𝟎𝟏𝟐. Объятия через осколки.

***9 лет назад.

Он тогда был совсем ребёнком. В доме стояла странная тишина, которую нарушал лишь гул холодильника и капли воды из-под крана. Сонджэ проснулся от жажды — горло пересохло, а в груди было тяжёлое чувство, будто что-то тревожило его, даже если он ещё не понимал, что именно.

Медленно, босыми ногами ступая по холодному полу, он вышел из своей комнаты. В полутьме коридора скрипнули доски, и мальчик замер, прислушиваясь. Сначала — ничего. А потом... приглушённые звуки. Сдавленные стоны, тихий смешок. Голоса. Точнее, мамин голос. Но другой, каким он раньше не слышал. Теплый, странно тянущийся, будто... чужой.

Сонджэ нахмурился, приблизился к приоткрытой двери и заглянул.

В комнату пробивался тусклый свет лампы. Его мать — та, которую он привык видеть уставшей, привычно строгой — лежала рядом с мужчиной. С тем самым мужчиной. Тренер Сонджэ. Хёнгиль. Его руки были на ней, слишком близко, слишком настойчиво. Она смотрела на него... так, как Сонджэ никогда не видел. И её лицо, и его движения — всё это было неправильно.

В груди у мальчика кольнуло. Как будто сердце резко стало колючим, как кусок льда, пронзивший изнутри. Он не понимал, что именно происходит, но понимал главное: это грязно. Это предательство. Это не должно быть так.

Вещь, которую с того момента он стал ненавидеть—предательство. Пусть это нельзя так и назвать, но он знал.

Это случилось сразу после того, как его отец умер. Не странно ли?

Он сделал полшага назад, и половица жалобно скрипнула. Голоса внутри смолкли. Тень шевельнулась. Хёнгиль повернул голову к двери. На миг их глаза встретились.

Сонджэ застыл.

Взгляд взрослого — тяжелый, уверенный, почти хищный. Взгляд ребёнка — испуганный, полный немого вопроса: «Почему?..»

Ему захотелось кричать, убежать, но ноги не слушались. В этот момент мать торопливо натянула одеяло, отводя глаза, а Хёнгиль медленно усмехнулся. Тонкая, едкая усмешка, которая будто прошила Сонджэ насквозь.

Мальчик развернулся и побежал, едва не падая, спотыкаясь о собственные ноги. Он зажал уши руками, но всё равно слышал то, что не хотел слышать. Звуки, которые будут потом возвращаться к нему годами.

—Черт. Я же просил его пойти к чертям, почему я снова это вспоминаю? ,— на улице он бормотал, ударяя свою голову.

И снова, даже если он пытался не думать, флэшбеки только и лезли в голову... Щелк, и новые воспоминания.

"— Ты слабак, — голос Пэк Хёнгиля хлестнул сильнее любого удара. — Снова!

Удар. По корпусу. По плечу. Воздух вылетел из лёгких. В глазах помутнело. Сонджэ уже не чувствовал, где боль, а где его собственное тело.

Он всхлипнул — не вслух, а внутри. Знал: плакать нельзя. Это ещё хуже.

— Смотри на меня, — голос тренера вдруг стал мягче. Слишком мягким, как липкая патока, что застревает в горле. Он опустился ниже, взял мальчишку за подбородок, заставив поднять глаза. В его взгляде было что-то чужое, холодное, но с улыбкой, от которой становилось только страшнее.

— Видишь? — пальцы скользнули по лицу, будто проверяя, из чего он сделан. — Ты должен быть сильным. Только мой мальчик выдержит.

Сонджэ не понимал этих слов, но внутри всё сжималось. Хотелось вырваться, закричать, убежать. Но ноги не слушались.

Пахло потом, металлом и чем-то ещё — тяжёлым, взрослым, непонятным. Руки тренера то толкали его в стену, то вдруг задерживались слишком близко, слишком долго. Голос, который минуту назад обрушивал удары, теперь звучал тихо, почти ласково.

И это было хуже боли. Гораздо хуже.

Сонджэ зажмурился, вцепился ногтями в ладони так сильно, что кожа чуть не прорвалась. В голове стучало одно:«Это неправильно. Это нельзя. Почему он это делает...Почему я...»

И тогда он понял, что удары легче терпеть, чем эту мягкость."

Сонджэ резко открыл глаза. Холодный воздух ночи ударил в лицо, как пощёчина. Он стоял у выхода из компьютерного клуба, спина влажная от пота, пальцы дрожат. В груди жгло, будто флэшбек сам врезался в него.

Он глубоко вдохнул, но лёгкие будто не слушались. Воздух был сырой, пах улицей, дымом от сигарет, но всё равно казался чище, чем то, что оставил за собой в памяти.

Он пошёл по улице — не разбирая дороги, просто уходя от экрана, от воспоминаний, от того взгляда. Но чем дальше шагал, тем отчётливее понимал: прошлое снова догнало.

Он очнулся от гудков. Мир будто сдвинулся — яркие огни фар били прямо в глаза, крики водителей смешивались в один сплошной вой. Сигналы резали уши, кто-то выругался из окна, кто-то резко свернул, чтобы не снести его.

Сонджэ стоял посреди дороги. Машины проносились мимо, слишком близко. Колёса скрипели по асфальту, запах горелой резины бил в нос. Он понял: поздно. Эта — следующая. Свет фар вырезал его из темноты, машина неслась прямо на него. Тело не слушалось, он замер, будто ноги вросли в асфальт.

Вот и всё.

Но в тот миг, когда свет заполнил всё поле зрения, кто-то резко рванул его назад. Сильная рука вцепилась в его куртку, дёрнула в сторону. Машина пронеслась мимо, оставив за собой визг тормозов и запах горячего металла.

Он оказался в чьих-то руках. В её руках.

Сонджэ моргнул, пытаясь сфокусироваться. Перед ним — Суа. Лицо спокойное. Слишком спокойное для того, что только что произошло. Ни паники, ни дрожи. Будто вытащить его с края — было чем-то обыденным.

Она всё ещё держала его. Пальцы сжали его руку крепко, без лишних слов, без пафоса. Просто — повела за собой, уводя с дороги. Машины продолжали сигналить позади, но они уже были вне огней.

— Слишком рано собрался умирать, — спокойно сказала она, и это прозвучало так буднично, что кольнуло сильнее, чем крики и гудки.

Сонджэ резко выдернул руку, словно её прикосновение жгло.

— Тебе делать нечего, как я вижу? Зачем ты вообще это сделала? — голос его сорвался на раздражение, слишком резкое, чтобы скрыть дрожь.

Суа чуть склонила голову, губы тронула едва заметная усмешка:

— Убивать тебя собираюсь я, а не какой-то случайный водитель. Слишком ревную свою жертву.

— Свихнулась? — процедил он, бросив на неё тяжёлый взгляд.

Он развернулся и пошёл прочь. Несколько шагов — и он услышал её голос в спину.

— Эй! Да ты, блять, хоть поблагодари, что я тебя спасла!

Сонджэ не остановился. Только сильнее сжал кулаки в карманах, будто этим мог задавить всё, что разрывалось внутри. Но потом одумался... она ведь, тоже пережила весь этот ужас. Казалось, он хотел узнать побольше о ее прошлом. Но конечно не спросит, ведь сказать про это—сложно.

Он остановился так резко, что это звучало, как команда — шагнул, развернулся и пошёл к ней короткими, резкими шагами. Внутри у неё сразу вонзилась мысль: «Эй, это выглядит опасно... куда он тащит?» — но голос тела уже не слушал головы.

Он оказался рядом. Голос вышел тихо — ровно настолько, чтобы было слышно только им двоим:

— Спасибо.

Она фыркнула. — Что? Повтори, что ты сказал? — подтрунивала, выставляя на показ привычную маску.

Он молча снова сказал, медленнее, как будто выжимая каждое слово:

— Я сказал «спасибо». Но это было лишь для того, чтобы увидеть, как ты попробуешь меня убить.

В её животе что-то щёлкнуло — не издёвка и не страх, а искреннее — тёплое, короткое — усмешка прорвалась сама собой, неожиданно правдивая.

— Ага. Ты даже не заметишь, как умрёшь, — ответила она ровно, не отводя взгляда.

Он приблизился ещё на шаг, так что между ними остался пол-дыха. Глаза его были ровные, почти пустые, но голос — тихий, со странной, холодной любопытностью:

— Мне интересно, как... — и, не меняя интонации: — Кстати, твой тренер — он мой тоже. Ты это знала?

Эта фраза отрезала ей улыбку. Сначала — недоумение, затем что-то тёмное, как тень, поползло по лицу.

— Чего? — голос Суа изменился: от язвительности не осталось и следа. Становилось холодно.

Он не пожелал унизить её, слова сорвались сами. — Жаль, что ты увидела меня таким — уязвимым, на краю. Я хотел понять, что сделает уязвимой тебя.

Она смотрела на него; в её взгляде мелькнула панорама того, что было здесь недавно: растерзанная тишина заброшки, запах сырости, следы, которые не отмыть. Губы сжались.

— Ты совсем отупел? — она не кричала, но слова резали. — Ты сам себя обнажаешь. Если он твой тренер — разве не дрожит что-нибудь в тебе при одном его имени?

Между ними висела пауза — ледяная и хрупкая. Он не ответил: вместо этого схватил её за запястье и повёл. Она не вырывалась — не потому что не хотела, а потому что ноги были тяжёлыми, как свинцовые гири.

Заброшенное убежище встретило их тем же запахом — пылью, старым диваном, отслоившейся краской. Стены помнили шаги и крики. Суа вгляделась в знакомые углы; где-то внутри всё закралось — и глаза снова наполнились.

— Разве не тут ты лежала полумёртвая? — его вопрос прозвучал ровно, почти машинально. — Разве не тут я тебя сп...

— Закрой рот, — рявкнула она, и голос вдруг сорвался. В горле застрял ком, губы дрожали. Она отвернулась, будто хотела спрятать лицо от чужого взора.

Он застыл. Эти слова — не для того, чтобы задеть; они сыпались само собой, как щебень с обрыва. Он не понимал, откуда вырвалась та фраза, и теперь сам хотел съесть её.

— Суа... — начал он, но у него не было готовых фраз. Только грубая, неловкая правда: — Мне... — он задыхался, не зная, как сказать по-другому. — Мне жаль. Я не умею извиняться красиво. Я...не знаю, как это делать. Чёрт, это так утомительно, я просто... жалею. Прости.

Она не отвечала. Сначала тихие всхлипы, затем они превратились в рыдания, которые она пыталась сдержать всем телом — тщетно. Она никогда не давала слёз на виду у других, но сейчас не могла. Это не была слабость — это был выпуск пара, вековое напряжение, которое рвало её изнутри.

Он почувствовал, как внутри всё каменеет: что делать — не знал. В детстве это была реакция, которой его никто не научил: на слёзы обычно либо накладывали наказание, либо отмахивались. Объятия? Он не умел. Но стоять и смотреть, как она ревет — тоже нельзя было.

Он сделал глупую, робкую попытку: шагнул, положил руки на её плечи, как будто собирался обнять. Она резко отстранилась, вырываясь — рефлекс от многих лет выживания. В её глазах мелькнула вина за слабость и новый сорванный страх.

Он отступил, горько усмехнулся, потом медленно подошёл снова, уже осторожнее. На этот раз опустил ладони к её лицу, как к хрупкому фарфору, и без слов начал стирать слёзы. Пальцы были неловкими, но тёплыми. Он видел каждую мельчайшую морщинку боли и каждую уставшую черточку на её лице.

— Я реально пытаюсь... — пробормотал он, почти к себе. — Извини. Я не знаю, как иначе.

Она смотрела на него. В её взгляде не было торжества и не было простого прощения — было что-то нейтральное и тёплое одновременно, как знак, что этот человек, хоть и враг, хоть и стальной, сейчас сделал то единственное, что мог: остался рядом. И вдруг, без слов, она обвила его руками. Объятие было крепким, не по-детски горячим — словно пыталась засунуть в него всю ту усталую частичку себя, что больше не хотела быть одна.

Он застыл в замешательстве: куда деть руки, как отвечать на такое? Решил не думать и просто положил их на её спину — неловко, впервые — и ответил ей тем же, как мог. Объятие было корявым, но настоящее. Дыхание их выровнялось. Ветер в развороченных окнах свистнул, и в этой странной тишине они стояли долго, пока слёзы не иссякли и не оставили после себя только пресную усталость.

Когда она отстраниться, глаза её были красны, но лицо — как будто прочищенное. Он отступил на шаг, и в его теле остался тот странный, тёплый звук — не прощение и не примирение, а только маленькая искра того, что их двое теперь знали одно и то же: здесь у каждого есть рана, и эту рану теперь видел кто-то другой.

Они разошлись молча. Но молчание уже не было угрозой — оно стало обещанием: никто из них не собирался больше скрывать правды.

***Вот так вот...тт: s6sh1l