Глава 15. Искусство боли.

От лица Энтони.

Безумие — это когда в моей голове поселился кузнец. Не аллегория, не образ — я чувствую его. Каждую ночь он раздувает меха, и жар от его горна прожигает мне темя изнутри. Его молот бьёт по наковальне моего черепа — раз-два, раз-два — ровно, как пульс перед петлёй. 

Тьма в подвале густая, как дёготь. Только тусклый луч фонаря выхватывает Лео — прикованного к стулу, с перекошенным от ужаса лицом. Его зрачки расширены, губы дрожат. Пахнет мочой. Он обосрался. 

Я надеваю кожаные перчатки. Медленно. Чтобы он услышал каждый скрип. 

— Ну что, Лео... — голос звучит почти ласково. — Где моя Льдинка? 

Он что-то бормочет про невиновность. Скучно. Очень скучно. Сейчас начнётся настоящее веселье. Потому что он меня забавляет. Так боится. Так страшится. Мои люди смотрят на это с улыбкой, а я смеюсь. 

Первая фаза: знакомство. Знакомимся с аппаратами, которые тут присутствуют. Ведь никогда нельзя пытать и не познакомить их с новыми друзьями. Это неприлично. 

— Так смотри, Лео, — сказал я и взял пассатижи. — Давай назовём их «Где. Моя. Льдинка», ты же не против? 

Я взял его палец. Он судорожно замотал головой. Его лицо бледное, как мел. А пальцы такие хрупкие... Словно маленькие косточки для большой псины. Я сжал его палец — хруст. Он закричал и забился в агонии. Мизинец хрустит, как сырая морковка. Кость раздавлена, сустав расплющен в кровавое месиво. Он бьётся в конвульсиях, но цепи держат. 

— Раз. Из. Десяти. — наклоняюсь к его уху. — Будем повышать баллы? Будем. Я думаю, что повышаем планку до трёх. 

Вторая фаза: искусство. Нужно уметь рисовать. Уметь любоваться своим искусством и показывать другим. Я умею и буду любоваться, а другие — это мои люди, которые оценят мою работу на тысячу баллов. Мне нравится. Я прям готов визжать, как девчонка, от радости. 

Перехожу к скальпелю. Лео орёт про семью, детей, про ад и рай. Смешно. Я не верующий. А он мне тут что-то про ад и рай. Я верю только в себя и ещё раз в себя. Я красивый и охренительный мужик, боже, таких, как я, больше нет. Тем более такого умного в пытках. 

— Сейчас мы чуть порисуем, — прошептал я и улыбнулся. — Любишь рисовать? Я в детстве рисовал кровью тех, кого убил в первый раз. 

— П-пожалуйста! Я не знаю... — начал он. 

Лезвие входит под ноготь указательного пальца. Медленно. Очень медленно. Он орёт так, что лопаются капилляры в глазах. 

— Видишь, как красиво? — покручиваю инструмент, сдирая ногтевую пластину. — Как алые лепестки на белом фоне... Боже, я ёбаный Леонардо да Винчи! Ты посмотри, какое искусство. Мне нужно обязательно записаться в художественную школу. Открою свою школу рисования на таких, как ты. 

Я поднёс лезвие ко второму пальцу. Сейчас я выбрал мизинец. Он ведь маленький такой, может, его вообще отрубить? 

Я начал медленно, но затем воткнул прямо под ноготь лезвие, а затем поднял вверх, от чего его ногтевая пластина оторвалась с щелчком. Ноготь висел на коже, а я воткнул в мясо и проткнул ему палец. Он кричал, как резанный. Чего это он кричит? Я же его не убиваю. А лишь провожу маленькое испытание на выдержку. 

Кровь бьёт ритмично, синхронно с его сердцебиением. Записываю на диктофон — пригодится для следующего «урока». 

Третья фаза: откровение. Когда человек начинает говорить правду, понимая, что все его слова «Я ничего не скажу» были ложью! Ох, они лжецы! Надо наказывать. А тем более когда речь идёт о Льдинке. 

Когда он теряет сознание, подношу к носу флакон с нашатырём. 

— Не спи, дружок! — говорю с весельем и похлопываю его по щеке. — Всё же только началось! У нас есть ещё много всего. 

Его рвёт кровью прямо на мои туфли. Мило. Аж самого тянет блевать от милоты, которую я вижу. 

Я беру электрошокер, который мне подал Шон. Это такой бонус. Чёрная коробка со знаком вопроса. 

Электрошокер к мокрой от пота груди. Тело выгибается в неестественной позе. Запах горелой плоти наполняет подвал. Аж есть, блять, захотелось! 

— Где. Она. — не вопрос, а констатация. 

Его губы шевелятся. Я наклоняюсь, потому что у этого дебила дикция очень плохая. Будто его не учили в школе. И чего это он так? На что ему язык, раз он не может нормально говорить? Пора резать и его. 

— ...склад... порт... — прошептал он тихо, безжизненно. 

Я открыл ему рот. А затем ножом отрезал ему язык. Он уже содрогался в предсмертной дрожи. Словно кабанчик бежит. Кровь моментально хлынула фонтаном по его потному телу и попала на меня. Он захлёбывается в своей же крови. 

И вот наконец-то мы подходим к финалу. Торжество должно всегда заканчиваться. Но как бы мне не хотелось, придётся его закончить. Льдинка ждёт. Надеюсь, что её там не мучают. А просто держат. 

— И на финал... — беру дрель. Он закатывает глаза, увидев насадку в виде спирали. — Это будет... озарение. 

Жужжание мотора. Визг. Хруст лобной кости. Мозговая ткань тёплой струйкой стекает по моей перчатке. Вытираю руки его же рубашкой. Осталось только найти порт. В углу тихо хлопает камера — запись для коллекции. 

Мои люди мне похлопали, а я им покивал. 

— Блять, этот сукин сын, всё мне забрызгал, — проворчал я. 

— Босс, вы прям искусствовед, — проговорил Шон с улыбкой. 

— Херовед, блять, — снял перчатки. — Надо ехать помыться. Кстати. Запомни. Склад и порт. Обшарим все порты и склады в Нью-Йорке. 

Шон кивнул, а я пошёл из склада к машинам. Чтобы доехать домой и помыться, а затем, может, поспать? Льдинка же подождёт. Не думаю, что её там пытают. Явно кто-то украл, чтобы сделать своей. Но нет, нет, нет. Она моя. И точка. 

Я приехал в особняк, была уже глубокая ночь. Зайдя в дом, увидел, что свет включён в гостиной. Не заботясь, что я весь в крови. Похуй. Пошёл туда. Там сидела Адриана, почти засыпая. Она что, ждала меня? Пиздец, ебнутая. 

Адриана повернула ко мне голову и устало улыбнулась. А затем встала и подошла ближе, но не обняла, посмотрев на кровь. 

— Ты вернулся, — прошептала она. 

Я лишь кивнул и поднялся по лестнице на второй этаж. А затем пошёл к себе в комнату, чтобы снять с себя эту херню и помыться. 

Зайдя в ванную, я включил тёплую воду. Вода скользила по моему телу, а мышцы стали расслабляться. Но не голова. В голове только лицо Льдинки. Только мысли, чтобы её спасти, и всё. Блять, какого чёрта? Почему я её хочу спасти? Она же мне вообще равнодушна. Почему я не могу просто остановиться и всё? 

Я вышел из душа, обернув бёдра только в полотенце. Мой телефон на тумбочке зазвенел; я взял и посмотрел. Звонил Лючио. 

— Да? — спросил я, прижимая телефон к уху плечом. А сам искал свои трусы и не мог найти. 

— Узнал что-то? — спросил меня Лючио. — Если узнал, то хорошо. Потому что мы нашли информацию, что её ввезли за пределы Нью-Йорка. 

Когда я это услышал, то до трусов уже дело не было. Потом найду. Либо голым буду ходить. 

— Блять... — прошептал я, проводя рукой по лицу. — Это ещё больше всё усложняет. 

— Именно, — подтвердил он. — Она может быть где угодно. В любом другом городе или в другой стране. 

— Спасибо за информацию, — сказал я спокойно. — Если что-то ещё узнаешь, то звони. И да. Я узнал, что где-то на складе на каком-то порту. 

Мы ещё пару раз обменялись фразами, которые могли бы нам помочь. Затем я лёг на кровать, чтобы наконец-то уснуть, и у меня это получилось. Но ночью я проснулся от движения, я моментально схватил руку. Адриана. 

Она взвизгнула и пыталась отдернуть свою руку, но я сжал сильнее. Её рука была у меня на паху над одеялом. 

— Что ты, блять, делаешь? — прорычал я. 

— Я... хочу тебя, — прошептала она. 

Блять, как же она меня раздражает, но я чисто из-за уважения к своей крёстной не трогаю её и не убиваю. Да даже, блять, не из-за уважения. А из-за чувства обязанности и долга. Ведь она вытащила меня из дерьма. 

— Мммм, — простонала она, а затем забралась на меня сверху. 

Я смотрел на неё холодным взглядом, на её тупое лицо, которое так меня раздражало. Всегда. Всегда, блять! 

— Слезь, — прошипел я. 

— Ну, Энтони... — она опешила. 

Я перевернул её, а затем схватил за шею. Я злой, потому что она меня разбудила. А когда меня будят, то это хуже всего на свете, что может быть. 

Она испуганно посмотрела на меня, а я сжал её шею посильнее. В какой-то момент мне показалось, что передо мной Льдинка. Я отпустил и просто поморгал. Провёл рукой по лицу. А Адриана уставилась на меня. 

— Иди отсюда, — прошептал я. 

— Ты из-за этой суки вообще, блять, стал другим, — проворчала она. — Ты, блять, мудак. 

Во мне вспыхнула неистовая злость. Я схватил её за волосы. А затем дал грубого леща, она ахнула. Скинул её с кровати, сжав волосы в руке. 

— Как. Ты. Меня. Назвала? — прорычал я. — Твоя мать тебе сейчас совершенно не поможет, сука. 

— Никак! Я никак не называла! — она судорожно закричала. — Ты из-за неё! Из-за этой Виолетты, стал другим! 

— Заткнись, — прорычал я. 

— Почему она так тебя заботит?! — крикнула она, пытаясь высвободить свои волосы из моей руки. 

— Потому что она заботит меня! — крикнул я. — Каждый, сука, день, ночь, утро — она заботит меня. А ты, сука, делала ей больно. Я, блять, молчал! Молчал, потому что твоя мамаша сделала меня обязанным, блять, своим поступком. Когда делают, блять, больно ей... 

Я замолчал. Сука, как же меня всё это заебало. Адриана смотрела на меня, её глаза наполнились слезами. Я не отпускал её волосы, а она пыталась вырваться. 

— Льдинка — то, чего я хочу. Того, кого я хочу, — продолжал я. 

— Но моя мать... — начала она, и я её перебил. 

— Не приплетай свою мать! Она тут сейчас совершенно ни при чём! — процедил я яростно, наклонился к ней. — Ты ебучая пустышка. Ты просто пустышка, которая пытается опустить её в моих глазах. Но знай, что в моих глазах она опустится только после гребаного предательства. 

Я встал и потащил её за волосы из своей комнаты. Она визжала, плакала, но мне наплевать. Совершенно наплевать. Я выкинул её из своей комнаты, словно блевотню в туалет, и захлопнул дверь. 

Я стоял, прижав ладонь к двери, чувствуя, как дерево трещит под моей хваткой. Она ещё минуту назад билась в истерике за этой дверью, царапала ногтями, выла, как затравленная сука. Теперь — тишина. 

Злость. Она кипела во мне, как расплавленный металл, разливаясь по венам, прожигая всё на своём пути. Я сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, оставляя кровавые полумесяцы. Каждый мускул был напряжён до предела, будто тело готово было разорваться от этого бешенства. 

Ярость. Глубже. Темнее. Она сжирала меня изнутри, как червь, прогрызающий путь сквозь плоть. Я представлял, как найду их — тех, кто посмел тронуть её. Как буду ломать кости, рвать плоть, слушать хрипы, пока они не перейдут в предсмертный булькот. 

Я хотел крови. Но сейчас — ничего. Ни одной зацепки. Я пнул ногой стену, и гипс посыпался под ударом. Чёрт возьми! 

Потом — глубокий вдох. Выдох. Ещё один. 

Ярость медленно оседала, превращаясь в холодную, мёртвую тяжесть где-то в груди. Как будто вместо сердца теперь лежал кусок свинца. 

Я повалился на кровать и уснул. Без снов. Без мыслей. Просто — провалился в темноту, как камень в воду. 

Завтра я найду её. Надеюсь, что завтра. А тех, кто посмел украсть, — сотру с лица земли.