Жена Чёрного Креста

Я проснулась не сразу. Сначала тепло. Подушка мягко поддерживала щёку, тело было приятно уставшим, как будто ночь укрыла меня ватой. Где-то за гранью сна звучали приглушённые голоса. Женщины. Шорохи, лёгкий звон металла как от зеркала или щипчиков для ресниц. Мой разум не сразу понял: это не сон.

— Сеньорина... пора вставать, — тихий, вкрадчивый голос. Женщина приблизилась. Я почувствовала, как постель чуть прогнулась под её весом.

Я открыла глаза. Надо мной склонилась Рената, а за её плечом две другие женщины. Чужие. Их лица были серьёзными, почти строгими. У всех одинаково собранные волосы, тёмные платья, в руках какие-то ткани и ящики. Одна держала коробку с украшениями, другая белоснежное бельё.

— Что?.. — мой голос был хриплым, я села, поправляя лямку ночной рубашки, — Что происходит?

Рената не ответила сразу. Только положила руку мне на плечо, чуть сжав. Тяжело выдохнула, словно ей было жаль меня.— Сегодня твой день, Африн. День свадьбы.

Я замерла. Слова не сразу дошли до сознания. День свадьбы. Моя. Свадьба. Моя тюрьма.

— Встань, дитя, — вмешалась другая женщина. — Нам нужно подготовить тебя. У нас мало времени.

— Я справлюсь сама, — отрезала я и резко отбросила одеяло.

Все трое переглянулись. Кто-то открыл было рот, будто хотела возразить, но Рената лишь кивнула и жестом указала остальным выйти.

Ванная комната была окутана паром, зеркала запотели, как будто воздух чувствовал мою тревогу. Я вошла и закрыла дверь изнутри. Руки дрожали. Всё казалось ненастоящим как будто я играю чужую роль в театре, где костюмы из шелка, но всё равно пахнет кровью.

Я встала под душ. Тонкая, горячая струя стекала по телу, будто пыталась смыть с меня всё это. Страх. Отчаяние. Слёзы. Но ничего не смылось. Кожа горела, сердце стучало медленно, будто замирая от боли при каждом ударе. Я смотрела, как вода исчезает в сливе, и думала может, если задержать дыхание...Нет. Он не даст мне умереть. Он не даст мне уйти.

Когда я вышла, в комнате уже был приготовлен наряд: светлая рубашка, тонкие брюки и длинный серый плащ. Я оделась молча, не спрашивая, зачем мне всё равно никто не скажет. Вещи были дорогими, аккуратно выглаженными, пахли лавандой и чем-то металлическим.

— Мы должны выехать, — сказала Рената, когда я вышла. — Мы едем в другой дом. Тебя оттуда заберёт Даниэль.

— Почему не отсюда?

— Так нужно.

Эти два слова звучали, как приговор. Я не спросила больше. Просто пошла за ними. Всё внутри меня было зажато в тугой узел. Даже страх прятался глубоко. Там, где его не достать.

На улице нас ждал чёрный седан с тонированными окнами. Не «Кадиллак», не машина Даниэля. Водитель был мне незнаком молчаливый мужчина лет сорока, с жёсткими чертами лица. Он даже не посмотрел на меня. Просто открыл дверь и кивнул.

Мы ехали долго. Город исчезал за окнами, как будто я всё дальше уходила от своей жизни. Машина свернула с шоссе, проехала через высокий кованый забор, и вскоре перед нами вырос другой особняк старинный, каменный, с широким крыльцом и колоннами. Дом, который не дышал теплом. Он пах чем-то старым. Пеплом.

Дверь открыл человек, которого я не ожидала увидеть. Я даже не поверила сразу.

— Франко.

Моё тело дёрнулось. Сердце в груди ухнуло, как камень в воду. Я отступила на шаг. Губы дрогнули я хотела закричать, что он предатель, что он сдал нас, что он исчез, когда всё началось. Но я не успела.

Он сделал шаг вперёд, и мой взгляд натолкнулся на его глаза. Те же зелёные, как у отца. Те же, только старше, тусклее, с каким-то странным холодом внутри.

— Не сейчас, Африн, — прошептал он, резко. — Просто не здесь.

Я сглотнула. Всё во мне сжалось. Я не доверяла ему. Не могла.Но я вошла в дом.

Внутри было прохладно. На полу ковры, стены украшены тяжёлыми картинами, которые казались свидетелями чего-то страшного. Я прошла мимо них, чувствуя, как за спиной захлопнулась дверь.

Франко шёл рядом. Молчал. Он не обнял меня. Не улыбнулся. Только один раз посмотрел взглядом, в котором было что-то сломанное. Я не знала, что это. Стыд? Боль? Или пустота?

— Ты правда собираешься молчать? — выдохнула я, остановившись.

Он обернулся. Долго смотрел. И ответил тихо:

— Я спасаю тебя. По-своему.

— Спасаешь? — я едва не рассмеялась. — Он сделал из меня заложницу. Он убил отца. Он...

Франко поднял руку. Не угрожающе умоляюще.

— Прошу. Он придёт за тобой. Скоро. А пока... доверься.

Я отвернулась. Мне больше не во что верить.

Дом молчал. Окна были зашторены, в воздухе стоял запах ладана и старой древесины. Всё было как в склепе даже время двигалось медленно, глухо.

Я села в кресло в гостиной, чувствуя, как шуршат подо мной тонкие подлокотники. Пальцы судорожно вцепились в ткань. Сердце билось в груди, как маленький зверь, запертый в клетке.

Я знала, он приедет. Он всегда приходит. Он как проклятие, которое не обходит стороной.

Скоро я стану женой человека, который разрушил мою семью. Который вырвал мне сердце не руками. Глазами. Приказом. Тишиной.

На часах было 05:03.

Я уставилась в тусклое голубоватое свечение экрана, не веря своим глазам. Пять утра. Пять. Это значит, меня вытащили из сна из того редкого, тёплого, утешительного забытья в четыре. Четыре, мать его, утра. Из-за свадьбы. Из-за него. Из-за того, кто разрушил всё, чего она когда-либо касалась.

Я судорожно втянула воздух, ощущая, как гнев поднимается по позвоночнику, будто горячая змея. Хотелось закричать, ударить, разбить зеркало, кинуть в стену лампу. Но всё, что я сделала это плюхнулась обратно на кровать, захватив подушку в объятия так, словно она могла спасти, защитить, спрятать.

Подушка была прохладной, пахла чем-то чистым, но чужим как гостиница, где останавливаешься в бегах. Я прижалась лицом к ней и закрыла глаза, но мысли жужжали, как разъярённые осы. Они не умолкали. Они гнали меня всё глубже внутрь самой себя, туда, где боль уже давно не кричала а шептала. Тихо, ядовито, непрерывно.

Желудок свёлся в тугой узел. Он напоминал о себе жжением, пустотой, слабостью в конечностях. Но мысль о еде вызывала только отвращение. Ни один кусочек, ни глоток всё, что я могла сейчас представить, вызывало тошноту. Как можно есть, когда тебя втаптывают в землю? Когда тебе отрезают прошлое и надевают кольцо из крови?

Я лежала, обнимая подушку, как ребёнок, и смотрела в темноту. Комната была слишком тихой. Даже тишина здесь звучала иначе глухая, плотная, как будто сама стены впитывали в себя звуки, лишая тебя даже эха. Я чувствовала себя... стерильной. Как кукла, отданная в руки тому, кто будет делать с ней всё, что захочет.

Франко.Имя брата пронеслось в голове, как пощёчина.

«Я спасаю тебя».Слова звенели внутри, как фальшивая струна. Отравленные, вонючие, как тухлая роза в золочёной вазе.

— Ложь... — прошептала я в подушку, голос сорвался. — Ты лжёшь, Франко.

Он никогда её не любил. Он всегда был отстранённым, холодным, сухим, как старые письма без адреса. А теперь вдруг объявился и выдает себя за спасителя? Нет. Нет, нет, тысячу раз нет.

Я села в постели и взяла со столика телефон. Пальцы дрожали, когда я открыла список контактов. Имя «Карла 🌙» мигало ей в глаза. Луна. Единственный человек, кто был с ней по-настоящему, по-человечески, без условий и цепей.

Африн нажала вызов.

Гудки.Раз.Два.Три.Четыре...

— Ааа... кто... что?.. — голос Карлы был сонным, хрипловатым, еле живым.— Африн?

— Ка... Карла... — голос сорвался, дрогнул. Как треснувшее стекло.

— Эй, что случилось? Ты плачешь?

Но я уже не могла говорить. Слов больше не было. Только рыдания. Они вырвались наружу внезапно, с такой силой, будто кто-то выдрал пробку из бутылки, наполненной болью до краёв. Я рыдала, как маленькая девочка. Сдавленно, урывками, уткнувшись в ладонь, как будто стыдилась даже через телефон. Но Карла не перебивала. Только дышала в трубку рядом, по-настоящему рядом, даже на расстоянии.

— Мне страшно... — выдохнула я наконец. — Мне так страшно...

— Я здесь, слышишь? Я с тобой. Расскажи. Всё расскажи.

И я рассказала.

Всё. От начала. О том, как меня вытащили из постели, как Франко оказался в том доме. Как он смотрел на меня так, будто ничего не произошло. Как сказал, что "помогает". Помогает. Тварь. Лицемерная, лживая тварь, которая исчезла, когда отцу было хуже всего, которая вернулась, когда всё разрушено, чтобы прикрыть собой собственную трусость.

— Он убил его, Карла... — шептала я. — Он убил отца. Я стояла рядом. Я не смогла ничего... ничего... я даже не кричала. Я просто смотрела, как он делает это... и...

— Африн, тише... — Карла всхлипывала с другого конца. — Чёрт... прости, я не знаю, что сказать... я бы... я бы всё отдала, чтобы забрать тебя оттуда. Клянусь.

— Он... он сказал, что я под его кровью. Что я принадлежу ему. — Я буквально задыхалась. — Я не хочу... Я не хочу, чтобы он прикасался ко мне. Я не хочу... чтобы он смотрел на меня, дышал рядом. Он... он как демон. Как смерть. Он вырывает всё внутри, Карла. Он делает это глазами.

— Ты не одна, слышишь? — Карла говорила уже жёстче. — Если ты найдёшь возможность беги. Скажи мне. Я приду. Я не боюсь его, слышишь? Я порву любого, кто причинит тебе боль.

Я всхлипнула. Эта храбрость Карлы была как глоток воздуха в подвале. Я знала, что это, может быть, просто слова но такие слова были единственными, что давали смысл дышать.

— Мне надо идти... — прошептала она. — Они могут войти. Я просто... я хотела, чтобы ты знала.

— Я знаю. И я с тобой. До конца. Даже если весь мир против я за тебя. Поняла?

Я молча кивнула. Хотя Карла не видела. Я просто сидела с телефоном в руке, обняв подушку и сжавшись в комочек как маленькая, сломанная девочка в день своей свадьбы.

Но в груди всё ещё горел один маленький уголёк. Не надежды. Нет. Не любви.А ярости.И этот уголёк не даст ей сгореть насмерть.

Я долго лежала, прижавшись к подушке, чувствуя, как мокрое от слёз пятно медленно остывает под щекой. В комнате всё так же стояла предутренняя тишина густая, вязкая, будто в ней застревали даже дыхание и мысли. Я не знала, сколько времени прошло. Может, пятнадцать минут. Может, час. Часы всё ещё светились ровным голубым огнём, напоминая: сегодня моя свадьба. Сегодня я стану его.

Я закрыла глаза и представила, что всё это только плохой сон. Что меня сейчас разбудит кто-то добрый, настоящий, тёплый. Кто-то, кто скажет: «Всё хорошо, милая. Я здесь. Ты в безопасности». Я отчаянно хотела, чтобы это была мама.

Мама...Я так давно не думала о ней. Так давно запрещала себе. Воспоминания о ней как стекло. Красивое, но режущее до крови. Особенно одно. Самое страшное. Самое нечеловеческое.

Я была тогда маленькой. Семь лет. Помню, как сжимала в руках мягкую игрушку белого зайца с синим бантом. Я сидела на ковре, в углу гостиной, и вдруг она вошла. Мама. Её лицо было пустым. Не печальным, не злобным. Просто пустым, как будто в ней больше не осталось человека.

Она посмотрела на меня. Очень долго. А потом медленно достала нож. Я не сразу поняла, что делает. Не закричала. Я не умела кричать. Я просто смотрела, как мама прижимает лезвие к своей шее. Аккуратно. Как будто знала точно, куда. Как будто уже делала это раньше. Потом движение. Одно. Резкое. И из горла брызнула кровь. Она залила её платье, пол, мои колени. А потом она, шатаясь, начала вонзать нож в живот. Раз. Два. Три.

Я сидела, не дыша. Только зайца крепче прижала к себе.

И с тех пор ни одной опоры. Ни одной руки, которая бы обняла. Ни одной груди, к которой можно было бы прижаться, когда становится страшно. Только стены. Мужские руки. Приказы. Крики. Холод.

Может, если бы она выжила, я стала бы другой. Может, защищала бы меня. Может, сражалась бы за меня, не дала бы отцу продавать свою единственную дочь, как скот на бойню. Но... нет. Даже мама сдалась. Даже мама оставила меня, как старую куклу на пыльной полке.

Я не винила её. Я просто не могла её простить.

Если даже мать родная, кровная, теплая предпочла умереть, чем остаться рядом чего мне ждать от мужа? От человека, который не любит меня, которому плевать на мои слёзы, мои страхи, мою жизнь? Который выбрал меня, как выбирают собаку на цепь не ради любви, а ради принадлежности?

Я не верила больше ни в одну клятву. Ни в одно «я здесь ради тебя». Потому что все, кто были «ради меня», исчезали. Или умирали. Или убивали.

И, наверное, с этими мыслями я и уснула.

Я не помню, как. Просто вдруг заметила, что больше не думаю. Боль в груди будто стихла, как морской отлив, медленно ушедший с берега. Веки потяжелели, руки ослабли, голова опустилась в подушку. Всё вокруг стало размытым, как будто я лежу под водой.

Я просто позволила себе уйти. Хоть на миг. Хоть в забвение. Где нет крови. Где нет брата. Где нет белого платья. Где нет его.

***

Я почувствовала, как кто-то касается моего плеча, сначала мягко, почти ласково, как будто не хотел разбудить, а просто убедиться, что я ещё здесь. Я не сразу открыла глаза. Мир ещё не успел окрепнуть вокруг меня я была где-то на грани между сном и реальностью, и там было спокойнее, тише.

— Сеньорина... уже семь, — голос был тот же, нежный, но настойчивый.

Я приоткрыла глаза и уставилась в потолок. Свет пробивался сквозь неплотно занавешенные окна ранний, мягкий, золотистый. Он заполнял комнату как тёплая вода, но не согревал. Я повернула голову к часам. 07:01. Это означало, что я спала... два часа. Может, чуть больше. Этого было недостаточно, чтобы отдохнуть, но достаточно, чтобы снова почувствовать тяжесть в груди. Она не исчезла. Просто спряталась на время.

Я села. Ощущение было, будто меня грузовик переехал всё болело. Даже мысли. Они двигались медленно, как будто пробирались сквозь мрак. Я не хотела вставать. Не хотела дышать этим утром, потому что оно было не моим. Оно принадлежало ему. Моему будущему. Моей клетке.

Но я всё равно встала. Ноги коснулись холодного пола, и это вернуло меня в тело. Я пошла в ванную, вяло, по инерции, не думая. Тёплая вода плескалась в ладонях, когда я умывалась, и я смотрела в зеркало на своё лицо, будто впервые. Бледное. Усталое. В глазах не страх, а ровная, тяжёлая тень. Я больше не выглядела как девочка. И, наверное, никогда уже не буду.

Я расчесала волосы медленно, аккуратно, будто каждая прядь могла сломаться. Вышла обратно в комнату и сразу наткнулась на группу женщин. Они уже ждали. Те же самые Рената, ещё две помощницы, одна совсем молоденькая, вторая постарше. В руках у них коробки, ящики с кистями, пудрой, флаконами, заколками.

— Пора, — сказала Рената с лёгкой улыбкой. — Сегодня ты невеста.

Я не ответила. Просто прошла мимо и села туда, куда они указали. Перед зеркалом, где всё было уже разложено. Инструменты, будто хирургические. Только вместо крови перламутровые тени, румяна, тональный крем.

Они начали работать почти сразу. Пока одна ловко укладывала волосы, другая одновременно наносила макияж. Их пальцы были быстрыми, ловкими, уверенными. Я чувствовала, как они касаются моей кожи осторожно, без нажима, как будто боялись ранить. Но я не хотела ничего яркого. Я резко отвернулась, когда они попытались приподнять волосы для высокой причёски.

— Нет, — мой голос прозвучал хрипло. — Только пучок. И пряди у лица. Оставьте.

Они переглянулись, но кивнули. Меня это не удивило спорить было бессмысленно. Сегодня всё должно выглядеть идеально но по его представлению. Я была невестой, но не хозяйкой этого дня.

Пучок вышел аккуратный простой, даже элегантный. Несколько тонких прядей у лица были завиты, будто по случайности, но я знала, что именно это и придавало мне то, что я хотела: ощущение, что я всё ещё могу выбрать хоть что-то. Хоть малость.

Макияж был едва заметным. Я настояла. Никаких ярких теней, никаких ресниц-вееров. Только ровный тон, чуть подчеркнутые скулы, прозрачный блеск на губах и лёгкая тушь. Я не хотела быть куклой. Не хотела быть вылепленной под чей-то вкус. Хотела быть собой. Настоящей. Пусть даже сломанной, но настоящей.

Пока они работали, они разговаривали со мной. Тихо. Легко. Будто всё это обычное утро. Спрашивали, не больно ли, нравится ли, может ли одна из них принести воды, не слишком ли холодно. Я кивала, иногда отвечала односложно. Где-то в этом чувствовалась забота, но я не позволяла себе расслабиться. Их забота была чужая. Временная. За ней всегда пряталась чья-то тень.

Когда они закончили, я посмотрела на себя в зеркало. И впервые за долгое время не отвернулась.

Я выглядела... спокойно. В этом отражении не было безумия, не было ярости. Только усталость и какая-то тихая, тёмная решимость. Волосы уложены аккуратно. Лицо чистое, собранное. Я не выглядела счастливой. Но и не выглядела жертвой.

— Ты красивая, — сказала молоденькая девушка, и в её голосе не было фальши.

Я кивнула. Мне было всё равно.Но внутри, очень глубоко, что-то чуть дрогнуло.Потому что это был не мой день. Но моё лицо всё ещё было моим.

Они вошли в комнату в молчании, словно несли что-то священное. И, пожалуй, в их руках действительно было нечто, что могло бы называться реликвией не потому, что платье стоило две тысячи долларов, а потому что с этого момента оно становилось не просто одеждой, а оковами.

Я узнала его сразу. Именно это платье мы с Ренатой выбрали накануне. Тогда, когда всё ещё казалось не до конца реальным. Тогда, когда я мерила его, глядя в зеркало и думая, что, возможно, в этой красоте мне будет легче умирать медленно, изнутри.

Оно было... безупречно.Словно ткань шили не руками, а сшивали дыханием.

Корсет строгий, белоснежный, в классическом стиле, словно вырезанный из мрамора. Он плотно обтягивал грудь и талию, подчёркивая изгибы тела с безжалостной точностью. Линия декольте была утончённо изогнутой, как лепесток лилии, открывая ключицы и верхнюю часть груди не вызывающе, но смело, будто напоминая, что даже хрупкое может быть оружием.

Ткань шелковистая, будто гладили её тысячи раз. Поверх неё тонкое кружево, почти невесомое, словно снежные узоры на стекле, плетённые вручную. Оно украшало платье сдержанно, не броско, но с таким вкусом, что казалось каждую нить вышивали под музыку.

Рукава отдельная история. Прозрачные, из тонкой, почти призрачной ткани, они спадали с плеч, оголяя их, при этом обхватывая руки кружевной дымкой. Мягко обтягивая запястья, они заканчивались изящными манжетами, тоже кружевными, слегка расходящимися у кистей. Казалось, будто эти рукава сдерживают что-то внутри боль, ярость, судьбу.

Юбка прямая, облегающая, но не стесняющая движений. Она ниспадала до пола, и на свету я заметила, как по ней скользит едва уловимый, тончайший радужный отблеск. Не яркий, не кричащий, а словно свет преломлялся сквозь слёзы, оседая на ткани. Кружево по всей длине цветочное, нежное, но не детское. В этом узоре было что-то взрослое, почти трагичное.

Они помогали мне одеваться. Осторожно, медленно, будто я была стеклянной. Я не сопротивлялась. Только стояла, позволяя пальцам чужих женщин застёгивать пуговицы, подтягивать шнуровку, расправлять складки. Потом белые туфли. Простой, классический каблук, ничего лишнего. Они идеально подходили по цвету, по настроению. Строгие. Без украшений. Как приговор.

Последней фата. Без вышивки. Без цветов. Прозрачная, невесомая. Они накинули её на мои волосы, не прикалывая, просто как тонкий покров. Я не хотела тяжести. Уже было тяжело.

Рената подошла ко мне с бархатной коробочкой. Открыла. Внутри серьги. Бриллианты. Маленькие, глянцевые, как капли замёрзшего льда. Они дрожали на тонких гвоздиках. Я кивнула, и она помогла надеть их. Потом браслет. Тонкий, сверкающий, обхватывающий запястье, как будто напоминание: ты связана.

— Вот теперь ты готова, — сказала Рената, глядя на меня в зеркало. — Ты выглядишь как королева.

Я не ответила. Только смотрела на своё отражение. Оно не плакало. Не дрожало. Оно стояло прямо, ровно, с лицом, в котором больше не было места для боли. Только пустота. Но она сияла.

Да. Я была готова.Готова выйти туда, где все взгляды будут прикованы ко мне.Готова надеть это кольцо.Готова умереть, но не упасть.

Меня вывели в зал, медленно, почти церемониально, как будто это уже было частью спектакля. Шаг за шагом, под шум платья, которое шелестело о гладкий пол, я приближалась к тому, что больше не имело обратного пути. Всё внутри было туго натянуто, как струна, готовая оборваться от малейшего прикосновения. Сердце билось не от волнения от внутреннего крика, оттого, что я не могла убежать. Не могла дышать.

В зале было светло, слишком светло, как для такого дня. Я сразу увидела его Франко. Он стоял у камина, облокотившись на край мраморной полки, будто просто ждал такси, а не собирался «передавать» свою сестру в руки мужчины, который убил их отца. На нём был серый костюм, безупречно выглаженный, и в его лице не было ничего от прежнего брата только чужое спокойствие и притворное тепло в глазах.

— Вот ты и готова, — сказал он первым, голос мягкий, как всегда. — Красивая... Нет, даже не так. Ты потрясающая.

Я молчала. Не потому что не было слов. А потому что, если бы я открыла рот закричала бы. Закричала так, что стены этого роскошного дома начали бы трещать.

— Ты сердишься. Я понимаю, — продолжил он, делая несколько шагов ко мне. — Но ты должна знать, Африн. Я правда пытался всё изменить. Я... Я выбрал из двух зол то, что спасёт тебя.

Я сжала кулаки.

— Спасёт меня? — выдохнула я. — Ты называешь этим «спасением»? Продать меня ему? После того как он... после всего?

Он помолчал. Его глаза слегка потемнели.

— Это... не было простым решением. Он держал нас всех за горло, понимаешь? Я не мог поступить иначе.

— Мог, — ответила я тихо. — Ты мог умереть, но не отдать меня ему. Это был бы выбор. А ты выбрал себя.

— Это не так.

— Нет, Франко. Это именно так. Ты никогда меня не любил. Ты просто не хотел оказаться в той же яме, что и отец.

Его лицо дёрнулось, и я увидела, как внутри что-то обрушилось. Но мне было всё равно. Уже поздно. Слишком поздно для сожалений, для покаяний, для братской любви, которой, по сути, никогда и не было.

И вдруг дверь распахнулась.Вошёл он.

Даниэль Сартори.Чёрный, как сама смерть.

На нём был безупречный костюм, угольно-чёрный, сидящий так, как будто его сшили прямо на его теле. Белая рубашка, тёмный галстук, волосы аккуратно зачёсаны назад, а в глазах холод. Такой леденящий, как лезвие ножа, который уже у горла, но ещё не нажали. Он посмотрел на меня долго, бесстыдно, с нажимом, будто пробовал на вкус мою дрожь, моё сопротивление, мою обречённость.

— Прекрасно выглядишь, — сказал он, не улыбаясь. — Всё по плану.

Я не ответила. Я просто стояла, не дыша, в этом проклятом платье, чувствуя, как оно будто давит на грудь.

Франко подошёл ближе, лицо у него побелело. Он встал рядом со мной и произнёс на удивление торжественно, глядя Даниэлю в глаза:

— По традициям La Croce Nera... я, Франко Моррети, передаю тебе мою сестру, Африн, в качестве жены. С этого момента она под твоей защитой. И в твоей власти.

Меня затошнило.Ненависть внутри вырывалась наружу, но я не позволила ей взять верх. Я стояла, как мрамор, холодная и недвижимая.

— Принимаю, — просто сказал Даниэль, и его голос разнёсся эхом по залу.

Он подошёл ко мне, подал руку. Его пальцы были тёплыми, сильными, и я почувствовала, как меня сжали. Как будто не держали, а уже держали в клетке. Я не подала виду, просто позволила себе быть ведомой.

Мы вышли, прошли мимо людей, охраны, мимо бесчисленных лиц, уставившихся на нас как на икону и палача. Нас ждала машина чёрный Rolls-Royce, сверкающий в утреннем солнце.

Он открыл мне дверь. Я села, сжав руки на коленях, как школьница, у которой отобрали голос. Через секунду он сел рядом.

Машина тронулась. Внутри было тихо, но тишина звенела от напряжения.

— Ты выглядишь так, будто идёшь на казнь, — усмехнулся он, глядя на меня в боковое стекло.

— А разве нет? — бросила я холодно.

Он молчал пару секунд.

— Это не казнь. Это новая жизнь.

— Новая? — я повернулась к нему. — С мужчиной, который убил моего отца. Который убил моего охранника. Который заставил меня согласиться на свадьбу под дулом пистолета?

— Твоего отца я убил за предательство. А тебя я спасаю от других мужчин, которые бы сделали с тобой хуже.

Я фыркнула.

— Ты считаешь, что можешь быть моим спасением?

Он повернулся ко мне и на мгновение его глаза стали серьёзными, почти пустыми.

— Нет. Я не спасение. Я твоя реальность, Африн.

Я отвернулась, глядя в окно, на проплывающие мимо улицы, на машины, на серое небо. Всё вокруг было чужим, как и я сама в своём теле.

— Надеюсь, ты счастлив, — сказала я почти шёпотом.

— Счастье переоценено, — ответил он.

Я не знала, почему, но эти слова отчего-то прозвучали страшнее, чем все его угрозы

Машина плыла по утреннему городу, и я впервые за это утро услышала собственное сердце оно било в виски тяжёлыми ударами, как кулак в закрытую дверь. Даниэль сидел рядом, чуть развернувшись ко мне плечом; в окне отражался его профиль чёрный костюм, белая рубашка, линия челюсти, в которой не было сомнения.

— Тебе холодно? — спросил он спокойно, без попытки сделать голос теплее.

— Нет.

— Если станет скажи.

— Я не стану.

Угол его рта едва шевельнулся, будто мне удалось его развлечь.

— Упрямая, — сказал он, не осуждая. — Запомни одно. Внутри не плачь. Ни одного сломанного звука. Ты должна идти ровно. Дышать считаешь до четырёх и обратно.

— Ты даёшь советы невесте, которую купил страхом?

— Я даю тебе инструмент, чтобы ты не упала на ступенях, — ответил он. — Остальное не важно.

— Для тебя нет. Для меня всё.

Он не повернул головы, только коротко посмотрел на мои руки, сомкнутые на коленях.

— Платье тебе идёт.

— Оно не для тебя.

— Всё, что сегодня на тебе, для меня, Африн.

— Скажи ещё раз «моя» и я разобью стекло головой, — прошептала я.

Он выдохнул так тихо, что это даже не можно было назвать смешком.

— Не разбивай. Я оплатил его задолго до тебя.

Мы свернули на узкую улицу с домами из старого камня. Колокольня вырастала впереди, тонкая, как шпага, и утренний свет ложился на неё молочным отблеском. У входа в церковь горели лампады, и в воздухе уже висела пряная тень ладана. Машина остановилась мягко, будто не хотела меня будить.

Он вышел первым, расправил пиджак, обошёл кузов, открыл мою дверь. Я поставила ногу на холодный камень и почувствовала, как тонко скрипит кружево на подоле. Воздух обжёг лёгкие свежестью.

— Пять минут, — сказал он. — Внутри всё готово.

Двери боковой галереи приоткрылись, и к нам вышел Франко. Он поймал мой взгляд, как ловят падающую вещь резко, почти болезненно. Даниэль посмотрел на него коротко.

— По традиции ты, — произнёс он, и в его голосе не было ни просьбы, ни вопроса. — Я жду у алтаря.

Он ушёл в церковь, и массивная дверь проглотила его силуэт. Я осталась на каменных ступенях с братом, и тишина между нами оказалась гуще ладана.

— Ты прекрасна, — сказал Франко, близко не подходя. — Не по-кукольному. Сильная.

— Не начинай.

— Я хотел...

— Ты хотел выжить, — оборвала я. — И нашёл самый удобный способ. Убедить себя, что спасаешь меня.

Он сжал челюсти, и на мгновение в глазах мелькнуло что-то живое, старое.

— Я не оправдаюсь, — произнёс он тихо. — Но скажу тебе правду. Если бы ты сейчас не стояла здесь ты лежала бы в чёрном мешке, где-нибудь на заднем дворе. Он не единственный, кто хотел до тебя дотянуться.

— А ты к чему тогда? Ключ от мешка держишь?

— Я держу тебя за руку, — он сделал шаг и остановился, уважая мою границу. — В последний раз.

— Ты никогда её не держал.

— Я был тупым мальчишкой, — он качнул головой. — А теперь поздно. Поэтому, пожалуйста когда музыка начнётся, дыши, Ровно. Не дай им увидеть страх. Они его едят.

— Я не верю тебе. Ни одному слову.

— Не проси от меня большего, чем я умею, — прошептал он. — Я хотя бы научился молчать там, где нужно.

Дверь распахнулась вновь, показался седой распорядитель в тёмном, кивнул. Внутри шевельнулся орган, первые ноты потекли тонко, как вода по камню. Время собралось в тугой узел.

— Пора, — сказал Франко.

— Не трогай меня.

— Я и не собирался, — он протянул локоть не вперёд, а в сторону, как предложение, а не требование. — Ты идёшь сама. Я рядом.

Я кивнула, хотя не обещала ничего. Мы вошли в притвор, где пахло воском и старой древесиной. Свет от витражей резал пол цветными лоскутами. Люди сидели в скамьях — мужчины в чёрном, как стая ворон, женщины в тёмных платьях; все головы повернулись на меня, и я почувствовала, как звук органа становится тише, а биение сердца громче.

Не показывай. Не сейчас.

Я считала вдохи и выдохи. Четыре вдох. Четыре выдох. Платье гладило ноги, фата скользила за спиной, браслет на запястье звякнул едва слышно. Франко шёл слева, в полшага позади. Я не брала его под руку и он не навязывался. Мы были связаны взглядом вперёд, на белую линию прохода, по которой нужно было пройти до конца как по лезвию.

Даниэль стоял у алтаря. Ровный, как столб. Лицо камень. Он смотрел только на меня. Не на платье. На меня так, будто считывал каждый сантиметр кожи под тканью. Священник рядом с ним был худым, с прозрачной кожей и узкими пальцами. Его глаза были настороженными, но голос, когда он заговорил, оказался твёрдым.

Мы остановились. Франко перевёл на меня взгляд отдалённое, кривое подобие улыбки скользнуло по его губам и исчезло. Он чуть наклонил голову: «держись». Я не кивнула. Я просто шагнула вперёд.

Даниэль протянул руку. Ладонь тёплая, сухая, уверенная. Я подняла свою тонкую, дрожащую и положила в его пальцы. Моя рука утонула, как листок в воде. Он сомкнул пальцы вокруг моей не больно, но так, что стало ясно: вырваться можно только вместе с кожей.

Мы повернулись к священнику. Весь шум стих.

— Дети мои, — заговорил священник, и голос его под куполом стал больше, чем он сам. — Мы собрались здесь, пред лицом Бога и людей, чтобы соединить вас узами брака. Брак это союз свободный и нерушимый, построенный на верности, ответственности и взаимной заботе. Прежде чем вы обменяетесь обещаниями, я спрошу вас о намерениях.

Он посмотрел на Даниэля:

— Даниэль Сартори, пришёл ли ты сюда по собственной воле, без принуждения? Готов ли ты любить и уважать свою будущую жену в радости и в горе, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

— Да, — ответил Даниэль, не моргнув. — Пришёл. Готов.

Священник перевёл взгляд на меня, и мне показалось, что он видит слишком глубоко.

— Африн Моррети, пришла ли ты сюда по собственной воле, без принуждения? Готова ли ты любить и уважать своего будущего мужа в радости и в горе, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

Воздух стал вязким. Во рту пересохло. Сердце ударило раз, второй, третий. «Скажи». «Не говори». «Скажи иначе...»

— Да, — произнесла я. Голос сорвался, но слово прозвучало. — Пришла. Готова.

Священник кивнул едва заметно, как человек, который слышит больше, чем ему говорят.

— Тогда произнесите ваши обеты.

Даниэль чуть повернулся ко мне, не отпуская моей ладони. Его голос был низким, спокойным, как шаги по камню.

— Я, Даниэль, беру тебя, Африн, в жёны. Обещаю быть рядом в светлые дни и в тёмные, хранить тебя от врагов и от беды, поддерживать, когда ты слаба, и принимать твою силу, когда она сильнее моей. Обещаю верность телом, именем и домом, пока смерть не разлучит нас.

Каждое слово ложилось на меня как новый слой ткани, утяжеляя дыхание. Священник кивнул мне. Рот стал слишком маленьким для воздуха.

— Я, Африн, — начала я и остановилась, потому что голос дрогнул. Я снова вдохнула, так, как он учил до четырёх. — Я, Африн, беру тебя, Даниэль, в мужья. Обещаю идти рядом в радости и в горе, в достатке и в нужде, в болезни и здравии. Обещаю хранить то, что во мне ещё не сломано, и делиться тем, что сможет нас удержать на ногах. Обещаю верность... — я сглотнула, — пока смерть не разлучит нас.

Священник вытянул блюдце с кольцами. Металл вспыхнул под светом витражей. Даниэль взял тонкое золото и поднял мой взгляд пальцами мягким, но непререкаемым жестом.

— Прими это кольцо, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, — в знак моей верности и защиты.

Он надел кольцо на мой палец, и оно легло как холодная запятая в конце фразы, которую написал не я. Я взяла второе кольцо. Пальцы дрожали так, что оно почти выскользнуло. Я поймала его дыхание, вдохнула и попала на нужную фалангу.

— Прими это кольцо, — прошептала я, — в знак моей верности.

Он слегка сжал мою руку коротко, как удар сердца. Священник поднял руки.

— То, что Бог соединил, да не разлучит человек. Перед лицом этого собрания и по власти, данной мне, я объявляю вас мужем и женой. Благословение Господне да будет над вами.

Орган загудел вновь, уже громче. Где-то далеко, на галерее, посыпались первые высокие ноты. Люди в скамьях зашевелились. Даниэль не наклонился ко мне не поцеловал. Он просто посмотрел в упор, спокойно, как смотрят на вещь, которая наконец-то заняла своё место.

Я вдохнула на четыре. Выдохнула на четыре. И стояла ровно, потому что падать было некуда. Теперь только вперёд.

Аплодисменты взорвались, как только священник произнёс последние слова. Гул хлопков заполнил церковь, отражаясь от высоких сводов, как будто кто-то выпустил наружу сдерживаемое напряжение всех присутствующих. Я видела, как в первых рядах женщины переглядывались одни с ледяной завистью, с прищуренными глазами и губами, сжатыми в тонкую линию, другие с неприкрытой ненавистью, будто я только что украла у них что-то святое. Были и те, чьи лица были наполнены надменной гордостью, словно моя свадьба была их личной победой.

Я почувствовала, как тёплая ладонь Даниэля коснулась моей талии не мягко, не осторожно, а так, будто я принадлежала ему, и он имел полное право в любой момент взять, что захочет. Его пальцы вжались в ткань платья и моё тело под ним. Я напряглась до предела, словно натянутая струна, в каждом мускуле готовность либо вырваться, либо замереть до окаменения.

— Сцепите ваш союз поцелуем, — прозвучал голос священника, спокойный и торжественный, как приговор.

Я почувствовала, как всё внутри сжалось в болезненный комок. Холодная волна страха прокатилась от затылка к пяткам.

Даниэль даже не дал мне шанса отстраниться или сделать хоть шаг назад. Он резко притянул меня к себе, так близко, что я почти не могла дышать. Мой подбородок оказался у его плеча, и я сжала его костлявое, жёсткое, как камень, плечо так сильно, что костяшки моих пальцев побелели. Он не отреагировал.

Я не могла смотреть ему в глаза, но чувствовала его взгляд тяжёлый, пронзительный, цепкий, как стальной крюк. Всё перед глазами начинало плыть, и я не знала, это от недостатка воздуха, от дикого волнения или от того, что сдерживала непрошенные, жгучие слёзы.

— Дыши, — сказал он тихо, но не для того, чтобы успокоить, а так, будто это была команда.

И в следующий миг он наклонился и коснулся моих губ. Но это был не поцелуй, к которому можно привыкнуть, не то мягкое касание, которое бывает в фильмах. Это был захват, нападение. Его губы терзали мои, не давая ни секунды передышки, лишая возможности отстраниться или отвернуться. Он прижимался жёстко, грубо, вбивая в мою кожу вкус своей власти.

Я почувствовала, как мои пальцы ещё сильнее сжали его плечи, как будто это могло хоть как-то оттолкнуть его. Но он только усилил напор, перехватил мою талию второй рукой, полностью заключив меня в своё кольцо. Я чувствовала его дыхание горячее, почти обжигающее, и всё больше понимала, что это не было жестом любви. Это было заявление. Он целовал меня на глазах у всех так, чтобы никто и никогда не усомнился я принадлежу ему.

Сзади раздались новые аплодисменты, теперь уже громче, как будто публика восторгалась этой показной страстью. Кто-то одобрительно шептал, кто-то хмыкал. Я же в этот момент мечтала только об одном чтобы всё это закончилось. Чтобы он отстранился. Чтобы я могла вдохнуть хоть немного воздуха, который не пахнет им.

Мы спустились по ступеням, и меня ослепили вспышки камер и яркие огни. Всё вокруг казалось размытым, будто я плыла в густом тумане — только тяжёлая рука Даниэля на моей талии возвращала в реальность. Машина уже ждала нас у входа, чёрная, блестящая, как сама тьма, и мы сели внутрь.

Я прижалась к двери, стараясь дышать ровно. Даниэль молчал несколько минут, наблюдая за мной из-под прищуренных глаз. Я чувствовала, как его взгляд прожигает кожу.

— Ты выглядишь, как королева, — сказал он наконец, низким, спокойным голосом. — Не пытайся скрыть дрожь, я всё равно её вижу.

Я не ответила. Я смотрела в окно, где город промелькивал огнями, будто всё происходило не со мной.

— Тебе придётся привыкнуть, Африн, — он чуть склонился ближе, его рука легла на моё колено. — С сегодняшнего дня ты — моя жена. Это не роль. Это твоя новая жизнь.

Я сжала зубы, не позволяя себе сорваться.— Жизнь или приговор? — вырвалось у меня тихо, почти шёпотом.

Он усмехнулся.— Разницы нет.

***

Когда мы приехали, я не могла поверить своим глазам. Банкетный зал сиял золотом и хрусталём. Огромные люстры свисали с потолка, их свет отражался в полированных поверхностях, и казалось, что стены пропитаны роскошью и властью. Белые скатерти, позолоченные приборы, сверкающие бокалы. Столы ломились от еды: мясо с кровью, запечённые рыбы с лимоном и травами, оливки в серебряных вазах, горы сыра, пасты, изысканные десерты с блестящей глазурью. Вино текло рекой, бутылки открывали одну за другой.

Наш стол стоял в центре, выше остальных. Главный стол — место для хозяев торжества. Стулья, обтянутые белой тканью, с золотыми узорами, перед нами вазы с белыми лилиями и розами. Всё было настолько вычурным и дорогим, что я почувствовала себя чужой.

Мы сели. Даниэль сел рядом, и сразу, как только передо мной поставили тарелку, он посмотрел на меня.— Ешь, — сказал он тихо, но так, что я не смела ослушаться.— Я не хочу, — я покачала головой, чувствуя, как горло сжимается.— Ты поешь, — его взгляд стал холодным, голос твёрдым. — Ты моя жена. Я не позволю тебе выглядеть слабой перед всеми.

Он сам пододвинул тарелку ближе и положил на неё кусок мяса. Запах был настолько насыщенным, что меня чуть не вывернуло, но я взяла вилку. Я чувствовала на себе его взгляд, как цепь, и всё же сделала несколько крошечных укусов.

— Умница, — сказал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение.

***

Он заставили меня встать и принимать поздравления. Люди подходили по очереди, одни с улыбками, другие с холодным любопытством. Я никого не знала, лица сливались в бесконечную череду масок. Даниэль же всех знал, он крепко жал руки мужчинам, принимал их поздравления с тем самым спокойным величием, что всегда выделяло его.

— Ну что, Даниэль, — один из мужчин, с толстой золотой цепью на шее, усмехнулся, хлопнув его по плечу, — теперь у тебя есть жена. Может, хоть она отвлечёт тебя от работы. Хотя мы оба понимаем, что для таких, как мы, женщина это украшение, а не опора.

— Украшение, — эхом повторил другой, глядя на меня с каким-то слишком внимательным интересом. — Но украшение хорошее. Стоит дорого.

Мужчины засмеялись. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, но Даниэль только чуть крепче прижал мою талию.— Я выбираю только лучшее, — сказал он холодно. — И никому не позволю даже прикоснуться к моему.

Женщины, подходившие поздравить, были не мягче. Одни улыбались фальшиво, другие говорили в лицо гадости, замаскированные под комплименты.— Ты выглядишь прекрасно, — сказала одна, с ярко-красной помадой. — Хотя я уверена, твой муж всё равно скоро найдёт другую. Такие, как он, никогда не бывают верны.

Другая, стройная, с длинными ногтями, склонилась ближе:— Наслаждайся, дорогая. Сегодня ты на пьедестале, а завтра, возможно, узнаешь, что он проводит ночь не с тобой. Мы все через это проходили.

И они рассмеялись, обмениваясь взглядами, в которых было больше яда, чем в словах.

Некоторые женщины протягивали подарки дорогие коробки, украшенные лентами. Я открывала их с дрожью: жемчужные бусы, золотые браслеты, кольца с драгоценными камнями, даже дорогие парфюмы, запах которых ударял в голову. Всё это сверкало и блестело, но я не чувствовала радости. Это были не подарки, а напоминание: меня купили, и теперь я принадлежала этому миру.

— Держи голову выше, — шепнул Даниэль мне на ухо, когда я чуть опустила взгляд. — Ты Сартори. Теперь твоя слабость — моя слабость. А я этого не потерплю.

Я с трудом сглотнула, пытаясь выглядеть достойно, пока вокруг меня гремели пошлые шутки, циничные разговоры о женщинах, о деньгах, о крови, пролитой на улицах. Мир мафии не скрывал себя даже в этот день он праздновал, смеялся, пил и предавался развратным разговорам.

А я стояла рядом с ним чужая, но уже навсегда вплетённая в эту тьму.

Музыка стихла, и в зале наступила короткая, напряжённая тишина. Все повернули головы к нам. Я почувствовала, как сердце ударило в грудь так сильно, что, казалось, его услышат даже за соседними столами. Даниэль встал, и его рука уверенно потянула меня за собой.

— Наш первый танец, — произнёс он негромко, но так, что спорить было бессмысленно.

Мы вышли в центр зала, и оркестр заиграл медленную мелодию. Скрипки тянули томную, затягивающую ноту, а рояль мягко вёл за собой, будто сердце билось у всех в такт. Люди расступились, образуя вокруг нас круг.

Он обхватил меня за талию так крепко, что я почувствовала, как его пальцы прожигают ткань платья, оставляя на коже невидимые ожоги. Я попыталась дышать ровно, но каждое движение, каждый его шаг сковывал меня. Он вёл танец так уверенно, будто управлял не только моим телом, но и всем моим существом.

— Расслабься, — прошептал он у самого уха. Его дыхание обожгло кожу, и у меня пробежали мурашки. — Если будешь дрожать, все заметят.

Я сжала зубы.— А если я не хочу танцевать? — выдохнула я.

Он усмехнулся, чуть сильнее прижимая меня к себе.— Это не имеет значения. Ты танцуешь, потому что я этого хочу.

Его нога скользнула между моих, шаг — и я будто провалилась в его ритм. Музыка звучала всё громче, люди вокруг наблюдали, а он наклонялся ближе, ближе, его взгляд прожигающий, тяжёлый. Я чувствовала его силу, его запах смесь табака, дорогого алкоголя и чего-то дикого, первобытного.

Мы двигались в такт, но в каждом его движении было слишком много власти, слишком много притяжения. Я не сопротивлялась я не могла. Моё тело отвечало на его шаги, даже если душа кричала.

Он резко наклонил меня назад, и зал вздохнул в унисон. Моё сердце выпрыгнуло в горло, но он удержал, его руки были стальными. В тот момент я поняла: упасть мне не даст он, но и стоять самой он не позволит. Всё будет так, как он решит.

— Посмотри на меня, — приказал он тихо, когда я попыталась отвлечься на толпу. — Только на меня.

Я подняла взгляд, и мы встретились глазами. Его зрачки расширены, как у хищника. И вдруг он притянул меня ближе, так близко, что наши губы почти соприкоснулись.

— Теперь ты моя жена, Африн, — его голос был едва слышен, но я ощущала каждое слово телом. — И я сделаю так, что все это запомнят.

Прежде чем я успела отпрянуть, он наклонился и поцеловал меня. Это не был нежный жест, не было мягкости или осторожности. Его поцелуй был резким, жадным, жгучим. Он словно хотел разорвать меня, проглотить, показать всем, что я принадлежу ему. Его губы терзали мои, дыхание сбивалось, и я стояла, не двигаясь, не отвечая, но и вырваться не могла. Его рука сжала мою талию, другая поднялась к затылку, не оставляя ни шанса на отступление.

Зал взорвался аплодисментами, кто-то присвистнул, кто-то громко засмеялся. Я слышала комментарии сквозь музыку и шум крови в ушах.

— Вот так, вот так целуют настоящие мужчины!— Сартори никогда не делает ничего наполовину.— Она теперь его. И точка.

Я пыталась дышать, сдерживая слёзы и панику, но его губы не отпускали. Когда он наконец оторвался, я чувствовала, что губы мои горят и пульсируют. Он посмотрел мне прямо в глаза и я увидела там удовлетворение.

— Красиво, — сказал кто-то за нашими спинами. — Но, Даниэль... — голос был хриплый, с насмешкой. — Не забудь, что после поцелуя должна быть традиция.

— Какая ещё? — спросила я, едва находя в себе силы говорить.

Даниэль посмотрел на мужчину, прищурился. Тот ухмыльнулся и поднял бокал.— Кровавое кольцо. Разве можно забыть о таком?

Шум в зале усилился, люди зашептались, кто-то одобрительно закивал, кто-то скрестил руки на груди. Я стояла в центре, чувствуя, как холод пробегает по позвоночнику.

— Что это значит? — спросила я тихо, но никто не ответил.

Даниэль лишь усмехнулся уголком губ, глядя на меня так, что мне стало ещё страшнее.

— Ты узнаешь, — сказал он. — Очень скоро.