𝟎𝟏𝟒. План, обернувшийся как нож в спину.

Заметка: «Привет, читатели! Перед прочтением, я бы посоветовала приготовить попкорн (желательно), и включить ваши любимые «грустные» песни, или с вайбом «strange» песни. Ведь будет интересно😼 И да, сейчас все начнется с первого лица»

***

Они называли это «инсценировкой» — словом, которое облегчало ей послание самой себе. План был прост: она создаёт сцену, провоцирует реакцию, смотрит, как он отреагирует. Проверка. Лабораторный опыт над человеком, которого нужно было разглядеть в самом чистом виде — в страхе. Это был её метод. И, как всегда, всё должно было выглядеть рационально: тайминг, камера, рация, запасной выход, люди, которым она «доверяет».

Хэсу приготовила комнату наблюдения в своей квартире — ноутбук и пара экранов, кофе, который остыл еще до того, как разговор начался. Баку занялся «внешним обеспечением»: связи, деньги, машины. Они двое знали правила: не задавать лишних вопросов, держать лицо, не связывать свои жизни со сценарием, доколе это — игра.

Я сидела на краю скамьи в тени заброшенной пристройки, пальцы вцепились в кулёк с бутылкой воды, рация висела на шее как украшение исполнителя. Внутри всё было ровно. Я провела рукой по ожерелью бабушки — оно холодило ладонь, желанное ощущение якоря. Если что-то пойдёт не так — два нажатия, и Хэсу увидит геолокацию. Я не думала о боли. Я думала о механике страха: как он ломается, где появляются трещины, что именно мир делает людям, когда им дают повод кричать.

— Ты уверена? — спросил Баку в наушнике, голос его был ровным, как всегда, но в конце — крошечная треснутая нота. Он пытался прикрыть тревогу смехом; у него плохо выходило.

— Уверена, — ответила я. — По сценарию: крик, борьба, тачка за углом, я теряю сознание на пять минут.

— Хорошо. Камеры на местах, — коротко сообщил Хэсу. — Мы видим всё. Мы рядом.

Я кивнула, хотя никто меня не видел. Эту игру мы проговаривали три дня: кто что делает, кто кричит, кто бьет. Я разложила сценарий в голове, как карты. И в каждой карте — путь к нему.

Когда они подъехали, всё было по плану: двое «похитителей» — парни, которых мы наняли внизу, спутанные, с грубыми голосами, больше для антуража, чем для угрозы. Они сделали свои роли правдоподобными: напали сзади, вырвали сумку, оттолкнули, притянули. Я отмахнулась, дала им повод — «страшные» крики, сцепление, драматургия.

Бутылка воды в её руке была последним, что я видела перед началом работы. Один из парней — тот, кто изображал «главного», — протянул мне стакан. Внутри дежурная вежливость: «выпей, чтобы не потерялась», «ты же выдержишь», смех, который шёл для публики. Я улыбнулась в ответ, думала: «холодная вода. переживу».

Я не почувствовала ничто, когда они ущипнули кожу на шее, не услышала шагов, когда тащили меня к машине. Рация щелкала, Хэсу отчитывалась по координатам. Камеры ловили каждый жест. На экране видно было, как я падаю в кресло машины, как главный бандит затягивает верёвки «по сценарию». Всё шло по сценарию.

Потом в бутылке оказалось снотворное. Сначала — незаметное затуманивание, как будто воздух вокруг стал тяжелее. Я глотнула снова, и моё дыхание — то, что прежде было ровным — начало тянуться, как струна. Руки стали ватными. Голос в рации казался дальним. Я подумала, что это эффект — часть спектакля: надо держать лицо.

Но спектакль и тело не дружат. Медленно, почти незримо, химия сползала по венам: в голове — туман; мышцы — будто вгружаются в вязкую смолу. Я пытаюсь держаться сознательной, но мысль тянется вниз, как грузильный камень. «Ещё немного», — шептала я, но во рту всё горчило, и слово «ещё» теряло смысл.

Они сказали «по сценарию», и я улыбнулась — губы сами шевелились, но крепко держалась, потому что держать — это и было смыслом. «Всё под контролем», — думала я, но контроль — это слово, которое может обмануть только сон.

Именно в ту минуту связь, которую я считала железной, сдала.

На экранах у Хэсу сначала замигали пиксели. Ничего страшного, подумала она, техника, бурная жизнь в старом здании. Потом изображение замерло. Камера зависла на моём лице — широко открытом, на той секунде, когда я ещё была человеком, а не историей, которую должны были пересказать.

— Что у вас? — спросил Баку, голос уже горячел. Он моргал на пустой экран, пальцы дрожали. — Камера упала? Кто-то вмешался?

— Нет сигнала, — хрипло сказала Хэсу. — Повторная настройка, как в учебнике... не работает. Я теряю картинку.

Сигнал рации тоже стал рваться. Их спокойная уверенность треснула в одну ночьную ноту.

Я сидела в машине и смотрела на мир, который начал плыть. Парень у меня за спиной говорил что-то бессвязное, его слова были слишком дальними, как будто он кричит в масле. Я пыталась поднять руку — чтобы нажать на ожерелье и послать точку, но пальцы уже не слушались. Я могла ощущать лишь тяжесть на губах, вкус металла, который говорит тебе: «это не спектакль».

За несколько минут до этого Баку контролировал улицу, Хэсу сжимала в ладонях планшет и отсчитывала время, как солдат. Они видели всё по экранам. Теперь — пустота.

— Позвони ему, — сказала Хэсу и, будто бы выпустив воздух, добавила: — Позвони Сонджэ.

Баку хватился за телефон, пальцы набирали номер, который он сам не понимал, как помнил. Он решил сказать весь план, (именно с похищением), и сказал что Суа в ловушке.

Он вчера оставил сообщение на шкафчике — записку: «Сегодня — ты либо рискуешь собой, либо Суа. Адрес: старый мост, склад №7.» Сонджэ не был удивлён, когда нашёл бумагу в своем шкафчике. Он решил пойти потому, что пойти— было единственным, что он мог сделать.

— Ты серьезно? — звучало в трубке Сонджэ, когда Баку сказал адрес. В его голосе не было паники — только такая ровная, железная точка, которой редко можно было коснуться. —Я иду.

Он и не удивился, что все это похоже на ловушку. Он и не удивился, что его втянули в её игру.

А я тем временем уже видела, как всё, что было спланировано, разворачивалось в сторону, где начало кусаться за живое. Я хотела быть выше этого, не жертвой.

— Ты понимаешь, что это не по плану? — Хэсу в панике пыталась понять, где потеряна камера.

— Да, — ответил Баку, но его ответ был пуст. — Я звоню ему.

Рука, каким-то чудом, едва дрогнув, сгинула к ожерелью. Я зажала между зубами цепочку, подтянула подбородок, потому что знала: это работает. Я старалась провести ногтем, хотела нажать, но пальцы — ватные, безвольные. «Пожалуйста», — прошептала я, и поднесла подбородок к медной грушке.

Но связь — как и план — вновь рванула. В тот самый миг, когда два нажатия могли отправить сообщение, что-то в воздухе рвануло сильнее: радиоподавитель? мешалка? На дисплее телефона у Хэсу — снова пустота.

Я слышала, дальше: шаги, смех — и то, что не думала услышать от живых людей — хладнокровное произношение фразы, которую слышать никогда не хочется: «Она не по плану».

Пока мои веки закрывались, я успела увидеть только одно — фары машины, уносящей меня в чужое место. Сцена, которую я готовила, обернулась на меня как нож.

***

Бандиты сначала играли с ней словами — пытались вытащить из неё шёпотом признание, картинно царапали её лицо ногтями, корчили гримасы, смеялись. Это был их театр — остроумные насмешки, ободранные шутки, попытки вынуть из неё реакцию, которая устроила бы им вечер. Но когда водянка в венах работала уже не по сценарию, а по реальности, их дерганья стали злее, и по-настоящему голодны.

Один из них — высокий, с выцветшей татуировкой на шее — подошёл ближе и заглянул ей в лицо так, будто пытался прочесть там табличку с именем. Его дыхание пахло дешёвым виски и чем-то терпким. Он наклонился, и голос его стал тихим, как шепот ножа:

— Ты такая гордая была, да? Смотри, кто теперь у нас. Пошумим?

Они смеялись дальше, но смех приобретал характер ритуала; каждый шаг — попытка ещё сильнее раздавить. Один со стяжным голосом задал ей "вопрос-испытание", другой отобрал рацию, посмотрел на неё с насмешкой и бросил в сторону. Потом — подтянули верёвки туже. Удары по коленям, по рёбрам — не столько чтобы убить, сколько чтобы унизить и сломать мысль о контроле.

Я помнила, как в детстве меня учили: «когда будет больно — думай о дыхании». Дыхание — оно всегда твой якорь. Но сейчас дыхание было разорвано на рваные отрезки: вдох — и голова плывёт, выдох — и мир становится еще дальше. Паника пыталась вцепиться, но я держала её локтями: тихо, глубоким внутренним ключом я пыталась найти контакт с собственным телом.

Ожерелье на шее висело, холодное и решительное. Я чувствовала возможность — почти машинально — использовать подбородок, зажать замок зубами. Но пасть мира была слишком близко; парни ходили вокруг и контролировали её тишину, как звери, не давая мне просто коснуться вещи, которая могла спасти. Один из них держал мою руку так, что я даже не могла согнуть пальцы.

— Спокойно, — шёпотом сказал кто-то, кто раньше изображал охранника. — Мы не хотим тебя долбануть. Мы просто... объясняем.

Их «объяснения» были точными: удары в солнечное сплетение, зажимы на подбородке, чтобы лишить голоса, издёвки над тем, как она «вызвала» всё это. Они тянули её к свету лампы, показывали друг другу, смеялись через зубы. Было ощущение, что время растянулось и утратило смысл — минуты тянулись, как провода.

Я пыталась согнуть шею. Двигалась как мутный механизм, но всё ещё могла управлять едва заметным движением подбородка. Два нажатия — и сигнал — должна была вывести координаты. Сердце билось колоколом: тиканье, тиканье. Я знала, что Хэсу должна была видеть эту точку. Я знала, что Баку — на связи... но связь уже отрезали. Как железный капкан, и я почувствовала, что в ту самую дыру, где должен был быть план, теперь вваливается пустота.

Они заметили движение. Секунда — и один из них толкнул мне в горло, смеясь: «Тебя никто не спасет». Руки их были грубые, как куски меха. Они отвели меня к двери склада, швырнули на старую деревянную тележку. На лице у меня застыл вопль, который я заглушала внутри, потому что кричать было опасно: этот звук мог быть их игрушкой.

Тут, в этот самый миг, в воздухе появилась другая нота — не радиосигнал и не человеческий голос, а шаги, которые казались очень близко. Я услышала металлический скрежет, звук, который был похож на то, как в моём внутреннем барабане взламывается новая мысль: кто-то пришёл.

Дверь склада распахнулась с резким свистом воздуха — и он ввалился в пространство, как холодный клинок. Я знала эти шаги по инерции: широкий шаг, тихая решимость, как будто каждый мускул отлит в камне. В дверном свете возникла стройная фигура в чёрном — худой силуэт, капюшон, очертания лица, которые мне уже приходилось видеть в моменты, когда мы обменивались колкими фразами. Он стоял и смотрел. В его взгляде не было торжества и не было удивления — была только цель.

Сонджэ.

Он не кричал «стой». Он не отдавил команды. Он просто шагнул вперёд — и пространство сразу стало другим. Как будто его присутствие взрывало воздух и переворачивало статую страха. Бандиты дернулись — их насмешки застряли в горле.

«Кто ты вообще?» — один из них успел пробормотать, и тут же получил в ответ молчание, холодное, как лёд. Сонджэ не говорил — он действовал.

Он был близко. Его движение было быстрым и экономным, будто у него было только два удара и одно право. Первый бросок — и один из парней оказался прижат к стене, воздух от удара шипнул; второй — и рука, которая держала ремень, отлетела. А потом — столкновение, в котором все грубые смехи разлетелись, как хрусталь: кулаки, локти, колени — всё работало без лишних жестов. Он бил не для боли как для зрелища, а бил так, чтобы выключить: в грудь, в бок, под ребро — удар, пауза, удар, пауза. В каждом его движении была материя привычки — не первый раз; руки, которые знали, куда тянуться, чтобы сломать способность противника дышать правильно.

Один за другим они падали, пытаясь схватиться, но руки Сонджэ ловили их мгновенно. Он не кричал. Только короткие команды, швыряющие их телами по старым коробкам. Когда главный — высокий с тату — бросился на него с ножом, Сонджэ срезал угол и, не делая театра, в одно движение вывел нож из игры, хоть нож и слегка поранил его. Рука его противника разжалась, нож застыл нелепо в углу. Никакой крови — только выбор лишить инструмента. Он не давал им встать. Он был как метель: быстрый, точный, без сожаления.

Всё это происходило в молчании, ломкая музыка которого была слышна только мне: удары по дереву, падения, стоны. Они пытались сопротивляться, но не знали, что с ними может быть сделано. Сонджэ был холоден в движениях, но в одном, в одном мгновении, когда он подошёл ко мне, что-то в нём дернуло — не жалость, не милосердие — а чистая, резкая забота.

Он оттолкнул одного из них, разрезал верёвки, как хирург ножом, и лёгким, но точным движением повернул моё тело так, чтобы защитить от света. Его рука — сильная и неприятно твёрдая — прикрыла мою шею. Я ощущала запах его кожи, табака, чего-то горького. Он посмотрел на моё лицо — и впервые я увидела в нём не зверя, а человека, который видел это раньше и узнал.

— Потерпи, — сказал он коротко. —Сейчас придет Хэсу и Баку.

Я пыталась...терпеть; Я думала о бабушкином ожерелье, о том, что оно могло сделать, о том, что два нажатия — и связь. Я старалась поднять подбородок, но руки дрожали; Хотела спросить, как он меня нашел, но у меня не было сил, чтобы заставить зубы сжаться. Тогда он сделал то, чего я не ожидала: наклонился и, без лишних слов, нажал зубами на медную петлю ожерелья два раза — моими зубами. Его пальцы легли на замок, он сжал, он сделал движение аккуратно, почти по-отцовски. Я почувствовала едва слышный щелчок — и знала: сигнал пошёл. Но, я все равно была в безопасности, наверное...?

Сонджэ сидел на диване, сигарета плавно дымилась между пальцами. Он выглядел пугающе спокойным — как будто не только привык к крови на полу, но и наслаждался этой тишиной после хаоса.

Я лежала неподалёку — полуживая. Мир плыл, звуки искажались, но я всё равно видела, как Хэсу и Баку вбежали почти одновременно.

—Суа! — Хэсу подлетела ко мне, упала на колени, схватила за руки, проверяя дыхание. Ни слова лишнего. Только решимость. Только боль в глазах.

Баку застыл посреди комнаты. Его взгляд метнулся от моего лица к Сонджэ. Несколько секунд — тишина, натянутая как струна. Он подошёл ближе, чуть наклонил голову и, глядя прямо ему в глаза, произнёс хрипло:

—Не думал, что скажу это тебе... но спасибо.

Сонджэ медленно посмотрел на него.

—Да пошёл ты нахрен.

Ответ прозвучал не с раздражением, а с ленивым презрением — будто ему надоело играть героя.

Баку не стал отвечать, он тяжело вдохнул и направился к двери, помогая Хэсу поднять меня.Я чувствовала, как их руки подхватывают меня, как пол под ногами исчезает.

Сонджэ остался сидеть. Сигарета догорела до фильтра, он потушил её о край пепельницы и, наконец, поднял голову.В его взгляде не было сожаления. Только усталость. И лёгкая, почти незаметная вина, от которой он, кажется, сам пытался сбежать.

*** «Он знал заранее. Не потому что был пророком — а потому что читал мир так же, как читаетра нацарапанную на стене метку: простые сигналы, паузы, тот особый хрип в голосе человека, который готов играть. Она знала, что он знает. Не потому что рассказала — а потому что давно научилась видеть паутину шагов наперёд.

И всё же они вошли в неё вместе. Не для спасения и не для праведной мести — а потому что у обоих был свой счёт, и оба хотели выяснить, кто заплатит первым. Это была ловушка не для тела, а для правды; не для того, кто сильнее, а для того, кто останется холоднее после удара.

Он не пришёл с сердцем на рукаве. Его спокойствие было не отсутствием чувств, а бронёй — и, одновременно, индикатором внутренней миграции: когда в груди у человека сжигается старый порядок, остаётся только хрупкая навязчивая забота. Он сел, закурил, и его безразличие резало сильнее кулаков: оно говорило «я контролирую эту боль», но очи при этом выдавали другое — ниточку, что тянула его обратно к ней.

Она лежала, полубитая, и в её молчании тоже был план. Её уязвимость — не сдача, а инструмент; её дыхание — вычисление. В тот самый миг, когда он оставил дверь открытой и вошёл, их роли смешались: она — жертва и хищница одновременно; он — спасатель и тот, кто готов был наблюдать смерть. И оба это знали.

Между ними не зазвучали слова благодарности и не прозвучали извинения. Было только пространство — условие, где встречались прошлое, вина и то, что ещё нельзя назвать по имени. Их близость была как трещина в стекле: если присмотреться, видно всё — и холод, и отражение, и страх порезать пальцы.

В этом моменте не было победителей. Была только правда, которую нельзя выдать за слабость: они пользовались друг другом, взвешивали, примеряли — и вдруг заметили, что та самая ловушка, которую строили, стала зеркалом. И в нём — не разъединение, а странное притяжение. Не любовь. Не мир. Но мост, по которому они оба по-прежнему могли пройти — если рискнут.

Он знал, она знала. И всё же они остались. Не потому что простили, а потому что еще не придумали, как жить иначе.»

***Надеюсь, прикормка😝Я ведь говорила, в прошлой главе была лишь разминка, перед жестким. (P.S: до жесткого мы еще не дошли)✌🏻tt: s6sh1l