Глава 17. Болезнь по имени Льдинка.

От лица Энтони.

С похищения Льдинки прошла неделя. Я обшарил совершенно весь Нью-Йорк, чтобы убедиться, что тот ублюдок не имел в виду наш город. Да, я знал, что по информации Лючио её вывезли за пределы, но если кто-то смог стащить её у нас из-под носа, то, понятное дело, они могли и подменить информацию везде. Пока мы бы уезжали из Нью-Йорка в другие города, её могли бы держать тут.

Я не спал нормально уже второй день. Я всё думаю и думаю о ней. Я пытаюсь её как-то, блять, почувствовать, потому что, когда был день рождения Кармелы, я чувствовал, что она где-то близко. Слишком близко. Я чувствую её, словно свою кожу. И когда я увидел, как она стояла в том красном платье в блёстках, я потерял весь рассудок. Я смотрел только на неё, только на Льдинку, которая была мне так... И когда я встретился с ней взглядом, я хотел подбежать, взять её, просто взять и всё. Может, трахнуть, потому что из-за этой суки я не мог ни с кем целый год. Ко мне липла Адриана, но я отталкивал её постоянно. Каждую ночь, блять, я думал о Льдинке, как будто это было что-то важное в моей жизни, то, что я упустил сам.

А когда мы с Адрианой подошли поздравлять Кармелу во второй раз, потому что Адриана хотела насолить Льдинке, я почувствовал её запах. Запах Льдинки, которая должна быть в моих руках, блять. В моей голове будто начала играть какая-то музыка, такая назойливая, что я хотел её убить. Льдинку. Да, я хотел её убить и хочу, чтобы она не влезла мне в голову ещё больше. Но мне кажется, что это уже не получится.

Когда я её забрал к себе обратно домой, я готов был рвать на себе одежду. Плевать на всех. Льдинка снова была в моих руках. Была! Но сейчас её просто спиздили.

Я уехал из Нью-Йорка в другие города, чтобы искать её там. Я оставил пост босса — за меня сейчас Шон.

Группа моих людей поехала со мной, а остальные остались: кто-то в Нью-Йорке, кто-то отправился по странам. Почему остались в Нью-Йорке? Потому что вдруг её привезут обратно. Самое страшное, что за пределами Нью-Йорка идёт работорговля. Как же моё сердце сжималось от злости. Я блять даже думать не мог, что её могли сделать рабыней и продать кому-то.

С одной стороны, я уверен, что она ещё не сломана. Блять, да не может быть, чтобы она сломалась. А с другой — я уже не уверен в своих мыслях.

Я объехал почти все города США, но ничего. Совершенно ничего. Как же меня это бесит. Просто раздражает. Я не могу её найти, я не могу её слышать, но вот я её, блять, вижу. Она как призрак переселяется в других блондинок, и я вижу в них Льдинку. Мне хочется подбежать, но когда я моргаю и понимаю, что это не она, мне хочется убить нахер всех блондинок и оставить только Льдинку. Только единственную её.

В семье Скалли чувство собственности у всех мужского пола. У нас никто никогда не любит — у нас всегда владеют. И этим мы разрушаем наших женщин, но если мы не будем владеть, то они не будут нашими. Потому мы — ебучие собственники, доминаторы своих «заключённых». Может, у кого-то из нашей семьи это легче передаётся, но уж точно не у меня и не у моего отца.

Он мою мать совершенно не выпускал из особняка. Он делал для неё всё, но в то же время и ничего. Он сводил её с ума, мучил и пытал, чтобы сломать, чтобы она стала пустой оболочкой. А когда она попыталась меня забрать из этого мира, отец в неё выстрелил. Я видел, как она мучается, слышал её слова. И тогда она попросила меня. Она умоляла меня. Чтобы я избавил её от мучений. Я взял пистолет и добил её. И с того момента я был мертвецом, потому что моя мать была светом, к которому все тянулись. Она была человеком, но не такая, как Льдинка. Моя мать не выдерживала пытки отца, а вот Льдинка жила. Она жила даже после того ножа в бедро, который я воткнул. Она жила дальше. Она, блять, после всего этого дерьма хотела меня, хотела спасти и всё в этом роде. Она единственная, блять. Единственная, кто в нашей семье от рук своего палача не сломалась.

Может, именно поэтому я так её хочу? Чтобы доломать до конца? Чтобы она перестала вызывать у меня такие чувства жизни?

Я всегда отводил от неё взгляд, никогда не смотрел ей в глаза, раздражался. Не потому что она, блять, меня бесит. А потому что, если я буду смотреть на неё, то буду просто пялиться. Просто, блять, не отводить взгляда от неё. Что я и делал, когда она отворачивалась. Когда мы пошли в ресторан и она начала психовать, что устала ходить, я взял её на руки, но стоило ей посмотреть мне в глаза, а мне — в её, я чувствовал себя живым. И сразу отворачивался, и злился, раздражался. Я не хочу, чтобы я был жив. Мне нравится быть таким холодным, жёстким, мёртвым.

Но вот где я не мог не смотреть — так это тогда, когда она была подо мной. Её глаза во время секса и её лицо — это просто наркотик для меня. Я готов трахать её каждый день, чтобы смотреть в её глаза. Чтобы получать эту дозу. Чтобы получать её. Её стон — колыбельная для моего нутра. Боже, да вся она — это просто то, что мне нужно.

Когда я уже был в последнем городе — Чикаго — и снова её не нашёл, то решил позвонить дяде.

— Алло, — сказал я, когда он взял трубку. — Нашёл что-то?

— Пока что ещё нет, — ответил он раздражённо. — Но мы уже обыскали около трёх стран.

— Блять, — прорычал я и сжал телефон. — Я обыскал полностью всю Америку. Никаких следов нет.

На другом конце повисло молчание. Я знал, что мой дядя будет очень зол, потому что если он не найдёт её, то по его эго ищейки это сильно ударит. Он тоже тот ещё собственник — он поднимет землю, чтобы найти то, что принадлежит нам. Семье Скалли.

— Я прямо сейчас, — прошипел Лоренцо. — Я позвоню в Норвегию, чтобы они начали искать в других странах. Я найду. Мы найдём её, Энтони.

— Хорошо, — ответил я и сбросил.

Смотря в небо, я закурил сигарету, а затем посмотрел на своих людей. Что-то кричало мне внутри, что-то тянуло куда-то. Но я не понимал куда, потому что мои эмоции сейчас всё загораживают.

Я повернулся и увидел блондинку. Когда она повернулась, мне показалось, что это Льдинка. Я пошёл сразу же, моментально побежал. Девушка, увидев меня, испуганно завизжала, а когда я понял, что это не моя Льдинка... меня охватила злость. Я выдохнул и развернулся. А рука уже тянулась к пистолету, чтобы выстрелить в эту девушку, потому что я хочу, чтобы такая, как Льдинка, была лишь одна.

Я пнул песок, затем достал пистолет и выстрелил в воздух, чтобы моя злость ушла.

— Босс, — ко мне подошёл один из моих людей, его звали Эрик. — Нам нужно ехать дальше, чтобы продолжить поиски.

— Да, знаю я, — прорычал я. — Я просто думаю.

Я закрыл лицо руками и присел на корточки. Стал думать, бить себя по лбу, чтобы мои мысли встали в ряд и я мог найти зацепку.

Сейчас Льдинку ищут три семьи мафии: Скалли, Манфреди и Блодфрост. И следов, блять, никаких нет. Совершенно. Ни хрена, от слова совсем. Она как сквозь землю провалилась. И теперь я понимаю, что это не обычный человек. Это какой-то босс. А если это босс, то её явно сейчас ломают. Что же, блять, с ней так происходит?

— Где ты, сука? Где?! — я кричал в пустоту.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но боли нет. Нет ничего, кроме этой ебучей пустоты, которая разъедает меня изнутри. Я обыскал весь город, всю страну — и ничего. Ни следа, ни намёка. Как будто её стёрли.

— Она не могла просто исчезнуть, — я говорил сам с собой, не заботясь о том, что люди могут подумать, будто я ебанутый. Плевать.

Но она исчезла. И теперь моя голова — это ад.

Я вижу её везде. В каждой блондинке, в каждом повороте головы, в каждом чужом смехе. Она смеётся надо мной, даже когда её нет. Даже когда я закрываю глаза, она там — с этими ебучими карими глазами, которые светятся, как тьма под луной.

— Почему я не могу перестать думать о ней?! — я пинал колесо машины.

Я ненавижу её. Ненавижу за то, что она влезла мне под кожу. За то, что теперь я не могу дышать, не вспомнив её запах. За то, что каждый раз, когда я вижу кого-то похожего, моё сердце бьётся как у психа.

— Она должна быть моей. Только моей, — я курил сигарету за сигаретой.

Но её нет.

И хуже всего — я не знаю, что с ней сейчас. Может, её уже сломали? Может, она уже кричит под чужими руками? От одной этой мысли кровь стынет в жилах, и я готов убить всех, кто посмел к ней прикоснуться.

— Если они тронули её... я сожгу весь этот гребаный мир. Я уничтожу каждого человека, каждый город. Всё.

Но что, если она уже не та? Что, если, когда я найду её, там не будет той Льдинки, которая сводила меня с ума? Той, что смотрела на меня с вызовом, даже когда я вонзал в неё нож?

Нет. Не может быть. Она сильная. Сильнее, чем все остальные. Сильнее, чем моя мать. Сильнее, чем я.

И именно поэтому я должен найти её первым. Потому что если её сломает кто-то другой...

Я убью её сам. Лучше мёртвая, чем чужая.

Лучше в моих руках, даже бездыханная, чем в чужих — живая. Я не могу потерять её.

Потому что она уже не просто Льдинка. Она — моя болезнь.

И единственное лекарство — это она сама.