Глава II

Психоневрологический диспансер является лечебно-профилактическим учреждением, осуществляющим специализированную медицинскую помощь лицам с психическими расстройствами.

Вот мы уже с мамой стояли перед психдиспансером в мой день рождение. Небо было довольно ясным нежно-голубого цвета. Солнечные лучи ярко светили, но не пекли. Ветер немного разбушевался, развевая мои длинные волосы, из-за чего несколько густых прядей падали мне на лицо. Он не был холодным, его даже можно было назвать «ласковым», потому что его тепло могло согреть душу скрывающуюся в подвале твоего тела.

Мама сделала пару медленных шагов, идя против ветра — против природы. Множество зеленых деревьев и потрескавшийся серебристый асфальт окружали мрачное небольшое здание кирпичного цвета, это место походило на большую клетку. В нее проникают, но выход находят с трудом, как будто экспериментальные крысы бегущие по лабиринту. В тот момент я думала, что в скором времени стану одной из них.

Мама стояла на четвертой ступеньке почти перед самой дверью. В этот момент мне хотелось просто убежать подальше, но сил не было чтобы и сделать шаг. Время замедлилось, кажется оно просто замерло — ветер остановился. А мама просто стояла перед дверью, не решаясь ее открыть. Она была словно парализована, ведь наималейшие движения ей не поддавались, даже кончики пальцев не способны дернуться. С легкостью можно увидеть, что страх одолевал её, впрочем как и меня. В конце концов рискнув забрать ужас принадлежащий маме и хотя бы на метр приблизиться к ней, я медленно оторвала от асфальтной трещины подошву своего старого черно-белого кеда. С трудом сделала первый шаг, затем еще один, а после придавшись уверенности, но не отступив от страха, продолжала идти: третий... четвертый... пятый... шестой... седьмой...

И вот я уже стояла за спиной своей матери так близко, что могла учуять запах ее дешевого шампуня с цитрусовым ароматом апельсина. Повернув голову немного левее, мой взор привлекла бардовая табличка на которой большим грубым шрифтом, серебристыми буквами было написано: «Психоневрологический диспансер №29». На ней было несколько неглубоких царапин, одна длиннее других. Буквы Д и Х были достаточно подтерты. Мне не доставило большого труда рассмотреть каждую деталь, даже стоя за спиной мамы. Она слегка ниже меня, если ее рост около 1,67м., то мой где-то 1,72м. Так что позади я могла увидеть многое, даже дверь возле которой можно сказать впритык стояла моя мать. Обычный кусок железа серого цвета, недавно покрашенный, это я поняла благодаря токсичному запаху краски. Он был резким, впивающимся в легкие и голову, этот аромат острый с некой спиртовой кислотой. Вдыхая его, мы стояли примерно шесть минут. Затем мама положила свою сухую ладонь на дверную ручку такого же серебристого цвета, и взяла меня за руку. Потянув на себя дверь, она с осторожностью открыла вход в клетку.  Почему, ты ее не остановила? Может, хочешь избавиться от нас? — отчаянно прозвучал голос в моей черепной коробке.

— Может, — дала ответ самой себе.

Вслед за ней я входила в лабиринт, таящий в себе блуждание потерянных душ. Внутри психдиспансера мое тело покрылось дрожью от нижних конечностей до самых шейных позвонков. Суставы колен и шею слегка свело, а в кончиках пальцев ощущались легкие судороги. Я не знала, что именно чувствовала мама, но ей точно с трудом давался каждый последующий шаг к регистратуре. В этом мрачном холе стоял могильный холод, что мне приходилось сжимать пальцы ног в своих кедах. На полу лежала ледяная бордовая плитка, а стены серо-голубого цвета так и навевали ощущение пасмурной дождливой погоды. На не очень высоком потолке, который слегка кривоват была всего лишь белая побелка не вызывающая вовсе никаких мыслей или чувств. Может в этом и есть суть — в ее пустоте. Как только мама подошла к женщине сидящей на деревянном стуле с мягкой спинкой и зеленым узором на нем, он стоял за пасмурной стенкой с прозрачной ширмой и оконым отверстием.

Сотрудница, которую всегда замечают первой, переступая порог данного учреждения, была одета в белый халат, нет, он уже походил на грязно-серый. Он был слегка мал на ее пышное тело, но больше всего в ней пугал ее макияж. На морщинистом лице были накрашены вызывающие голубые тени и достаточно яркие розовые румяна. Таким же цветом были накрашены пухлые губы. Пока мама разговаривала с ней, я села на жесткую лавочку цветом осеней грязи. Она была очень твердая, что в сравнении с ней земля кажется мягким облаком. Я размышляла о том, что могло бы происходить в этот же день, если бы отец был жив. Вдыхая запах гнили вперемешку с вонью человеческих испражнений, я закрыла глаза — ушла в себя, меняя реальность на альтернативу исходящего итога.

***

— С днем рождения, — звучат громкие хлопки, схожие с аплодисментами, — С днем рождения! — в один голос выкрикивали отец с матерью.

Я торопясь встаю с кровати, чтобы побыстрее обнять родителей. В первую очередь крепко прижимаю к себе отца на пару минут, а затем и мать.

— Дочь, хватит обниматься, ведь ты уже взрослая. Не вериться, что тебе уже восемнадцать.

— Па, я никогда не перерасту любовь к своему Мишутке-отцу, — с игривым голосом произнесла я со смешком.

Такое прозвище мы с мамой дали ему, когда мне было каких-то пять лет. Это время было наполнено светом и радостью безмятежного детства. В день моего пятилетия он подарил мне плюшевого медвежонка очень похожего на себя. Игрушка была каштанового цвета, как у отца волосы, с зелеными большими глазами и с округлым животиком. В первую же минуту как увидела медведя в руках папы, я выкрикнула: мишутка-отец. Так к нему и приклеился данный ярлык.

— Женька, тебе уже пора женихов милыми прозвищами называть, а не меня, – с саркастичным голосом говорил папа.

Я слегка улыбнулась, расправила плечи и с таким же играючим тоном произнесла:

— Ну, что же, Сергей Валерьевич простите меня великодушно, как я только могла так неподобающе к вам обратиться.

— Евгения, прекращай валять дурочку, — перебила меня мама. — Будет лучше, если ты оденешься и скажешь, где хочешь отпраздновать свой день.

Я послушалась маму и подошла к шкафу, взяла темно-джинсовую рубашку, затем развернулась к родителям и сказала:— Почему, вы еще здесь? Или мне при вас переодеваться?

— Хорошо, хорошо уже уходим, – размахивая руками, выкрикивал отец, направляясь к двери.

Надела на себя толстовку, и мы всей семьей отправились в место, которое я вижу почти каждый день, но в котором мне не суждено было побывать. Так что в мое восемнадцатилетие семья подарила мне яркое воспоминание.

«Кинохит» – кинотеатр ставший моим отзвуком из прошлого, приманил нашу семью к себе своей яркосветящейся вывеской. Папа как всегда хотел на какой-нибудь боевик, а мама на слезливую мелодраму. Но был мой день, так что фильм выбрала я. На смешную семейную комедию пал мой взгляд. Отец купил большой стакан попкорна на всю семью, и таким же размером бутылку колы. Киносеанс длился около двух часов, которые мы провели искренне смеясь над каждой плоской шуткой в этом фильме. Папа временами похлопывал меня по спине, а мать в это время поглядывала на нас с улыбкой.

* * *

— Женя, Женя, дочка, — мамины обеспокоенные крики, вернули меня в реальность.

Больница –провонявшая безнадегой с примесью токсичности. Женщина средних лет с ужасным макияжем. И мама с усталостью на лице машет мне, при этом выкрикивая мое имя.

Я подняла свое онемевшее тело с твердого дерева, и медленным шагом направилась к матери. С каплей надежды на вероятность, что сейчас альтернатива, а то место реальность. Затем мы вместе с мамой пошли к концу коридора, где должен находиться кабинет психиатра, так нам сказали в регистратуре. Чем ближе мы подходили, тем тяжелее казались мои тонкие ноги; а запахи смешивались, кружа мне голову. Мама заметив, что мне пришлось остановиться, взяла мою холодную ладонь в свою.

Очереди к врачу совсем не было, диспансер начинал казаться заброшенным. Думаю для многих он стал первым шагом в пропасть, больницы же должны внести новое начало в жизнь пациента.

Прежде чем войти в дверь к незнакомому человеку, который сыграет немаловажную роль в моей жизни, мама отпустила мою руку и сказала:— Сперва войду лишь я, а ты пока подожди.

— Хорошо, но почему? – недоумевающе спросила я.

Мама крепко сжала мои хрупкие плечи в своих руках и шепотом произнесла:— Прошу, подожди, скоро мы снова будем вместе.

— Ма, ты меня пугаешь, — хоть мой голос всегда звучал приглушенным, и все же тогда он казался необычайно бесшумным.

— Женя, ты не устала бояться? —сказала она, проникновено вгладываясь мне в зеркала души.

— Что?

— Просто, — она попыталась ответить, повернувшись ко мне спиной, — я устала.

Не дожидаясь моей реакции, мама открыла дверь и вошла в проем. В это мгновение я увидела лишь свет от солнечных лучей и силуэт мужчины посреди него. Возле кабинета с синей табличкой «психиатр» была лавочка в точности, как и в холле. У меня не было желания садиться на нее снова, так что я просто оперлась об гладкую стену, терпя неизбежность. В попытках избавиться от мыслей, я снова решила вернуться в свою выдуманую "реальность".

* * *

Дом, веселье, голос отца и мамина улыбка.

Мы вернулись домой довольно таки отдохнувшие и по-настоящему счастливые. Папа предложил пойти другой дорогой, которая более длинная, чтобы всей семьей прогуляться. Отец вспоминал неуклюжие моменты фильма, а мы с мамой в это время смеялись с него. Он отлично пародировал героев кино, что я ему даже поаплодировала. Хорошее выдалось начало дня. Кто бы мог подумать, что его окончание будет совсем другим.

Когда наша семья вернулась в квартиру, все немного приуныли.

— Вот, мы и дома, — вздохнув, произнес отец.

— Так, я запрещаю вам расстраиваться. Надеюсь, вы не забыли, что нас ожидает торт, — мама пытается всех утешить и удержать весёлый настрой.

— Папа, она права, еще не вечер.

После того как мы разулись, все троя пошли на кухню. Мама сразу к чайнику, а отец за ножом. Я села за стол, на середине которого стоял торт со свечами в форме числа двадцать. Он был таким же, как и в той реальности. Только больше, так как здесь нас было трое. Папа разрезал торт, мама разлила чай по чашкам. Затем мы приступили к дегустации нашего десерта.

— Жень, сейчас только пол восьмого, время то детское. Не хочешь позвонить друзьям и сходить с ними куда-нибудь? — спросил отец.

Я слегка опустила веки и наклонила подбородок, мне не хотелось смотреть ему в глаза.

— Сомневаюсь, что совершеннолетие хочется проводить с родителями.

— Сергей, хватит! Ты же знаешь, что ей некому позвонить, — мама возмущённо повысила тон на отца, сверля его взглядом.

— Папа, мне кроме вас с мамой никто не нужен, — тихим голоском проговорила себе под нос.

— Ха, что за глупая девчонка. Ты что, вечно собираешься сидеть на моей шее, — папа пугающе изменился в лице. — Издеваешься? В свои восемнадцать, родители выставили меня за дверь. Я работал днем и ночью, затем женился и завел семью, ради которой продолжал адский труд. — С напряженым оскалом, он гневно понижал тембр: — Как ты не понимаешь? Я вымотан! Теперь твой черед завести свою жизнь, и не быть ничтожеством, которым сейчас являешься.

С мох глаз потекла слеза, под столом вилкой я расцарапывала себе руки. Онемев, с моих уст не мог вырваться даже наималейший писк.

— Закрой рот! — выкрикивала мама, пытаясь остановить отца.

Папа, наклоняя голову, медленно развернулся к матери, чтобы исподлобья спросить:

— Что, дорогая женушка?

— Прошу тебя, хватит, ты же все знаешь, — умоляющим голосом говорила она.

Отец еще больше наклонил голову и после легкого смешка произнес:

— Знаю? Я же предупреждал тебя, еще до ее рождения.

— Милый, прошу...

— Почему, ты меня не послушала? — перебил криком отец, резко поднимаясь со стула.

— Ты принял лекарство? — мама максимально сдерживая себя, контролировала ураган эмоция внутри.

— Какое лекарство, если все деньги ушли на ваше паршивое кино с тортом.

Не выдержав, я закричала во весь голос:— О чем вы?

— Отлично, моя дочурка не забоялась показать голос, — саркастично ухмыляясь сказал отец.

— Мама, почему он...

— Женя, иди в свою комнату! — мама чего-то боясь, сорвалась на полукрик.

— Нет! Она никуда не уйдет, моя очередь принимать решения, — на этих словах он начинал сжимать кулаки до побледнения костяшек пальцев.

— Папочка, — выговорила лишь слово, через боль в груди.

— Не называй меня так! — кричит, сжимая мою руку с жгучей болью.

— Отпусти ее, — хватаясь за мужа, возбуждено выкрикивала мать.

Этот мужчина больше не был моим отцом. Его зеленые глаза стали черными из-за сильно расширенных зрачков. А улыбка на лице казалась демонической. Кто этот человек? – первая мысль, пришедшая мне в тот момент. Он все крепче сжимал правую руку, а левой прикасался к моему лицу, вытирая слезы с моих щек. Затем слегка улыбнулся и произнес:— Зачем...

Я ничего не отвечала, боясь его реакции. Ведь тогда он был словно незнакомец, с которым нельзя разговаривать детям. После полуминутного молчания он продолжил свой вопрос:

—...ты такой родилась?

— Потому что, ты этого хотел, — я дала ответ с дрожащими губами, которые были мокрыми от слез.

Мои слова стерли улыбку с его лица. Но, к сожалению, злость притупить у них не вышло. Его холодные руки медленно сползли мне на шею, обхватив ее мертвой хваткой. Жгучая боль пронзала все мое тело, не давая шанс на побег. Удушье тянулось слишком долго, я желала вернуться в другой мир, но не могла пока не услышала от отца:

— Ненавижу! — эхом отдалось в моем сознании.

* * *

Нехватка воздуха, испуганное лицо матери, запах могильной земли, серость опустевшей больницы и пронзающая дрожь в онемевшем теле.

— Дочка, — далеким эхо доносился крик мамы, которая трясла мое хрупкое тело своими слабыми руками.

Резко открыв свои дождливые глаза, я увидела испуг во взгляде матери.

— Милая, что с тобой? — тревожилась она.

— Ма, все хорошо, — сквозь легкий хрип прозвучали мои слова.

— Нет, не сейчас, но скоро.

Мама убрала руки с моих плеч, затем отступила на пару шагов назад, и подошла к мужчине в белом халате. Если она отдалялась от меня, то этот человек приближался. Подойдя в плотную, он протянул мне свою горячую руку. Я ощутила как она обожгла мне ладонь.

— Прошу, пройдите ко мне в кабинет, — с лёгкой улыбкой и вежливым тоном произнес доктор приглушенным низким голосом.

Полностью встав на ноги и отолкнувшись от стены, я сделала шаг на встречу к нему. Приближаясь еще ближе, он вытер след от слез на моей правой щеке, затем заботливо обнял за плечи и провел к своему рабочему месту.