16. Мерлин. Страшно жить

«Не стали праведными, постарайся быть правильным,

Чтоб тебя не въебали, как репрессии Сталина.

На районах спальных сознание зависает,

Небеса не плачут, небеса охуевают».

Slim. Падают звезды

Репрессии начались уже в воскресенье, хотя у Канцлера был выходной. Очевидно, она давала распоряжения по телефону, а озверелые после вчерашнего воспы с энтузиазмом воплощали их в жизнь.

Во-первых, отменили концерт для родителей, запланированный на сегодня, а также все посещения, хотя воскресенье – традиционно родительский день. Единственные люди извне, которых пропускал вахтер, были смотрящие, хотя людьми это приблатненное быдло назвать трудно.

Во-вторых, пацанам из старшей и младшей группы прописали принудительную трудотерапию, что означало для младших - мытье туалетов, а для старших – уборку снега на территории. Младшая группа страдала из-за Тли, которого воспы пока не вычислили, но очень надеялись, что общение с вонючими толчками развяжет малькам языки. Нам же ясно дали понять, что сказать спасибо за физкультуру на свежем воздухе надо Розочке и Андерсену. Андерсена, правда, поблагодарить было трудновато – он снова сидел в карцере. Это, кажется, уже становилось традицией.

Карцер за прикол со стенгазетой! Денис конкретно достал Клизму, раз она так вызверилась. Даже с учетом того, что парень ущемил трепетные патриотические чувства в канун национального праздника, холодный подвал и водный паек попахивали беспределом. По Дурдому, однако, гулял упорный слух, что Клизма вмазала Андерсену прямо на глазах у какой-то пипетки из студентов. Пипетка начала качать права, завучиха очканула и упрятала интуриста с глаз подальше – туда, где он мог бы в тишине и покое лишний раз спросить свою память: а было или не было? И если бы она, память то бишь, оказалась настолько упрямой дурой, что продолжала бы твердить «было», то диета и вонючее ведро вместо унитаза смогли бы ее переубедить.

Ну а пока нам приходилось справляться без Андерсена, возможно, наблюдающего за нашим танцем с лопатами. Король рассказывал, что, чтобы согреться, в Замке можно приседать или прыгать на месте – больше ни на что места не хватит. Так вот, если резво прыгать, то на вышей точке траектории можно увидеть кусочек двора в щель между досками. Быть может, Андерсен как раз сейчас прыгает.

Погода издевалась над нами вместе с воспами. Снегопад зарядил с самого утра: только закончишь разгребать одну дорожку, и можно начинать все сначала – уже по щиколотку намело. Хотя разгребали, в основном, Артур с Розочкой. Я, по словам Короля, за черенок держался, чтоб ветром не сдуло. Титаны же вообще саботировали работу: раскидывали наметанный аккуратными кучами снег, бросали его обратно на расчищенные участки. В общем, развлекались, как могли. По их наглым, довольным рожам легко читалось, кто устроил номер с музыкой. Урыга из средней, который вечно с ними зависал, мог компьютер на коленке собрать, а потом так его запрограммировать, чтобы транслировал порево на все пять дурдомовских камер – одну наружную и четыре внутренних. Без его «очумелых ручек» тут точно не обошлось. Ведь у титанов был очевидный мотив – отомстить за подставленного Метра.

Здоровенный быковатый Метр считался тяжелой фигурой, можно сказать, в его лице противник потерял ладью. Теперь под ударом оказалась наша ладья – Розочка. Пока еще он сражался со снежной стихией рядом с нами, но никто не питал иллюзий: навряд ли Канцлер и Клизма просто оставят Коляна в покое.

Ждать нам пришлось недолго. Мы уже готовились к отбою, когда в спальню заскочил Тля: в расстегнутой пижаме, вихры дыбом, в руке – зубная щетка.

- За Коляном из писхи приехали! – Завопил он так, что у всех в уши заложило. – Уже по лестнице поднимаются! Двое вот таких во, - и он раскинул руки в стороны, демонстрируя охват посланных за Розочкой «ангелов».

Колян побелел лицом – только шрамы синели абстрактной татуировкой.

- Я туда не поеду. Сдохну лучше, а не поеду.

В наступившей тишине мы все будто слышали тяжелые шаги с лестницы – ближе и ближе. Розочка склонил бритую голову, как бычок, которого вот-вот поведут на бойню. Рявкнул коротко и – рванул на выход. Тля едва успел отскочить с дороги, запнулся о койку и рухнул на покрывало. Где-то хлопнула дверь, зашлепали в коридоре часто-часто резиновые подошвы. Малек метнулся следом – боялся, что его Кикиборг не в том месте и не в то время застукает.

- Дурак Колян, - покачал головой Король. – Ну куда он? В тапочках, в футболке... Ни бабла, ни мобилы. Дурак.

Я верил Артуру на слово – уж у него-то был опыт по части побегов, да и живать на улице подолгу ему приходилось. В последний раз найти его так и не смогли – он пришел сам. Пришел и остался, никто не знает почему. Кто говорил из-за Дашки, которая с ним как раз тогда замутила. Кто считал, что он просто устал бродяжить. А некоторые поговаривали, что Король не поделил что-то с бандой уличных пацанов, державших промзону и дачный поселок за ЗСД, так что теперь ему путь туда был заказан.

По причине позднего часа все входы и выходы в Дурдоме были заперты. Так что единственный путь на свободу для Розочки лежал через крышу – уже опасное мероприятие, потому что Коляну пришлось бы спускаться по пожарке на морозе и в темноте. Так что я, в общем, даже надеялся, что «ангелы» примут опального поэта в свои сильные объятия, и нам не придется по утру отскребать от расчищенного нами же асфальта Колянов заледенелый труп. Но судьба распорядилась иначе: с санитарами Розочка разминулся, хоть и на волосок.

Двое в белом появились в дверях в сопровождении Кикиборга.

- Демидов тут кто? – Весело спросил один, заросший осанистой рыжей бородой.

- Он в туалете, - быстро ответил я. – Только что вышел.

Кикиборг окинул нас с Королем подозрительным взглядом, как будто мы могли прятать Розочку под кроватью, и поскрипел за дверь вслед за санитарами. А через пять минут в Дурдоме начался тотальный шмон. Поиски закончились только, когда вышедшие во двор с фонариком воспы обнаружили свежую цепочку следов, идущих от пожарной лестницы к воротам.

В понедельник, сразу после обеда Канцлер созвала всех на общее собрание. Трындела она полчаса, не меньше, но смысл ее словесного поноса мог свестись всего к трем пунктам:

1. Розочку уже поймали и отправили в больницу с обморожением: он не нашел ничего умнее, как кататься на метро, где его перед закрытием и сцапали менты.

Я, было, обрадовался, что психи Колян все-таки избежал, но, оказалось, добился он только отсрочки: после выздоровления, его именно туда и переведут, пообещала Канцлер, – лечиться от «синдрома бродяжничества».

2. Запланированное празднование Международного Женского дня состоится в урезанном виде и при закрытых дверях по причине двухнедельного запрета на любые посещения.

Это значило: никаких родителей, хабзайцев и волонтеров. Все должны почувствовать железную волю Канцлера. А если надо кого-то в этой несправедливости винить, так козлы отпущения уже есть: Розочка с Андерсеном. Обоих уже осудили и приговорили – заочно.

3. Если кто-то еще захочет умничать, рыпаться, протестовать или еще как-то проявлять недовольство или просто неизлечимую тупость, то Канцлер закроет весь Дурдом на карантин по ветрянке. Недельки эдак на три.

Последний такой карантин я отчетливо помнил: Канцлер его ввела после того, как самоубился Флюгер. Повесился на чердаке с запиской в кармане. А на записке всего два слова: «Страшно жить».

Нашли его пацаны из тогдашней старшей группы. Эти долбоящеры застремались и сразу не рассказали о находке – ведь тогда бы воспы узнали, что они на крышу лазают. Чумоходы на время отказались от наблюдений за звездами, Канцлер заявила в ментовку о побеге, а пока доблестные копы искали пропажу, трупак начал нехило пованивать – ведь дело шло к лету, так что под железной крышей в солнечные дни воробышки пеклись на лету.

Короче, когда Флюгера нашли во второй раз, он мало был на себя похож. Началось расследование, о ЧП пронюхали журналисты, и началось! Сначала работники СМИ пытались открыто пробраться на территорию, а когда их завернули, гонялись за нами по дороге в школу и пытались маскироваться под волонтеров. На самом деле, всем на суицидника было посрать с высокой вышки: он и при жизни-то никому не был нужен, а после смерти тем более. Но директрисе шили «доведение до самоубийства», а это означало распроданный тираж, высокие зрительские рейтинги и – даже так! – быть может, сюжет для Малахова.

В итоге, у Канцлера взыграло очко, и она закрыла Дурдом на ветрянку. Конечно, ничего с директрисой не сделалось, дело развалилось и до суда не дошло. А что вы хотите? Оказалось, бедный подросток из психбольницы не вылезал, у него диагноз на диагнозе, в том числе и БАР, так что печальный исход был только вопросом времени. Но я-то знал, даже уже тогда, чего боялся Флюгер и от чего в петлю полез. Ему до конца девятого класса месяц какой-то оставался. А потом хабза, общага, взрослая жизнь. Он будущего испугался. И свободы.

Флюгер, как и я, был отказником, начавшим свою жизнь внутри системы. Он был вскормлен ее сухим молоком, взрощен в ее чахоточном воздухе, всегда в четырех стенах – сначала своей детской кроватки, из которой так не хотел вылезать, что до пяти не ходил; потом – Дурдома. Заставить покинуть эти стены его уже не смог никто. Чтобы это сделать, то, что осталось от Флюгера, пришлось запихать в черный мешок и плотно застегнуть молнию.

Иногда я думаю, что понимаю его страх. Ведь если здесь, где знаешь каждую трещину в потолке, каждый скол на плитке в ванной, может быть так по-звериному страшно и так по-человечески тоскливо, что же ждет нас там, в неизвестности? В мире взрослых, которые не приносят ничего, кроме боли, унижения и страданий? Здесь, в Дурдоме у нас хотя бы есть мы. Но что будет там, за порогом, когда я останусь один? Я, который один никогда – никогда! - не был?

Я помню, как подошел к нашей тогдашней воспитке, Глобе – повернута она была на астрологии – и спросил, можно ли мне пойти на похороны Флюгера. Я уже подрос с тех пор, как помер Семухин, ну, тот, с горбом. И видел по телеку, как гроб из церкви на кладбище несут, все в черном идут за ним, потом плачут под черными зонтиками, пока священник читает из книги красивые слова.

А Глоба странно на меня посмотрела и сказала, что Флюгера уже похоронили, сразу после вскрытия. Тогда я спросил, будем ли мы устраивать по нему поминки – это я тоже по ящику видел. Воспитка разозлилась и начала орать, что нам, обормотам, только бы повод был водки похлестать, и стала меня трясти: кто тебя, мол, подослал, кто надоумил? Я сказал, что никто, и что, раз поминок не будет, то нельзя ли мне на могилу Флюгера сходить в свободное время? Тут Глоба и вовсе психанула, и кончилось все трудотерапией. После недели наедине с зассанными унитазами мне уже стало как-то все равно, где и как похоронен Флюгер – самому удавиться захотелось, вернее утопиться – в толчке.

И тут вдруг из-за карантина этого и ветрянки я вспомнил. Его Антоном звали. Флюгера, то есть. Антон, а фамилия такая смешная – Пасечкин. Это после его смерти последний пролет на лестнице решеткой забрали, чтобы проход к чердачному люку перекрыть. Только мы решетку эту слегка отогнули в одном месте, чтоб незаметно было, и снова на крышу лазаем. А мелких привидением пугаем. А то мало ли чего.

Теперь, наверное, Флюгера и не помнит уже никто. Зато вот, что мы почти месяц в Дурдоме безвылазно сидели – ни школы тебе, ни выходов в город, ни экскурсий – это в память врезалось накрепко. Запертые ворота на территорию и «канцлер террор» внутри – этого никто из нас снова испытать не хотел. Так что после собрания ходили все, как пришибленные. А тут еще эти слухи...

Начали про Андерсена шептаться тем же вечером, а на следующий день круги разбежались по воде так далеко, что уже невозможно было определить, кто бросил камень. Говорили, что интуриста никто не усыновлял. И что за бугром он не в семье жил, а работал. На улице. Попросту, снимался. А потом мужика, на которого Андерсен ишачил, копы местные замели, ну и Дениса до кучи. Сутенера посадили, а интуриста вернули на историческую родину: вот, мол, принимайте свое чадо, оно нам не надо. Только насчет того, кто спонсировал компы для Дурдома, версии расходились. По одной, вроде это был сам сутенер, который от копов откупился. По другой – богатый клиент, который бы Андерсена и «усыновил», да жена и дети помешали.

В общем, даже на Помойку, которая с собственным отцом чпокалась, не выливалось столько грязи, сколько на этого парня, который сидел себе в подвале и даже не подозревал о том, какое цунами поднялось над его головой.

Мы с Королем впервые услышали новость от Тухлого, который отмудохал двух мальков, которые отмудохали Тлю, который сам на них полез, потому что они сказали, что его брат – пидар. Сначала мы не придали этому значения, мало ли чего мелкие гонят. Но вскоре волна слухов захлестнула нас с головой, и Король созвал срочное автобусное совещание.

Вообще-то, автобусный сезон еще не открылся – обычно мы перемещались в отстойник к апрелю. Но площадка находилась совсем близко от Дурдома, место было тихое, малолюдное, а в автобусе все теплее, чем на улице, да и не дует.

Как обычно, мы выбрали автобус в середине, такой, у которого снаружи есть аварийная кнопка. Нажимаешь, и дверь открывается. Закрывать ее потом, правда, вручную надо, но, если дверь «гармошкой», то это дело техники.

Тухлый, Лопасть и Король оккупировали заднее сиденье, мы с Вороной расположились на соседнем. Лопасть разложил поляну – чипсы, колбаска, «яжка». По кругу пошла пачка «Полета». Полет без фильтра – приземление без парашюта.

Раздавив первую банку, Лопасть рыгнул и выдал:

- Не, я не верю. Пиздеж это все.

Тухлый покачал головой:

- Вот прям весь Дурдом и пиздит в один голос? А что, если Андерсен, и правда, того, заднеприводной?

Тут я не выдержал:

- За жопу свою беспокоишься? А что, если это Канцлер специально слушок распустила, чтобы парня сделать изгоем? Чтобы проще было его сломать? Одну спичку переломить легко. А целый коробок – попробуй!

- Мерлин прав, - Король выдохнул густую струю дыма. – Может, у Канцлера такой план. Отделить Дениса ото всех. Тогда ей даже напрягаться не надо будет. Дурдом сделает работу за нее. Замостят Андерсена, и все, пиздец ему.

Тухлый откупорил «яжку», глотнул. Поболтал задумчиво пойлом в руке.

- Да... Мне-то чо. Это вам с Мерлином рядом с пидорасом спать придется, если чо.

- Да не, - тряхнул башкой Лопасть, подобревший со второй банки, - Денис, ну он не такой! Он нормальный. Вон эта у него... кудрявая в альбоме. И Горелая. Она же сама говорила, что они на падике чпокались!

- И чо? – Тухлый прям вжился в роль адвоката дьявола. – Вон Сало – он кого хошь ебнуть может, была бы дырка. А чо там спереду он и не посмотрит.

- Сравнил тоже! – Возмутился Лопасть. – Сало твой – скотина, хуже Кентавра, а Денис – человек.

- Чо это Сало мой-то? – Начал бычить Тухлый, из которого от яги всегда перла агрессия.

- Ша! – Дохнул ему в лицо дымом Король. – Если все это правда, почему она только сейчас всплыла, а? После того, как Клизма на Андерсена наехала? Обычно такие «секреты» с душком первыми в Дурдоме наружу выходят.

Тухлый задумался.

- Ну, может, заплатили Канцлеру там, чтоб все молчали? Вот компьютеры тоже эти... А потом Андерсен воспов так достал, что они плюнули и типа «проговорились»? Или, может, Канцлеру еще подачку обещали, да зажали? Хрен его знает. Главное, что интуриста теперь все пидаром считают. И если мы с ним, то тогда мы получаемся кто, а? – Тухлый обвел нас мутноватым взглядом.

- Это ты чо, меня щас пидаром назвал, да? – Соскочил с сиденья Лопасть. – Ты Короля пидаром назвал?! Да ты сам...

Неуловимая подсечка – и Юрка рухнул обратно на диван. Тлеющий кончик сигареты замер совсем близко у глаза Тухлого.

- Ебало завалили, оба. – Король сунул сижку в рот, и зрачки Тухлого разбежались от носа на свои места. – Мне подумать надо.

Ворона воспользовалась замешательством, перелетела на сиденье к пацанам и стала потрошить опрокинувшийся пакет чипсов.

- Ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой, - решил я блеснуть интеллектом. – Знаете, кто это сказал?

Лопасть с Тухлым вякать не осмелились, только головами помотали.

- Йозеф Геббельс, один из ближайших соратников Гитлера, министр пропаганды фашистской Германии.

- Вот у кого Канцлер училась. – Король вынырнул из дымового облака. – В общем так. Есть всего два способа выяснить правду. Заглянуть в личное дело Андерсена или спросить у него самого. Дела хранятся в сейфе в кабинете директора. Мишшен не то, чтобы совсем импоссибл, но трудности с ее выполнением будут. Поэтому предлагаю просто дождаться, когда Андерсена выпустят из Замка, и спросить у него самого.

- А что, если он соврет? – Осторожно спросил Тухлый, заранее жмурясь.

- Я это увижу, - спокойно ответил Король. – Да и не станет он мне врать.

- Вообщет, - откашлялся Лопасть, - есть еще один способ. Мерлин может спросить кости.

Все трое одновременно уставились на меня так, будто я был ключом к директорскому сейфу.

Ворона скинула пустой пакет из-под чипсов на пол и щелкнула клювом:

- Андер-рсен! Андер-рсен!