0| «Сцена окрашенная кровью»

≫────≪•◦❈◦•≫────≪За знание нужно платить — они требуют жертв <<────≪•◦⚜◦•≫────>>

Легенды оживали на сцене театра «Мистерии», что казалось, никогда не спал, и сердце его билось в танце новой смерти. Театр был не просто строением людским, а живым организмом, и обещал он шёпотом — древний ужас, говоря каждому: «сегодня прольётся новая кровь».

Он помнился всё: имя каждой жертвы, запах свежей крови и её вкус на своём деревянном помосте, отчаянные слёзы и последние удары сердец. Стены, пропитанные потом и страхом, а воздух — последним вдохом несчастных. Величественное здание стояло на жизнях, и каждая смерть была кирпичом. Жертвы внимали немым словам тех, кто сидел в бархатной мгле зала и безразлично взирал на преподнесённый дар богам. Театр же был переходом меж мирами. Смерть здесь не конец. Он принимал цену за дар богов. Служил проводником.

Жители городка знали: ночью выйдут на сцену древние актёры — куклы, так похожие на людей. Творение безумного гения, чья искусность граничила с кощунством. Из-за бордовой шторы ступят немые фантомы. Затанцуют под звуки песен, потерянных в веках. И настанет час таинства — пародия на истину, искажённую в памяти людской.

Словно шахматист перед партией, девушка сидела в гримёрке. Только часы нарушали безмолвие. Слой пыли оседал на нетронутые вещи и чужие судьбы. В нос ударял запах горящих свечей, дурманящих своим сладостным запахом обмана и иллюзий.

Смотря на книгу перед собой, что была в неприятной кожаной обложке и без названия, она провела пальцем по узорчатым краям, вспоминая полученные знания. Сколько раз перечитала, уже и не вспомнить. Внутри был пожелтевший лист с гравюрой: розы с колючими лозами, обвивающими череп. На полях её твёрдым почерком было выведено: «In mortis libertate, vita» — «В свободе смерти — жизнь». Девушка взяла черно-белый лист с рисунком и натянуто улыбнулась. Единственная вещь, которая здесь была ей очень дорога. Пальцы дрогнули. Тут же она сжала руку в кулак. Рядом лежал нож для резки бумаги — её последний ход.

Сложив лист, подошла к старому зеркалу с трещиной. Спрятала его в вычурной раме из тёмного дерева и позолоты, где рисунок будет незаметно лежать. Подушечки пальцев тут же покрылись плотным слоем пыли. Девушка посмотрела в зеркало. В отражении на её шее светился круг — как ошейник и как отметина избранного богом. Ненависть загорелась к богам. За всё. За их великое молчание. Презирала судьбу за жестокость. Желала сжечь город. Испортить жизни живущих в нём людей. Можно ли переиграть Судьбу? Обыграть богов? Она не знала. Но решила проверить. Только так будет ей спасение.

Невольно вспомнилось, как три ночи назад видела иное. Из зеркала смотрел мертвый отец. Рядом была горюющая мать. И она, с надломленным взглядом. Тогда коже для бумаге она вывела его имя на стекле. Как знак проклятья.

Девушка поджала губы, мерзко и ненавистно стало на душе, резко развернулась. Страха не было — это удел для тех, кому правила неизвестны, кто не видит всей игральной доски, делая бездумно ход. Она же видела. И знала: пока она жива, фигура Иерофанта будет нависать угрозой над её семьёй — её королём. Но стоит добровольно сойти, перекрыть ему ход — всё изменится. Отец стал пленником культа за крупицу знаний. Случайность стала трагедией — чередой бед по воле богов. Пусть считают сумасшедшей и глупой. Роль жертвы — её доспех. Знание же — её меч. Театр — поле боя.

Дверь отворилась беззвучно. В проёме сгустка тьмы и смерти возник он. Мистик, как обычно, был в чёрном плаще, что словно соткан из мглы неизвестности; лицо спрятано за театральной маской — белой, как отполированная кость, с красной полоской слезы на щеке. Рта же и вовсе не было — намёк, что он должен молчать. Вот его наказание за нарушение правил и сказанные слова. Рука, тонкая, сжимала изувеченные временем часы. Вот он — её молчаливый страж и тюремщик.

Мужчина вошёл, сбросив капюшон. На шее — шрам, знак того, кого смерть коснулась дважды. Тиканье громоздких часов в углу прекратилось. Их взгляды встретились мрачно. Два хищника смотрели друг на друга. Ей показалось, она ощутила лёгкий запах чего-то древнего — дыма и пепла угасшей звезды.

— Ты опоздал, — голос её разрезал лезвием тишину так же, как нож бумагу. Однако спокойный, как океан в штиль. — Значит, началось. Да помогут мне боги, — играла она со своей судьбой. Лёгкая ирония коснулась алых, подобно лепесткам роз, губ. Будто могла обмануть словами своими.

Девушка сделала шаг, но остановилась, чувствуя тяжесть во взгляде мужчины. По коже ледяным клином судьбы пробежал холодок. Он молчал, но в позе его читалась странная нерешительность. Всё же за белоснежным фарфором скрывалась борьба с собой. Загадочная фигура подошла почти вплотную, плавно и беззвучно, как существо иного мира. Мужчина поднял книгу. От него энергией выбравшегося из склепа небытия.

— Готово, — заверила девушка, забирая книгу, ощутила холодную, шершавую ткань перчатки.

Их взгляды не отрывались друг от друга. Он словно говорил ей: «сегодня судьба смотрит на тебя, как на игрока» — и пытался поддержать, по-своему, как научился. В позе его читалось сомнение. Возможно они сблизились больше, чем представляла она себе. Мистик, как воплощение незыблемых правил, нарушал одной мыслью главное из них.

Затем, отойдя в сторону, жестом указал на дверь. То было приглашение присоединиться к последней партии. Она сжала свободную руку, где был перстень с изображением чёрной розы — последняя вещь, связывающая с миром за пределами города.

Она, взяв ножик, спрятала его за книгой. Вышла первой. Проходя мимо, по телу пробежала дрожь. Мужчина пах смертью, что ждёт часа в морозную зимнюю ночь где-то среди хвойного леса и хрустящего снега. И вечным ожиданием.

Коридоры встречали неприветливо, напоминая лабиринт. Тишина пела голосом фантомов. Воздух был затхлым, словно в закрытой бочке с испорченным мёдом и ладаном. До тошноты сладкий, но горький от слёз, пролитых жертвами. Тени в безумии танцевали вдоль фрески богов, пивших из золотых кубков алую жидкость.

Войдя в тёмное помещение, замедлилась. Зрительский зал тонул в бархатной мгле, но девушка знала — он полон. И отнюдь не людьми. Всё вокруг жаждало новую кровь, чтобы вновь почувствовать радость жизни. Ощутить встречу жизни и смерти в такой изощрённой форме. По бокам стояли стражами куклы. Они были похожи на людей до омерзения. Их глаза видели то, что дремало за кулисами. Видели разлом действительности. Видели то, что скрыто за костяными масками.

— Папа…

Отец её сидел у сцены весь бледный, измученный, с полосами порезов. Одежда порвана и испачкана. Лицо в синяках и ранах. Мужчина дёрнулся вперёд — тут же его отбросило назад. Прикусив до крови истерзанную губу, девушка молчала.

— Отпустите её! Я согласен на всё! Стану жертвой! — кричал с надрывом и бессилием мужчина. Его не слушали. Он был декорацией в этом спектакле жизни и смерти. Ему тут же заклеили рот.

Девушка сжала кулаки. Сделала попытку пойти к отцу. Сопровождающий остановил её. Рука в перчатке легла на плечо. Нежно, но неумолимо. Сжала. Плечи быстро обмякли, будто только и жала этого. Таков был расчёт.

С лёгкой грубостью рядом стоящий Мистик подтолкнул её к мягким креслам в первом ряду. Не приказ — просьба, спрятанная ото всех за безразличием. Бросив взгляд на отца, девушка последовала за Мистиком. На ладонях остались никем не замеченные алые полумесяцы от ногтей.

— Начнём, — раздался голос, лишённый жизни, возраста и пола. Шёл отовсюду.

Ползущий вверх занавес обнажил сцену. В центре был алтарь. Вокруг куклы замерли в жутких позах. Отца девушки схватили под руки и затащили в самый центр. Там, где место жертв. Все присутствующие пристально наблюдали.

Из-за кулис вышел Иерофант. Его мантия струилась живой тьмой. А глаза загорелись одержимостью, стоило увидеть девушку. Он ждал не её смерти. Хотел от неё смирения и покорности. Она же ненавидела его, как и всех богов. Девушка сидела неподвижно. Он хотел видеть её не там, а рядом с собой. Сломанной. Стоящей на коленях. Читающей молитву перед ним. Был уверен, что она подчиниться.

Ритуал начался. Движения и песни — всё фальшь. Всё было неточным. Мистерии превратились в лживый спектакль с попыткой подражать оригиналу. Зрители не хлопали. Сидели бездвижно. Вывели ещё одного мужчину, которого девушка не знала. Ещё за несколько лет жизни в городе не видела его. Иерофант читал старинные тексты, подняв руки. В одной был неровный кинжал. Его взгляд обращался к залу. Играл на публику. Жертву поставили на колени в центре выложенного черным углем круга. Полукругом стояли жрецы. Пели. Шептали. Молились и подчинялись верховному жрецу. Иерофант же стал позади жертвы. Резкое движение, от которого у девушки закружилась голова. Факелы и свечи на миг потухли. Повеяло смертью. Затем неуверенно те загорелись.

Она смотрела с отвращением. Молчала. Знала правила игры. Но стоило острому клинку оказаться возле отца — и девушка закричала. Не от страха. Ждала этот момент.

— Нет! — громко и требовательно вскрикнула девушка.

Всё стихло. Куклы замерли, глядя на неё. Повисла тишина, точно как в гробу. Не хотела чувствовать боль, цепляясь за руку Мистика, как за осколок реальности. Прося не вмешиваться до конца. Незаметно передала свой перстень. Он сжал ладонь с ним.

Она встала под пристальные взгляды. Книга осталась на её месте. Улыбнулась, чувствуя триумф. Почти прыгала от радости. Лёгкость поселилась внутри. Теперь был сделан её ход. Иерофант смотрел особенно пристально. Был крайне зол. Любое действие норовило выпустить ураган. Тело напряглось, готовое к бою. Не этого хотел. Но сама она давно отдала свою душу и сердце смерти, пусть смерть ещё не понимает этого.

— Папа, прости, — с сожалением проговорила девушка, глядя на плачущего мужчину.

— Ты прервала Таинство, — голос Иерофанта был шипящим, как будто змей-искуситель принял форму человека. — И ты знаешь цену. Ты её заплатишь.

— Цену? — с насмешкой произнесла она, поднимаясь на сцену. — Ты, жалкий раб, возомнил себя богом. Чудовище без глаз. Но боги не любят таких. Ты — раб их. Я же избрана судьбой. И не тебе говорить о цене. Слепой. Не видишь, какой ход в этой партии делают боги.

Девушка стала напротив главного жреца. Смотрела с вызовом. Он, ослепительной яростью, ударил. Громкий звук пощёчины отразился от сцены. Она упала на окровавленную сцену от вложенной силы. Боль пронзила щеку. Рядом лежало бездыханное тело с застывшим на лице ужасом. Глаза молодого парня смотрели сквозь неё на божество. Аромат удушающего воска свеч душил.

Поднимаясь, она посмотрела в сторону зала. Мистик был неподвижен. Пальцы впивались в подлокотник. Казалось, в маске словно незаметно что-то изменилось. Затем — на отчаявшегося отца. Она прощалась, делая последний ход.

Вздох. Она — резкое движение. Нож для резки бумаги блеснул, отразив её глаза и свет. Приставила к горлу.

— Лучше смерть, чем подчиняться такому, как ты. Не позволю собой управлять. Смерть на моих условиях привлекательнее, чем вечная жизнь на твоих, — её тихий голос словно колокол гремел в тишине. — «Знание — это сила». Так ведь? — повторила она цитату из книги. — Но вы забыли вторую часть… «Но равная знанию сила — свобода». *Scientia potentia est. Sed par scientiae est libertas.*

Иерофант смотрел с недоумением. Она до конца оставалась упрямой. Вместо страха и отчаяния — улыбалась, почти скалилась. Всего на секунду жрец замешкался. Он столкнулся с леденящим душу взглядом. Отшатнулся. По его маске уверенности пошли трещины. Наконец понял. Его рука дернулась, чтобы схватить. Остановить не медленно. Но наткнулась на невидимую стену. И не он вёл теперь ритуал. Судьба жаждала увидеть задуманное девушкой. Было поздно.

— Не смей! Идиотка! Нельзя нарушать закон и губить все! — голос потерял надменность. Наполнился ярость. — Ты избрана богами. Не смей здесь умирать. Это кощунство перед их волей, — пытался уговорить.

— Это и есть мой ход, — все так же холодно ответила она. — Плевать на твою и их волю.

Лёгкое движение. Холод стали на тонкой коже. Где было лезвие кожу словно жгло. Затем острая вспышка боли. Кровь хлынула, растеклась по деревянной сцене. Она упала. Ногти ломались о окровавленные доски пола. Последним, что она увидела, был неподвижный силуэт Мистика. Его тень содрогнулась. На миг она увидела его агонию. Он коснулся часов и время остановилось. Ритуал был прерван по воле избранной.

Она не просто сорвала — испортить, изменить ход игры было её целью. Стены словно наклонились, стараясь разглядеть переломный момент. Божествам нужна вера, нужна жертва. Лишь смерти под силу остановить мистерии и этих почти всесильных существ. Божества нуждаются в пище, в силе. Жизнь человека для них — не более чем разменная монета.

Театр опустел. Кровавая ночь сменилась тихим утром. Всё произошедшее было подобно сну, вымыслу, и знали о нём не многие. Сцена, окрашенная кровью, говорила же то, что это было реальностью. Она спрятала в себе всю кровь. И пила до последней капли. Поглощала жадно и голодно. Куклы безвольно опали вдоль сцен, усну, как деревья перед зимой. Средь них появилась новое восковой тело. Внутри здания витала лишь тишина, что впитала в себя всю историю.

Случилось неожиданное и запланированное кем-то. Это было началом игры богов. Люди переговаривались и несли историю друг другу информацию из уст в уста.

Главная тайна открылась и ужаснула непричастных. Но это только начало, которое было неизбежным. Жителей окунули в реку правды. Тайна театра предстала перед всеми.

Тишина той ночи была обманчивой. Шепотки за закрытыми дверями сменились письмами в почтовых ящиков журналистов. Завели официальное дело. Следователь искал ответы. Амбициозный, упрямый, но не молодой. Пешка в чужой партии. Театр «Мистерии» был закрыт за связь с опасным культом и происходившими жестокими убийствами. Анонимные угрозы поступали тем, кто вёл дело о театре и культе. Произошло ещё много смертей, и связаны ли они были с культом — уже никто не разобрал. Характерные черты говорили сыщикам: это не ритуальные убийства. Жители погрязли в хаосе.

Все известные последователи культа трёх богов трагедии умерли. В живых и «непричастным» остался лишь верховный жрец. Он не признал свою вину и не раскаялся за действия. Люди бунтовали, но ничего сделать не могли. Правда, как оказалось, известна была многим, но никто не смел идти против жестокого палача.

Единственный живой свидетель — отец девушки — со дня смерти Иерофанта отказался говорить что-либо о том дне. Носил траур и гробовое молчание стало защитой. Сосредоточился на больной жене. Он сдался, но все ещё верил, что дочь могла быть живой. Плакал вдали от дома и людей. Не видел, как и все остальные, что после внезапного подрыва ветра. Тот погасил все свечи. Но шаги были такими, словно костлявая смерть пришла к ним. Просил не раз закрыть дело, связанное с девушкой, и более не шёл на какого-либо рода сотрудничество. Каждый ответ был не уверенным. Последняя зацепка была утеряна.

Ещё через время во всех газетах было написано, что Иерофант наказание понёс, но не от рук суда людского, а от рук иного рода судьи. Его жестоко убил человек, которого боялся сам город. Неизбежный конец.

Кто бы ни искал девушку — всё было бесполезным занятием. Она словно окунулась в небытие. Улавливая в городе эхо её силуэта в туманные дни, в тёмных уголках улиц казалось, стояла она. Даже город не знал ответа. Дело закрыли, сразу после жёсткого убийства следователя и его небольшой семьи. Город не любил, когда в его сундуку тайн копошились. И замолчал на двадцать лет, стыдливо спрятавшись в тенях и тумане.

Тело девушки так и не нашли.