X

Спустя некоторое время по тёмным закоулкам Токио, где тени прятали больше секретов, чем свет мог раскрыть, прокатилась леденящая волна новостей. Слухи, словно ядовитый туман, просачивались сквозь переулки, заставляя даже самых бесстрашных сжиматься от недоброго предчувствия. Тосва узнала о кровавой войне между группировками Рокухара Тандай и Брахман.

Весть ударила, как раскат грома в безлунную ночь — внезапно, оглушительно, безжалостно. В воздухе мгновенно сгустилось напряжение, будто сама атмосфера пропиталась электричеством грядущей бури. Дыхание города замерло, а затем участилось, как у зверя перед прыжком.

Майки, глава Токийской Свастики, стоял в центре комнаты, и его силуэт, очерченный тусклым светом лампы, казался высеченным из чёрного камня. Его глаза — холодные, пронзительные, словно два осколка льда — медленно скользнули по лицам соратников. В каждом взгляде он читал вопросы, страх, решимость. Всё это сливалось в единый поток энергии, который он должен был направить.

— Собирать всех. В храме Мусаши. Немедленно, — его голос, низкий и властный, прорезал тишину, не оставляя места для возражений или сомнений. Каждое слово звучало как удар молота по наковальне, высекая искры решимости в сердцах присутствующих.

Члены банды разлетелись, словно стая встревоженных птиц. Мотоциклы рвали тишину рёвом двигателей, колёса высекали искры из асфальта, а ветер свистел в ушах, будто предупреждая: «Скоро всё изменится». Улицы Токио, обычно шумные и суетные, теперь казались вымершими — лишь тени проносились мимо, спеша к месту сбора.

Храм Мусаши, древнее святилище, затерянное среди современных зданий, стоял как молчаливый свидетель веков. Его крыши, покрытые мхом и временем, тянулись к небу, а деревянные стены хранили память о бесчисленных молитвах и тайных встречах. Здесь, в сумрачных залах, где пахло ладаном и старым деревом, всегда можно было найти укрытие и тишину для важных решений. Теперь же храм готовился стать ареной для объявления войны.

Когда первые лучи рассвета пробились сквозь витражи, зал уже был полон. Члены Тосвы стояли плечом к плечу, их лица были серьёзны, а взгляды — твёрды. Воздух дрожал от напряжения, от едва сдерживаемой энергии, готовой вырваться наружу.

Майки поднялся на возвышение. Его фигура, освещённая утренним светом, казалась почти неземной. Он окинул взглядом своих людей — не просто банду, а семью, которую он поклялся защищать.

— Вы уже знаете, что происходит, — его голос звучал тихо, но каждое слово разносилось по залу, как звон колокола. — «Рокухара Тандай» рвут город на части. Они думают, что могут сеять хаос и оставаться безнаказанными? Ошибаются.

Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла собравшихся, словно знамя грядущей битвы.

— Этот город — наш дом. Эти улицы — наша территория. И мы не позволим никому превращать их в поле боя без нашего разрешения.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием бойцов. Затем кто‑то — молодой парень с шрамом на щеке — сжал кулак и выкрикнул:

— Мы с тобой, Майки!

Его крик подхватили остальные. Крики сливались в единый рёв, который эхом отражался от древних стен храма.

Майки поднял руку, призывая к тишине. Когда голоса стихли, он продолжил:

— Сегодня мы объявляем: Токийская Свастика вступает в войну. Мы не будем ждать, пока они придут к нам. Мы пойдём к ним.

Его глаза сверкнули, и в этом блеске читалась не только ярость, но и холодная, расчётливая решимость.

— Рокухара Тандай перешла все границы. Они убили невинных, они бросили вызов нашему порядку. И теперь они ответят за это.

Он опустил руку, и в тот же миг зал взорвался криками. Бойцы стучали кулаками по груди, выкрикивали имена погибших товарищей, их глаза горели огнём мести.

— Но мы не одни, — продолжил Майки, и его голос стал тише, почти шёпотом, который, однако, заставил всех прислушаться. — Брахман и Бонтен станут нашими союзниками в этой битве. Вместе мы сметём Рокухара Тандай с лица Токио!

Собрание закончилось, но энергия не угасла. Бойцы разбрелись по храму, проверяя ножи, перевязывая раны, обмениваясь последними словами с теми, кого могли не увидеть снова. В углу двое парней ожесточённо спорили, размахивая ножами, — они репетировали приёмы, которые могли спасти им жизнь уже сегодня.

Майки остался один. Он подошёл к алтарю, опустил голову и прошептал что‑то, что никто не мог услышать. Возможно, молитву. Возможно, клятву. Затем он резко развернулся и вышел на крыльцо храма.

Перед ним раскинулся Токио — город, который он любил и который теперь нуждался в защите. Солнце поднималось над крышами, окрашивая улицы в алые тона, словно предвещая кровь, которая скоро прольётся.

Майки сжал кулаки. Его взгляд устремился вдаль, туда, где уже слышался рёв мотоциклов и крики — первые признаки начавшейся битвы.

— Пусть начнётся война, — прошептал он. — Мы готовы.

Тем временем на другом конце города «Бонтен» вела ожесточённую оборону. Их территория, словно осаждённая крепость, содрогалась от непрерывных нападений враждебных банд. Улицы то и дело оглашались рёвом мотоциклов, звоном разбитого стекла и яростными криками сражающихся. Запах гари и крови смешивался с пылью, поднимавшейся от разрушенных витрин и развороченного асфальта.

Санзу, Ханма, Коконой и глава Ичиро держали фронт, окружённые почти четырьмя сотнями бойцов — числом, которое неумолимо росло с каждым часом.

На перекрёстке у старого универмага разгорелась особенно жестокая схватка. Санзу, его лицо искажено холодной яростью, отбивался от троих нападавших одновременно. Его движения были быстры и точны — кулак в челюсть, резкий удар ногой в колено, блок, уклон, и вот уже один из противников валится на асфальт с разбитым носом.

— Слабаки! — выкрикнул он, отбрасывая очередного нападавшего в витрину. Стекло взорвалось каскадом осколков, сверкавших в лучах закатного солнца.

Рядом Ханма, словно неудержимая стихия, крушил врагов массивной металлической трубой. Каждый его удар сопровождался глухим стуком и криками боли. Он смеялся — безумным, леденящим смехом, от которого у менее стойких мурашки шли по коже.

— Это вам за наших ребят! — ревел он, обрушивая трубу на капот чужого мотоцикла, превращая его в груду искорёженного металла.

Коконой, более расчётливый и хладнокровный, руководил обороной с крыши соседнего здания. Его глаза, острые как лезвия, сканировали поле боя, подмечая каждую деталь. Он выкрикивал приказы в рацию, направляя резервы туда, где линия обороны начинала проседать.

— Третий отряд — на помощь левому флангу! Пятый — прикройте отход! — его голос звучал твёрдо, без тени сомнения.

Ичиро, стоя в самом центре хаоса, наблюдал. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах пылал огонь неистовой решимости. Он не вступал в бой напрямую — не потому, что боялся, а потому, что его роль была иной. Он был стратегом, сердцем «Бонтен», и сейчас его разум работал как машина, просчитывая каждый ход, каждую возможную угрозу.

В разгар битвы к Ичиро пробился запыхавшийся боец. Его одежда была в крови, а в глазах читался ужас.

— Глава... — он с трудом перевёл дыхание. — Охота на девушек... она закончилась.

Ичиро замер. Его взгляд стал острым, как лезвие.

— Что значит «закончилась»? — его голос прозвучал тише, но от этого стал ещё опаснее.

— Они... они больше не охотятся. Но... - боец не смог закончить фразу.

Ичиро закрыл глаза на мгновение, затем резко выдохнул.

— Понял. Передай всем: удвоить бдительность. Это может быть ловушкой.

Боец кивнул и растворился в хаосе битвы. Ичиро сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. В его голове пронеслись образы погибших товарищей, их смех, их мечты, их жизни, оборванные так жестоко.

Весть о прекращении охоты на девушек достигла Майки спустя несколько часов. Он стоял на крыше здания, наблюдая за тем, как внизу кипит битва, когда к нему подбежал запыхавшийся посыльный.

— Майки... Охота закончилась... — начал он, но Майки уже всё понял по его лицу.

Его тело словно окаменело. Лицо исказилось от ярости, а кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки. В глазах вспыхнул неистовый огонь мести, такой яркий, что казалось, он мог сжечь всё вокруг.

— Они заплатят, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и его голос, тихий и ледяной, прорезал шум битвы, заставляя окружающих замолчать. — Каждый, кто причастен к этому, будет страдать.

Он резко развернулся и прыгнул с крыши, приземлившись среди сражающихся. Его появление вызвало волну воодушевления среди бойцов «Токийской Свастики».

Спустя время после битвы

Внутри штаба «Бонтен» царила гнетущая атмосфера. Тяжёлый воздух будто пропитался предчувствием беды — даже приглушённый гул уличных боёв, доносившийся сквозь толстые стены, не мог разорвать эту давящую тишину. В углу мерцал экран монитора, транслирующий хаотичные кадры с камер наблюдения: размытые силуэты, вспышки, мечущиеся тени — всё это лишь подчёркивало тревожное ожидание.

Резкий стук двери заставил всех вздрогнуть. В кабинет Ичиро стремительно вошёл Коконой. Его обычно спокойное, собранное лицо сейчас было искажено болью, а в глазах читалась невысказанная горечь. В руках он сжимал лист бумаги так крепко, что пальцы побелели, а края документа смялись под натиском его хватки, словно тот жёг ему пальцы раскалённым железом.

— Глава... — голос Коконой дрогнул, сорвался на полуслове. Он сделал шаг вперёд, будто преодолевая невидимую преграду. — У нас потери. Ямагиши, Макото, Масару, Такуя...

Каждое имя повисло в воздухе, как удар молота по наковальне. Кто‑то из присутствующих тихо выдохнул, другой сжал кулаки, третий опустил голову, не в силах смотреть на главу.

Ичиро сидел за массивным столом из тёмного дерева. Его лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня, но в глазах вспыхнули искры — не боли, а холодной, всепоглощающей ярости. Медленно, почти ритуально, он протянул руку и взял лист. Пальцы коснулись шершавой поверхности бумаги, и на мгновение замерли, прежде чем начать движение.

Его взгляд медленно скользил по именам, выписанным чёрными чернилами. Строчки сливались в одну сплошную линию, но каждое слово врезалось в сознание, как нож.

В комнате повисла мёртвая тишина. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать. Лишь отдалённый шум уличных боёв пробивался сквозь стены — глухие удары, крики, рёв моторов, — но здесь, в этом кабинете, время остановилось.

Затем Ичиро откинул голову назад и издал горький, леденящий смех:

— Ха‑ха... Они никак не остановятся...

Смех эхом отразился от стен, но в нём не было веселья. Это был звук, рождённый из глубины души, где боль и ярость переплелись в смертельный узел. Его плечи дрогнули, но спина осталась прямой — он не позволял себе согнуться под тяжестью утраты.

Коконой стоял неподвижно, глядя на главу. В его глазах читалось что‑то большее, чем просто скорбь — это было осознание: война перешла черту, за которой нет возврата. Он хотел сказать что‑то ещё, но слова застряли в горле. Вместо этого он молча развернулся и вышел, оставив Ичиро наедине с бурей в его душе.

Когда дверь захлопнулась, Ичиро опустил лист на стол. Его пальцы дрожали, но он сжал их в кулаки, заставляя себя успокоиться. Взгляд упал на фотографию в рамке — старая, выцветшая, где он, Ямагиши и остальные смеются, сидя за столом парты. Тогда мир казался проще, а дружба — нерушимой.

Он резко встал, стул с грохотом опрокинулся назад. Шагнул к окну, сжимая подоконник так сильно, что дерево затрещало под натиском его пальцев. За стеклом кипела битва — огни, дым, силуэты сражающихся. Город, который он поклялся защищать, превращался в поле боя.

— Не прощу, — прошептал он, и его голос, тихий, но стальной, разрезал тишину. — тех, кто убил моих близких...

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, пытаясь унять бурю внутри. Но ярость не утихала — она лишь набирала силу, как волна, готовая обрушиться на врагов.

Ичиро развернулся, его взгляд упал на карту города, разложенную на столе. Красные метки обозначали точки столкновений, синие — позиции «Бонтен». Он провёл пальцем по одной из линий, затем резко ударил кулаком по столу.

— Мы не будем ждать, — его голос звучал твёрдо, без тени сомнения. — Мы пойдём к ним. Сегодня. Сейчас.

Он поднял трубку телефона, набрал номер. В трубке раздался короткий гудок, затем голос на том конце провода.

— Готовьте людей. Все, кто может драться, — на передовую. Мы атакуем.

Бросив трубку, он направился к двери. На пороге остановился, обернулся, глядя на лист с именами погибших.

— Я не подведу вас, — прошептал он. — Обещаю.

Ичиро последовал за ним. Его шаги были твёрдыми, уверенными. В груди пульсировала одна мысль: «Они заплатят. Любой ценой».

***

Новость обрушилась на Доракена, словно удар кувалды, от которого земля ушла из‑под ног. Воздух будто сгустился, став тяжёлым и колючим, каждый вдох обжига́л горло. Инуи стоял перед ним — обычно собранный, хладнокровный, — а сейчас едва сдерживал дрожь в голосе, словно слова рвали ему глотку.

— Казутора... Ямагиши... Макото... Масару... Такуя... Все мертвы, — прошептал он, и последнее имя сорвалось с губ почти беззвучно.

Доракен побледнел так резко, что его лицо стало одним целым с серым бетонным полом подвала, где они стояли. Эти имена — не просто список погибших. Это были не просто «соучастники», не просто «ребята из банды». Это были друзья Такемичи. Близкие, бесценные люди.

В его глазах вспыхнула ярость — яркая, слепящая, как электросварка. Кулак сам сжался, вены на руке вздулись, а в висках застучало: «Уничтожить. Разорвать. Стереть с лица земли тех, кто это сделал». Но пламя гнева тут же погасло, захлёстнутое ледяной волной трезвого расчёта. Он резко схватил Инуи за воротник, рванул к себе так, что пуговицы затрещали.

— Никому. Ни Майки, ни остальным. Ни единой душе, — его голос звучал как скрежет металла по стеклу, режущий, беспощадный. — Если Майки узнает... всё пойдёт прахом. Он ринется мстить, сломя голову, не глядя на потери, не слушая никого. Мы потеряем последний шанс хоть как‑то удержать порядок. Последнюю нить, за которую можно уцепиться.

Инуи кивнул, сглотнув ком в горле. В его взгляде читалась боль — глубокая, ноющая, как незаживающая рана. Он понимал: Доракен прав. Майки, узнав о гибели друзей, превратится в неуправляемую стихию. Его ярость сметёт всё на пути — и врагов, и союзников, и саму возможность выстроить стратегию. Но от этой правоты не становилось легче.

Война вспыхнула, как сухой порох от искры — мгновенно, яростно, неудержимо. Три гиганта столкнулись в смертельной схватке, и Токио, некогда гордый и шумный мегаполис, превратился в арену кровавого противостояния.

Рокухара Тандай — 2 309 бойцов. Их наступление напоминало стальную лавину, неумолимо сметающую всё на своём пути. Они двигались плотными рядами, их глаза горели холодной решимостью, а кулаки сжимали оружие с такой силой, что побелели костяшки. Каждый шаг сопровождался грохотом ботинок по асфальту, каждый взмах — криками ярости.

Брахман — 268 воинов. В отличие от «Рокухары», они не стремились к показухе. Их сила заключалась в хладнокровии и расчётливости. Они действовали как единый механизм: точные удары, слаженные манёвры, ни одного лишнего движения. Их молчание было страшнее любых угроз — оно говорило о том, что они пришли не сражаться, а побеждать.

Токийская Свастика — 311 бойцов, горящих праведным гневом. Они не просто защищали территорию — они мстили за погибших друзей, за поруганную честь, за сломанные судьбы. Их крики разрывали воздух, их глаза пылали огнём, а сердца бились в унисон с ритмом битвы.

Улицы Токио превратились в поле боя. Рёв мотоциклов разрывал тишину, звон битого стекла эхом разносился между высоток, крики боли и ярости сливались в единый, оглушительный хор. Город стонал под тяжестью насилия — его вены‑дороги были перерезаны баррикадами, его лёгкие‑парки завалены обломками, его сердце‑центр билось в агонии.

Асфальт покрылся кровавыми пятнами, витрины магазинов превратились в острые осколки, а воздух пропитался запахом гари, пота и железа. Здесь не было места милосердию — только сила, только воля, только желание выжить.

В самом эпицентре хаоса оказался Доракен. Он сражался с отчаянием загнанного зверя — его кулаки летали, ломая челюсти и рёбра, его ноги вбивали противников в землю. Но враги сжимали кольцо, их число росло, а силы Доракена постепенно иссякали.

И тогда между ним и смертью встал Инуи. Его фигура, обычно незаметная, сейчас казалась гигантской — он прикрывал Доракена, отбиваясь от нападавших с неистовой яростью.

— Держись за мной! — крикнул он, отражая удар металлической трубой.

Доракен кивнул, его дыхание сбивалось, но он знал: пока Инуи рядом, у него есть шанс.

Но в этот момент — резкий хлопок. Звук, который Доракен ненавидел больше всего: выстрел.

Пуля пронзила грудь Инуи, пробив чёрную куртку и оставив алое пятно, быстро расползающееся по ткани. Его тело содрогнулось, глаза расширились от шока, а труба с грохотом упала на асфальт.

Он рухнул на руки Доракена, его пальцы слабо сжали рукав товарища.

— Я и не подозревал... Что это он... — прошептал он, его голос звучал как далёкий эхо, словно доносился из другого мира.

— Инуи?! — голос Доракена дрогнул, его руки затряслись. Он тряс товарища, пытаясь вернуть его к жизни, но тело уже обмякло, взгляд затуманился. — Нет! Нет, чёрт возьми!

Доракен поднял голову. В его глазах бушевала буря — смесь ярости, боли и отчаяния. Его разум взорвался от осознания: ещё один друг погиб. Ещё одна жизнь, которую он не смог защитить.

Он вскочил, его кулак с рёвом врезался в ближайший столб. Бетон треснул, осколки полетели в стороны, а его костяшки покрылись кровью. Но он не чувствовал боли — только огонь, пожирающий изнутри.

— Эй, эй! Какого чёрта?! — его крик разорвал шум битвы, заставляя некоторых бойцов обернуться. — Это вообще не мужская разборка! Стрелять в спину — это не честь! Это трусость!

Его голос эхом разнёсся над полем боя, но никто не ответил. Лишь далёкие крики, рёв мотоциклов и звон металла сопровождали его слова. Враги продолжали наступать, их фигуры мелькали в дыму, а Доракен стоял, сжимая кулаки, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания.

В другом конце города, где узкие переулки сплетались в лабиринт из бетона и стекла, разворачивалась своя драма — жестокая, личная, пропитанная кровью и болью.

Нахоя Кавата, известный как Улыбашка, сражался с братьями Хайтани. Обычно его лицо озаряла беспечная, чуть насмешливая улыбка, но сейчас оно было искажено сосредоточенностью. Капли пота стекали по вискам, смешиваясь с пылью и мелкими брызгами крови. Его движения оставались быстрыми, точными, почти танцевальными — каждый шаг, каждый взмах руки были выверены годами тренировок.

Но война не щадит даже мастеров. Один неверный шаг — крохотная оплошность, вызванная усталостью или секундным отвлечением, — и клинок вошёл в его грудь. Звук был отвратительным: влажный хруст рвущихся тканей, короткий выдох, оборвавшийся на полузвуке.

Нахоя замер. Его глаза широко раскрылись, а улыбка — та самая, знаменитая улыбка — дрогнула и погасла. Он медленно опустил взгляд на рукоять ножа, торчащую из груди. Пальцы судорожно сжались, пытаясь ухватиться за что‑то, но нашли лишь пустоту.

Соя Кавата, Злюка, видел всё. Сначала — шок. Его тело словно окаменело, время замедлилось до тягучей, вязкой массы. Он видел, как брат падает, как кровь растекается по асфальту, как жизнь уходит из знакомых глаз.

Затем — слёзы. Они хлынули потоком, катились по щекам, смешиваясь с потом и кровью, оставляя солёные дорожки на грязном лице. Он не замечал их, не пытался стереть — они просто были, как немой крик души.

Но вскоре слёзы сменились огнём. Его глаза вспыхнули алым, зрачки расширились, поглощая радужку. Мышцы напряглись так, что вены вздулись на шее и руках, а аура вокруг него стала почти осязаемой — словно воздух сгустился, заряженный неистовой энергией.

— Плачущий синий огр... — прошептал Нахоя, его голос звучал всё тише, но слова отчётливо донеслись до Сои. — В этом состоянии он в сто раз сильнее меня...

И это было правдой.

Соя рванулся вперёд. Его движения перестали быть человеческими — они стали движениями зверя, пробудившегося от долгого сна. Каждый шаг сотрясал землю, каждый удар нёс в себе разрушительную мощь.

Братья Хайтани, опытные бойцы, привыкшие к смертельным схваткам, не успели даже отреагировать. Первый удар Сои пришёлся в челюсть старшему Хайтани — хруст костей, глухой стон, и тело рухнуло на асфальт, подняв облако пыли. Второй брат попытался увернуться, но Соя схватил его за плечо, рванул к себе и обрушил кулак в солнечное сплетение. Тот согнулся, захлебнувшись воздухом, а следующий удар отправил его в беспамятство.

Его кулаки мелькали с нечеловеческой скоростью, каждый удар сопровождался глухим стуком и криками боли. Он не чувствовал усталости, не замечал порезов на руках — только ярость, только жажду разорвать всех, кто стоял на пути.

Канджи Мочизуки, наблюдавший за схваткой издалека, понял: это не обычный бой. Он бросился вперёд, пытаясь перехватить Сою, но опоздал. Злюка уже развернулся к нему, его глаза пылали безумием.

Канджи попытался контратаковать — его кулак рванулся вперёд, целясь в висок Сои. Но тот лишь усмехнулся — улыбка вышла жуткой, почти звериной. Он легко уклонился, схватил противника за запястье, резко выкрутил руку и швырнул Канджи через плечо. Тот ударился о стену, сполз вниз, пытаясь подняться, но Соя уже был рядом. Один удар — и Канджи рухнул, его глаза закатились, а тело обмякло.

Соя замер, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, капли крови и пота падали на асфальт. Он обернулся к Нахое, который всё ещё лежал там, где упал.

— Брат... — прошептал Соя, и в этом шёпоте смешались боль, ярость и безумие.

Он шагнул к Нахое, опустился на колени, осторожно приподнял его голову. Глаза старшего брата были полузакрыты, дыхание — едва заметное.

— Я сделаю это за нас обоих, — прохрипел Соя, сжимая кулаки. — Я разорву их всех.

Его взгляд снова вспыхнул алым. Он поднялся, его фигура выпрямилась, а аура стала ещё плотнее, почти осязаемой.

Но победа была недолгой — словно миг яркого света, тут же поглощённый кромешной тьмой.

Резкий, сухой выстрел разорвал грохот битвы. Звук ударил по нервам, заставив на миг замереть даже самых ожесточённых бойцов вокруг. Эхо выстрела метнулось между высоток, отразилось от бетонных стен и растворилось в хаосе сражения.

Соя пошатнулся. Его тело дёрнулось, будто наткнулось на невидимую стену. В плече вспыхнула жгучая боль — пуля вошла глубоко, разорвав мышцы и оставив после себя огненный след. Горячая кровь хлынула из раны, пропитала ткань, потекла по руке, капая на асфальт густыми алыми каплями.

Он медленно опустил взгляд. Кровь уже сочилась сквозь ткань, растекалась по предплечью, собираясь в лужицу у ног. Но вместо того чтобы ослабить его, боль лишь разожгла ярость — словно подбросила сухих веток в пылающий внутри костёр. Каждый нерв вспыхнул, каждый мускул напрягся, а в груди разгорелся неистовый огонь.

Соя обернулся. Перед ним стоял Терано Саус. Его лицо искажала ухмылка — холодная, почти безразличная, как у человека, наблюдающего за насекомым. Глаза блестели острым, расчётливым светом, в них не было ни тени сомнения, ни капли сочувствия. Он держал пистолет небрежно, опустив руку, но в каждом движении читалась уверенность хищника, загнавшего жертву в угол.

— Ты мешаешь, — холодно произнёс он. Его голос звучал ровно, без тени эмоций, словно он обсуждал погоду, а не собирался лишить человека жизни. — Умри.

Соя рассмеялся. Это был не обычный смех — хриплый, прерывистый, смешанный с болью и безумием. Его плечи содрогались, а из горла вырывались звуки, похожие на рыдания. Кровь стекала по его руке, но в его глазах горел неистовый огонь, ярче, чем когда‑либо.

— Умирать? — его голос дрожал от смеха и боли, но в нём звучала непокорная, дикая сила. — Ты думаешь, это остановит меня?

Он рванулся вперёд, несмотря на рану. Его кулак, тяжёлый и стремительный, устремился к лицу Терано. В этом ударе была вся его ярость, вся боль, вся ненависть — всё, что накопилось за эти дни, недели, годы.

Но Терано успел увернуться — движение было плавным, почти ленивым, как у кошки, играющей с добычей. Он отступил на шаг, и кулак Сои лишь рассек воздух.

Он бросился вперёд, его движения стали быстрее, почти неразличимыми. Соя попытался блокировать удар, но опоздал — кулак Терано врезался в его солнечное сплетение. Воздух вырвался из лёгких, боль пронзила тело, и Соя рухнул на колени.

Мир перед глазами потемнел, а в ушах зазвенело. Он чувствовал, как кровь пульсирует в ране, как каждая мышца кричит от усталости, но даже тогда он не сдался. Его пальцы впились в асфальт, он попытался подняться, его глаза всё ещё горели огнём.

— Ты... не победишь, — прохрипел он, с трудом поднимая голову. Его голос был тихим, но в нём звучало непокорство.

Терано замер над ним, его тень накрыла Сою, как саван. Он медленно поднял ногу, готовясь нанести последний удар.

— Уже победил, — ответил он тихо, но в этом голосе звучала окончательная, безжалостная правда.

Вокруг них кипела битва — крики, звон металла, рёв моторов. Но для Сои и Терано всё это уже не имело значения. Один стоял, торжествуя, другой лежал, истекая кровью, но не сломленный до конца.

Улицы Токио продолжали стонать. Их борьба стала частью города, частью его истории, частью его боли. И где‑то в глубине души Соя знал: это ещё не конец. Даже если он падёт, его ярость останется. Она будет жить в каждом ударе, в каждом крике, в каждом шаге тех, кто придёт после него.

Пока вокруг бушевала битва — рвались крики, звенела сталь, раздавались глухие удары тел о бетон, — на окраине поля боя появился Аккун. Его силуэт прорезался сквозь дым и пыль, словно призрак, вернувшийся из прошлого. Ветер трепал его потрёпанную одежду, на лице виднелись следы грязи и крови, но глаза горели неистовым огнём — огнём человека, который прошёл сквозь ад и не сломался.

Он замер на мгновение, будто принюхиваясь к воздуху, наполненному запахом крови, пороха и горелого металла. Каждый звук — каждый крик, каждый удар — отзывался в нём эхом пережитых кошмаров. Затем его глаза сузились — он узнал. Здесь был тот, кого он искал.

Аккун резко обернулся, всматриваясь в хаос. Его взгляд метался от одной схватки к другой: вот Доракен с рёвом крушит противников, вот Санзу скользит между телами, словно тень, вот Майки, его лицо искажено яростью, а кулаки бьют без остановки. Но Аккун искал не их. Его сердце билось в такт одному имени, одной надежде.

Наконец его взгляд зацепился за знакомый силуэт. Чифую. Тот отбивался от троих нападавших одновременно — его движения были быстры, точны, но в них читалась усталость, граничащая с отчаянием.

— Чифую... — прошептал Аккун, и в этом шёпоте смешались облегчение и тревога. Облегчение — потому что он нашёл его. Тревога — потому что Чифую был на волосок от гибели.

Чифую, отбиваясь от очередного нападающего, краем глаза уловил движение. Его сердце на миг замерло. Аккун. Живой. Не сгинувший в этом безумии. Время словно замедлилось: крики стихли, удары стали глуше, а в центре его мира остался только этот человек — его друг, друг его партнёра.

Он отшвырнул противника — кулак врезался в челюсть, раздался хруст, и тело рухнуло на асфальт. Чифую рванул навстречу Аккуну, его ноги скользили по мокрому от крови бетону, но он не замечал этого.

— Аккун! Ты... ты жив?! — голос Чифую дрогнул, но тут же окреп. Он схватил Аккуна за плечи, будто проверяя, не призрак ли это. — Где ты был всё это время?!

Аккун не ответил сразу. Его глаза скользнули дальше, за спину Чифую, где кипела битва, где каждый миг мог стать последним. В его взгляде мелькнула тень боли, но он быстро взял себя в руки.

— Неважно, — отрезал он, его голос звучал твёрдо, почти жёстко. — Там... Какучо.

Чифую обернулся. Среди вихря кулаков и ножей действительно выделялся знакомый силуэт. Какучо. Его движения были точны, почти бездушны — он отбивался от нападавших с холодной расчётливостью, его кулаки ломали кости, а ноги вбивали противников в землю. Но самое страшное — он делал это на стороне врагов.

— Он... с ними, — прошептал Чифую, и в его глазах вспыхнула ярость. Она разгоралась медленно, как тлеющие угли, а затем вспыхнула ярким пламенем. — Почему?!

Не раздумывая, Чифую рванул вперёд, рассекая хаос битвы, словно острый клинок. Ветер свистел в ушах, а в глазах стояла пелена ярости — но он видел только одну цель. Аккун, хоть и выглядел измождённым, последовал за ним, прикрывая спину друга. Его движения были замедленными от усталости, но в каждом шаге чувствовалась непоколебимая решимость.

Какучо заметил их приближение, но не дрогнул. Он стоял посреди бушующего ада, будто скала, о которую разбивались волны насилия. Его губы растянулись в горькой усмешке — не весёлой, не насмешливой, а полной горечи и усталости.

— Ну вот и вы, — произнёс он, опуская кулаки. Его голос звучал ровно, почти равнодушно, но в нём таилась скрытая боль. — Решили присоединиться к бойне?

— Эй! — голос Чифую прорвался сквозь шум, резкий и обвиняющий, как удар хлыста. Он остановился в нескольких шагах от Какучо, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Почему ты на стороне тирана? А если бы узнал Такемичи, что он будет делать?

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. На мгновение даже шум битвы затих, будто весь мир замер в ожидании ответа.

Какучо замер. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое — боль, вина, тень сомнения. Но лишь на миг. Затем маска безразличия вернулась, холоднее прежнего.

— Его нет уже два года. Он мёртв, — ответил он холодно, почти равнодушно. Его голос прозвучал как приговор, отрезая все надежды.

— Словно это тебя не заботит! — выкрикнул Чифую, и его голос дрогнул от ярости и боли. Он шагнул вперёд, его кулак сжался так сильно, что ногти впились в ладонь. — Ты просто сдался? Сдался, как последний трус!

Его слова ударили Какучо сильнее любого удара. Но тот не дрогнул — лишь глаза на мгновение потемнели, а затем снова стали ледяными.

— Я не сдался, — прошептал он. — Я просто принял реальность.

— Такемичи не умер! — внезапно вмешался Аккун. Его голос дрожал, но в нём звучала непоколебимая уверенность, как сталь, закалённая в огне. — Я уверен, он жив. Где‑то есть. Просто... просто он не может выйти.

Чифую на мгновение закрыл глаза. В его памяти вспыхнули слова, те самые, что когда‑то произнёс Такемичи. Они эхом отозвались в голове, будто он снова стоял рядом с ним, в тишине, нарушаемой лишь биением сердец:

«Чифую... Я на самом деле не понимаю, как смерть настолько изменит... как Эма, Доракена... Просто боюсь... Не хочу кого‑то вновь потерять, как Баджи, Эмма... И что произойдёт дальше, я не знаю...»

Эти слова, полные боли и страха, теперь казались пророческими. Чифую словно снова видел перед собой лицо Такемичи — его взгляд, в котором смешались решимость и тревога, его сжатые кулаки, его дрожащие губы. Воздух будто сгустился, наполнился воспоминаниями, которые рвались наружу, царапая душу.

Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль от впивающихся ногтей была ничтожна по сравнению с той, что разрывала его изнутри. Капли крови выступили на коже, но он не замечал их. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, а в груди разгоралось пламя — не ярость, нет... это было что‑то глубже, древнее, сильнее. Это была боль, смешанная с непоколебимой верой.

— Ты не понимаешь, Какучо, — его голос стал тише, но от этого звучал ещё страшнее. Он проникал в сознание, как ледяной клинок, оставляя после себя след из правды, которую невозможно отрицать. — Такемичи... он бы никогда не позволил этому случиться. Он боролся бы до конца. А ты... ты просто сдался.

Каждое слово звучало как приговор, как удар молота по наковальне. Чифую чувствовал, как внутри него что‑то ломается, но вместе с тем крепнет — словно из осколков прошлого рождается новая, ещё более твёрдая сталь.

Поле боя превратилось в хаотичный водоворот тел, криков и сверкающей стали. В самом эпицентре этой бури сошлись трое — Чифую, Какучё и Аккун. Их движения были резкими, почти судорожными, словно каждый удар нёс в себе не только физическую силу, но и груз невысказанных слов, накопившейся боли и отчаяния.

Асфальт под ногами покрылся трещинами, осколки стекла хрустели при каждом шаге, а воздух пропитался запахом крови, пота и раскалённого металла. Где‑то вдали грохотали взрывы, но для этой троицы существовал лишь круг в несколько метров — их личный ад, где решалась судьба не тел, а душ.

Чифую, отражая очередной выпад Какучё, выкрикнул сквозь стиснутые зубы:

— Уверен, он вернётся к нам! Он всё ещё дух «Свастонов»!

Его голос дрогнул, но не от усталости — от накала эмоций. В глазах блеснули слёзы, тут же смытые потом и пылью. Мышцы горели от напряжения, каждое движение отдавалось болью в избитых руках, но он не мог — не имел права — остановиться. Потому что за этими словами стояло всё: клятвы, данные под звёздами, смех на встрече, руки, протянутые в беде, глаза, полные веры.

Какучё на миг замер, его кулак так и не достиг цели. В этот момент между ними повисла тишина, нарушаемая лишь отдалённым грохотом битвы. Время словно замедлилось — капли пота, летящие в воздухе, рваное дыхание, взгляды, скрестившиеся как клинки.

В глазах Какучё что‑то дрогнуло. На мгновение маска холодного безразличия дала трещину, обнажив то, что он так долго прятал: боль, сомнение, тоску. Но он быстро взял себя в руки — его пальцы сжались в кулак, а губы искривились в горькой усмешке.

— Дух? — его голос звучал глухо, почти безжизненно. — Дух не может спасти живых.

Но мгновение слабости тут же оборвал Рёхей Хаяши, появившийся словно из ниоткуда. Его массивная фигура заслонила Аккуна, а в руках уже сверкнул металлический прут, отражая тусклый свет уличных фонарей.

— Отвали от него! — рявкнул он, обрушивая оружие на ближайшего противника.

Удар прозвучал как раскат грома — прут врезался в плечо нападавшего, раздался хруст, и тело отлетело в сторону, сбив с ног ещё двоих. Рёхей даже не дрогнул — его глаза горели неистовым огнём, а на лице играла та самая безумная ухмылка, которую все знали и боялись.

В этот момент горизонт потемнел от новой волны бойцов. Словно чёрная туча, надвигающаяся на город, Бонтен — около четырёхсот человек — выстроились в грозную линию, превратив поле боя в исполинскую арену, где решалась судьба Токио. Их ряды напоминали стальную стену: плотные, несокрушимые, готовые в любой момент обрушиться на противника лавиной.

Впереди, как остриё копья, шёл Ичиро. Его силуэт выделялся среди остальных — не столько размерами, сколько аурой холодной, расчётливой силы. Он двигался плавно, почти неторопливо, но в каждом шаге чувствовалась неумолимая мощь. Его взгляд, холодный и пронзительный, скользнул по полю боя — по окровавленным телам, по разбитой технике, по хаотичным схваткам, разбросанным по всему пространству. Затем его глаза устремились на ряды Рокухара Тандай, словно он уже мысленно просчитывал траектории ударов, слабые места, точки прорыва.

— Рокухара Тандай! — его голос, громкий и властный, прорвался сквозь шум, словно раскат грома. Он не кричал — он объявлял, и каждое слово звучало как приговор. — Мы, Бонтены, Брахманы и Токийские свастики, выступаем против вас за убийства наших соучастников!

Его слова эхом разнеслись над полем, отразились от стен зданий, проникли в уши каждого бойца. Они повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири, заставляя даже самых ожесточённых бойцов на миг замереть.

Бойцы Бонтен шагнули вперёд, закрывая собой ряды Брахмана и Тосвы. Их движение было синхронным, почти механическим — не толпа, а единый организм, действующий по воле своего лидера. Щиты поднялись, оружие блеснуло на тусклом свете, а в глазах каждого читалась решимость: они пришли не сражаться — они пришли побеждать.

В центре — Ичиро, его фигура была воплощением холодной ярости. Он не улыбался, не кричал, не демонстрировал эмоций — его сила заключалась в молчании, в том, как он держал себя, как смотрел, как судил.

Справа от него — Коко с отрядом. Его лицо было искажено гримасой, напоминающей улыбку хищника, предвкушающего пир. Он крутил в руках нож, его пальцы двигались с пугающей ловкостью, а глаза сканировали поле боя, выискивая первую жертву.

Слева — Санзу, его фигура выделялась среди остальных, словно тень смерти. Он не носил доспехов, не держал щитов — только длинный, изогнутый клинок, который он держал с небрежной грацией, будто это была не смертоносная сталь, а перо. Его глаза, холодные и пустые, скользили по противникам, отмечая их слабости, их страх.

На стороне Рокухара Тандай царило замешательство. Их бойцы, измотанные предыдущими схватками, теперь столкнулись с новой угрозой — не просто численным перевесом, а с организованной силой. Их ряды дрогнули, кто‑то отступил, кто‑то крепче сжал оружие, но в их глазах читалась тревога.

Где‑то вдали, среди хаоса, Чифую, Какучё и Аккун замерли, наблюдая за наступлением Бонтен. Их лица были бледны, но в глазах горел огонь — огонь, который не мог погасить даже страх перед этой новой угрозой.

Среди бойцов «Бонтен» мелькнул знакомый силуэт. Глаза Сенджу расширились, когда она увидела Санзу. Его фигура скользила между сражающимися, словно тень, а в руках мерцал клинок — холодный, безжалостный, будто продолжение его воли.

«Это... Акаши?» — пронеслось у неё в голове.

Воспоминания нахлынули внезапно: тренировки, смех, слова поддержки... и тот день, когда он исчез. Всё это теперь казалось насмешкой над её верой в него.

Её сердце сжалось от боли, но тут же вспыхнуло яростью. Не выдержав, она выкрикнула, перекрывая шум битвы:

— Эй! Мы на этом не подписывались!

Её голос дрогнул, но не от страха — от гнева, от разочарования, от чувства, что всё, за что она боролась, теперь рушилось на глазах. Она шагнула вперёд, её кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

Такеоми, стоявший неподалёку, резко обернулся. Его взгляд упёрся в Санзу, и на губах появилась едкая усмешка — не весёлая, не насмешливая, а полная горечи и презрения.

— Не слишком ли высоко ты возомнил? — бросил он. Его голос звучал тихо, но в нём таилась такая сила, что даже ближайшие бойцы на миг замерли. — Ты думаешь, что можешь решать за всех?

Санзу лишь усмехнулся. Его глаза сверкнули холодным огнём, а в уголках губ заиграла тень презрения. Он медленно поднял клинок, и металл отразил тусклый свет, превратив его взгляд в две бездонные чёрные дыры.

— Ваши слова меня абсолютно не заботят! — ответил он. Его голос был ровным, почти безразличным, но в каждом слове чувствовалась сталь. — И к тому же... Значит, вы подписались на то, чтобы жертв стало больше?

На мгновение всё замерло. Шум битвы, крики, звон металла — всё это словно растворилось в воздухе, оставив лишь троих в центре этого вихря.

Сенджу почувствовала, как внутри неё что‑то треснуло. Она вспомнила, как они вместе тренировались, как делились мечтами, как верили в одно дело. А теперь... теперь он стоял перед ней, словно чужой, словно человек, которого она никогда не знала.

— Ты... — её голос дрогнул. — Ты же обещал защищать. Обещал, что мы будем вместе. Что мы будем бороться за то, что правильно.

Санзу медленно опустил клинок. Его глаза на мгновение встретились с её взглядом, и в них мелькнуло что‑то неуловимое — тень сомнения, сожаления? Но она тут же исчезла, сменившись холодной решимостью.

— Правильно? — его голос звучал почти насмешливо. — Что такое «правильно», когда мир рушится? Когда те, кого мы считали друзьями, становятся врагами? Я делаю то, что должен.

Такеоми шагнул вперёд. Его пальцы сжались в кулаки, а мышцы напряглись под потрёпанной одеждой.

— «Должен»? — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Ты говоришь это так, будто у тебя нет выбора. Но выбор есть всегда. Ты просто боишься признать, что ошибся.

Санзу не ответил сразу. Его взгляд скользнул по лицам бойцов вокруг — по тем, кто сражался, по тем, кто падал, по тем, чьи глаза уже потеряли свет.

— Я не боюсь, — прошептал он. — Я просто вижу реальность. И если для того, чтобы выжить, нужно стать тем, кого все ненавидят... я стану.

В другом конце поля боя Доракен, только что сокрушивший очередного члена Рокухара Тандай, замер. Его кулак ещё дрожал от силы последнего удара, а в ушах стоял глухой звон — но сквозь этот гул он уловил знакомый голос Ичиро. Звук прорезал хаос, как лезвие, и Доракен резко обернулся к Майки, который в этот момент отбивал атаку противника.

Майки двигался с почти нечеловеческой грацией: его тело изгибалось, уклоняясь от ударов, а кулаки летали, ломая кости и выбивая дух из врагов. Но когда Доракен выкрикнул его имя, он на миг замер — лишь на долю секунды, но этого хватило, чтобы противник попытался нанести удар. Майки мгновенно отреагировал: его нога взметнулась вверх, врезавшись в подбородок нападавшего. Тот отлетел назад, ударился о стену и рухнул без движения.

— Майки! Они появились! — выкрикнул Доракен, его голос звучал глухо из‑за шума битвы, но в нём слышалась тревога. Он указал в сторону Ичиро, чья фигура выделялась среди толпы бойцов Бонтен.

Майки, не теряя ритма, ударил ногой очередного нападавшего, затем кивнул. Его глаза на миг вспыхнули, когда он увидел Ичиро — не яростью, не страхом, а чем‑то более глубоким, почти холодным. Он оставил бой, шагнул вперёд, обходя ряды сражающихся, и подошёл к Ичиро со спины. Его движения были плавными, но в каждом шаге чувствовалась скрытая угроза.

— Долго же ты пропадал, Ичиро, — произнёс он, его голос звучал спокойно, почти буднично, но в нём таилась сталь. Он остановился в нескольких шагах от противника, его кулаки сжались, но он не спешил атаковать. — Думал, ты уже не вернёшься.

Ичиро даже не обернулся. Его взгляд оставался прикованным к противникам, словно Майки был не более чем назойливым насекомым. Он медленно поднял руку, поправляя тёмные очки, и его короткие чёрные волосы слегка колыхнулись от ветра.

— Как будто специально, — бросил он, закатив глаза. Его тон был небрежным, почти насмешливым, но в нём чувствовалась ледяная уверенность человека, знающего, что он держит ситуацию под контролем. — Глава Брахмана, — продолжил Ичиро, не глядя на Сенджу, — либо вы останетесь, либо забираете с собой собак. Ну?

Сенджу стиснула кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Её лицо исказилось от ярости, а глаза вспыхнули огнём, который мог бы расплавить сталь. Она шагнула вперёд, её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а голос дрогнул, но не от страха — от гнева:

— Чёрт возьми...! — прошипела она, намекая на согласие, но в её словах звучало больше: «Так и быть.».

Её взгляд метнулся к Майки — она искала в нём поддержку, подтверждение того, что они не одни. Майки ответил ей коротким кивком, его глаза сверкнули, и в этом взгляде читалось: «Надеюсь, это временно».

Ичиро кивнул Майки. Тот ответил:

— Кое‑кого ты напоминаешь... — его голос звучал серьёзно, почти задумчиво. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию между ними, и его тень упала на лицо Ичиро. — Ты ведёшь себя как он. Как тот, кто думает, что может защитить этот мир.

Ичиро наконец обернулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнула тень раздражения. Он медленно снял очки, его тёмные глаза уставились на Майки с холодным вниманием.

— Ты думаешь, я подражаю кому‑то? — его голос звучал тихо, почти шёпотом, но в нём была сила, способная заставить землю дрогнуть. — Я просто делаю то, что должен.

Но прежде чем диалог успел продолжиться, в воздухе раздался неприятный, скрипучий голос — словно ржавое железо проскребло по камню. Терано Саус шагнул вперёд, его фигура словно источала тьму, поглощая свет вокруг. Он двигался неторопливо, с ленивой грацией хищника, выслеживающего добычу, а его тень, вытянувшись, легла на окровавленный асфальт, будто предвестник беды.

— О? Не подписывались, значит? — его губы растянулись в ухмылке, от которой по спине пробежал холодок. В глазах мелькнул недобрый блеск — холодный, расчётливый, будто он уже мысленно расставлял фигуры на доске судьбы. — Ничего, мы за вас это сделаем!

Его смех, резкий и издевательский, прорезал шум битвы, словно нож. Каждый звук отдавался в ушах, как удар молота по наковальне, заставляя даже самых ожесточённых бойцов на миг замереть. В этот миг стало ясно: перемирие, если оно и было, закончилось. Война вступила в новую, ещё более жестокую фазу.

Бой возобновился с новой силой — не просто схватка, а яростный вихрь стали, пота и крови. Чифую и Аккун снова сошлись в смертельном танце против Какучо, но теперь их движения обрели неожиданную слаженность. Словно после долгих лет раздоров они наконец услышали один ритм — биение трёх сердец, объединённых общей целью.

Чифую атаковал с яростной грацией: его кулаки летали, как молоты, ноги вбивали противника в землю. Каждый удар нёс в себе не только физическую мощь, но и груз невысказанных слов — боль потерь, гнев на несправедливость, веру в то, что они делают. В глазах пылал огонь, который не погасить: огонь памяти о тех, кто ушёл, и о тех, кого ещё можно спасти.

Аккун держался чуть позади, прикрывая фланги. Его удары не были мощными, но не слабыми. Каждый его шаг, каждый взмах руки был чуть неуклюжим, но давал пользу. Он ждал момента, когда противник ошибётся, и тогда его кулак превращался в снаряд, несущий боль и разрушение.

Какучо сражался иначе — холодно, расчётливо. Его движения напоминали танец змеи: плавные, почти ленивые, но смертельно опасные. Он парировал удары с почти нечеловеческой грацией, его глаза следили за противниками с холодным вниманием. В каждом движении читалась усталость — не физическая, а душевная, — но он не сдавался. Его кулаки сжимались, мышцы напрягались, а в глазах мелькали тени прошлого, которые он пытался заглушить.

Рёхей Хаяши, словно живая стена, прикрывал Аккуна. Его массивная фигура заслоняла товарища от атак, а в руках грозно сверкал металлический прут. Он крутил его с пугающей лёгкостью, будто это была не тяжёлая железяка, а перо.

— Держитесь! — крикнул он, и его голос прорвался сквозь шум битвы, как раскат грома.

Прут со свистом рассек воздух и обрушился на очередного противника. Удар пришёлся в плечо — раздался хруст, крик боли, и тело отлетело в сторону, сбив с ног ещё двоих. Рёхей даже не дрогнул: его глаза горели неистовым огнём, а на лице играла та самая безумная ухмылка, которую все знали и боялись.

Он развернулся, прут снова взлетел в воздух, готовый сокрушить следующего врага.

— Давайте, подходите! — рявкнул он. — Кто следующий?!

Его смех, резкий и издевательский, прорезал шум, заставляя даже самых ожесточённых бойцов на миг замереть.

Ичиро, стоя в центре рядов «Бонтен», поднял руку. Его жест был простым, но в нём чувствовалась абсолютная власть. Бойцы замерли на миг, ожидая приказа.

Его голос, холодный и властный, прорезал шум, как лезвие:

— Вперёд! Покажем им, что значит бросить вызов нам всем!

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. Они проникали в сознание каждого бойца, заставляя их сердца биться в унисон с ритмом битвы.

Бойцы рванули вперёд.