал ему об грядущей опасности, о беде.

Он достал жидкость и шприц с «Красным Фениксом». Препарат, который он украл у Кейна. Он видел, как ему становится легче от него. Может и ему поможет?

Не раздумывая он воткнул его в вену. Почувствовав острую боль он завопил, вжимаясь в стену. В глазах потемнело и затем... приятное, теплое ощущение. Тело расслабилось. Препарат подействовал будто наркотик. Он уснул.

                                ***

Луиджи проснулся от громких шагов. По слуху их было двое или трое.Он моментально схватил рюкзак и нырнул за старую, сломанную доску.

Шаги становились все ближе, голос громче.

—  Здесь должен быть один из «Крыс». Ищите. — Луиджи уловил низкий незнакомый мужской голос. Его ищут. Сердце забилось в горле, когда он зажал рот рукой и вжался в стену.

Шаги все ближе... ближе. Они в его комнате. Он зажмурился и затем почувствовал, как доску откидывают в сторону, а его берут за шкрику.

— Стойте! Это не я! Я не «Крыса»! — Он отчаянно вырывался и кричал.

Его не услышали. Никто никогда его не слышал. Его жизнь оборвалась так же легко, как и началась.

В его кармане завибрировал телефон, но он больше никогда не сможет ответить.

__________________________

Signore(италь.)² - мистер