Глава 9. Псы мафии.

Я всегда знала, что умею раздражать людей, что умею ими манипулировать. Но когда я попала в этот мир мафии, то научилась этому ещё больше. Мне нравится манипулировать страхом Адрианы, а это «вазы» — смешно ведь. 

Я проснулась от солнца, которое светило мне прямо в лицо из окна. Посмотрела на часы — время всего десять утра. И с чего я так рано проснулась? Не понимаю. 

Через час я вышла из комнаты и спустилась вниз на кухню, потому что желудок урчал как собака. Голодная как зверь. На кухне сидел Энтони — я сразу сузила глаза. Он сидел без футболки или рубашки, только в одних спортивках серого цвета, и у него в руках был кофе. И я увидела у него на боку большой шрам, словно кто-то выдрал кожу. 

— Льдинка, какая ты прожорливая, — сказал Энтони с весельем в голосе и повернулся ко мне. 

Я молчала, а лишь подошла к холодильнику и достала какой-то салат, вроде «Цезарь». Взяла вилку и села за стол. Энтони не сводил с меня взгляда. 

— Чего тебе? — сказала я, когда уже не выдерживала его взгляда. 

— Да думаю, когда же ты мой член как завтрак воспримешь, — ответил он. — Я жду и жду, льдинка. Пора бы уже. 

— Адриане скажи это, — проворчала я. 

— Ревнуешь, — сказал он как факт. 

— Нет, — ответила я твердо, но это прозвучало неубедительно. 

Энтони лишь тихо рассмеялся, а затем схватил мою вилку и положил себе в рот салат. Я посмотрела на него удивлённо. 

— Это мой салат! — воскликнула я и попыталась забрать вилку. 

Энтони держал её над головой и метнул глаза на стул рядом с собой. Я прищурилась, но встала и села рядом. Он отдал мне вилку, я продолжила есть, а сам он повернулся ко мне всем телом и уставился на меня. 

— Почему ревнуешь? — спросил он. — Неужели такой чертовски привлекательный парень живёт в твоём сердце? 

Я посмотрела на него из-под угла глаза и расхохоталась. 

— Ты? — спросила я, смеясь. — Пошёл к чёрту. 

Энтони наклонился ко мне ближе и прищурился, а затем прошептал прямо на ухо: 

— Сядешь на своё место? — спросил он. 

— Моё место это... — начала я, но он перебил. 

— Мои колени, мой член, мои руки, — перебил он и похлопал себя по коленям. — Давай. Либо я сам. 

Я с недоверием посмотрела на него, затем выгнула бровь, но с выдохом села на его чёртовы колени. Он обхватил меня за талию и прижал ближе. Моё сердце забилось быстрее. Но я продолжила есть. Чёртова Виолетта, какого хрена ты так реагируешь на него? 

Энтони теребил мои волосы, мне даже на секунду показалось, что он заплетает мне косу. Я повернулась к нему и забрала свои волосы. 

— Не трогай их, — проворчала я. 

Энтони цокнул и нахмурился, посмотрел на меня. Я быстро отвернулась и услышала от него смешок. 

Даже когда я доела, он не дал мне спуститься с коленей. Просто держал меня там, как украшение какое-то. Моё сердце билось уже не быстро, но всё же падало в пятки, когда он трогал мою талию. 

Мы молчали, но молчание прервал стук каблуков. Я повернулась и увидела женщину. Статная такая, горделивая, каштановые волосы. Она в возрасте, думаю, что ей пятый десяток где-то. Но от неё такая аура холодности, силы. Энтони тоже уставился на неё. А женщина посмотрела на нас и выгнула бровь. 

— Это... — начала она, но Энтони её перебил. 

— Моя. Точнее, это Виолетта, — ответил он холодно. 

Я посмотрела на Энтони, затем на женщину. Та лишь коварно улыбнулась. 

— Я крёстная Энтони и мать Адрианы, — прошипела она. 

Я сжала губы, а злость начала накипать. Если Адриана такая сука, то её мать будет подавно сучкой. 

— Мариана де Санктис, — представилась она гордо. 

— Виолетта Блейз, — сказала я ей сухо. 

— Скалли, — исправил меня Энтони. — Она хотела сказать «Скалли». 

Его рука на моей талии сжалась, словно предупреждение. Я слезла с его коленей, а женщина медленно подошла к столу. 

— Слышала, что это ты избила мою дочь год назад, — сказала она спокойно, трогая стол, словно проверяя на пыль. 

— И сделала бы это ещё раз, — ответила я и улыбнулась. 

Она бросила на меня взгляд, затем на Энтони. 

— Видимо, мой крёстник не воспитывает всякий сброд, — выплюнула она. 

— Сброд? Ты сейчас меня сбродом назвала? — прошипела я, скрестив руки на груди. 

Она удивлённо на меня посмотрела, словно ей было обидно, что я обращаюсь к ней не на «вы». Энтони улыбнулся холодно и наблюдал за нашим конфликтом. 

— Девочка, ты кто такая, чтобы со мной так разговаривать? — она подняла брови в знак удивления и стала подходить ко мне. — Таких, как ты, надо гнать в шею. 

Она осмотрела меня с ног до головы, затем фыркнула и провела языком по нижней губе. 

— Адриана была права. Шлюха, — она сказала это так отвратительно, что я скривила лицо. 

— У Адрианы такая же мать-сука, как и она. Не удивлюсь, что и ты ложишься под каждого мафиозного босса, — выплюнула я ей в ответ и подошла ближе. 

— Ты мне ещё тут будешь что-то гавкать? — она выпрямилась и сделала шаг ко мне. 

— Я тебя, суку... — начала я, но рука Энтони закрыла мой рот и дёрнула назад. 

Я посмотрела на него и убрала его руку. 

— Не смей мне затыкать рот! — прошипела я. — Я каждую суку тут на колени поставлю. 

Я снова повернулась к Мариане, а она уже занесла руку для удара — и не ладонью, а всей силой ударила меня по щеке и уху. От этого в ухе зазвенело, а я замерла. 

— Энтони, что за дерьмо ты, блять, притащил в свой дом? — спросила она с отвращением. 

А во мне закипела холодная ярость. Я повернулась к ней. Мои глаза округлились, а губы растянулись в улыбке. 

— Когда Адриана дала мне пощёчину, потом лежала в вазе. А вас же я прямо сразу убью, — проговорила я спокойным голосом, затем тихо рассмеялась. 

Энтони схватил меня за руку, заткнул рот и потащил из кухни. Я отбивалась, пыталась вырваться из его рук, чтобы пойти надрать этой старухе задницу. Ещё бы какая-то дряхлая меня обсуждала и называла шлюхой. 

Энтони втолкнул меня в комнату, затем захлопнул с силой дверь и отпустил. Я посмотрела на него с яростью и налетела на него, но он схватил мои руки и зажал их вдоль тела. 

— Успокойся, льдинка, — прошептал тихо Энтони. 

— Успокоиться? Какая-то старая сука назвала меня шлюхой, дерьмом, сбродом. А я должна успокоиться?! — прошипела я, чувствуя, как ярость закипает во мне всё сильнее. 

Я высвободила свои руки — они дрожали от злости. Схватила какую-то стеклянную фигурку и кинула в стену. Затем пнула телевизор — он моментально разбился и упал на пол. Я была в бешенстве. Я крошила всё, что попадалось под руку. 

— Ты прям как собака с бешенством, — Энтони рассмеялся. 

Я повернулась к нему и сузила глаза, а он лишь тихо смеялся. 

— Я не собака, — прорычала я и, почему-то, топнула ногой. 

— Я боюсь собак, льдинка. А ты — натуральная овчарка, — он оттолкнулся от двери и пошёл ко мне. 

Я смотрела ему в глаза, не отводила взгляда, даже когда он подошёл слишком близко. Его рука легла мне на щёку, а вторая — на талию. 

— Ты серьёзно боишься собак? — прошептала я. — Почему? 

Энтони кивнул, а его глаза сверкнули. Затем потемнели, будто он вспомнил что-то плохое. Я тронула тот шрам на боку — он схватил мою руку и отбросил. 

— Не трогай, — прорычал он, глаза его сузились, а дыхание стало частым. 

Я смотрела ему в глаза и чувствовала, что сейчас могу что-то узнать о нём. Что-то, что он скрывает. Но понимала — вывести его на правду будет сложно. Очень сложно. 

— Скажи мне, — потребовала тихо я, положив руку на его грудь. 

Он оттолкнул меня, затем отвернулся и вышел из комнаты, захлопнув дверь со всей силой. Я была в шоке. Посмотрела в окно и задумалась: идти за ним или нет. И решила — ладно, так уж и быть. Побегаю. 

Я вышла из комнаты и стала бегать по всему особняку в поисках его. Несколько раз натыкалась на Мариану, но сейчас было не до этого. Совсем. 

Искала Энтони я долго, пока телохранитель Шон не подсказал мне, где он. Энтони был в левом крыле особняка, в самой дальней комнате. Я побежала туда. Дверь была заперта, но я стала пинать её. 

— Открой, — сказала я и пнула дверь ещё раз. 

— Льдинка, иди на хуй отсюда, — послышался его голос с другой стороны. 

— Я сейчас найду топор, блять, а затем выломаю эту дверь, — спокойно ответила я и пошла искать топор. 

Но как только я отвернулась, дверь открылась. Энтони схватил меня за руку и дёрнул в комнату. Я оказалась в полной темноте — только слабый свет из-за чёрных блэкаут-штор пробивался. Я совершенно ничего не видела. 

— Энтони, — прошептала я и стала искать его руками, но его будто не было. 

Эта неизвестность начала пугать меня, очень сильно. Я даже не слышала его дыхания. 

— Энтони, — позвала я уже тревожнее. 

Ничего. Никого. Я стала дышать чаще, ком в горле сдавил, а сердце забилось быстрее. 

— Иди сюда, льдинка, — голос Энтони раздался в другом конце комнаты. 

Я пошла на звук, спотыкаясь об что-то. Затем нашла его — он сидел, как я поняла, в кресле. 

— Почему тут так темно? — спросила я, трогая его руками, чтобы понять, где его руки. 

Он молчал. Только сейчас я услышала его дыхание — ровное, но глубокое. Словно он пытался успокоить сам себя. 

Один рывок — и я в его руках, которые сжали меня так сильно, что рёбра скрипнули. Я пискнула, но он, видимо, привык к темноте и закрыл мне рот рукой. Его дыхание было рядом с моим ухом. Моё сердце бешено колотилось, ладони вспотели. Он прижал меня ещё сильнее, будто боялся, что я исчезну в этой тьме. Я боялась того же. 

Молчание. Только наше дыхание в темноте. Никто не говорил, а я не могла — его рука затыкала мне рот. Он усадил меня к себе на колени, а его голова уткнулась в мою шею, рука всё ещё сжимала мои губы. Я аккуратно попыталась убрать её, но он зарычал. Я замерла. 

Не знаю, сколько мы так сидели, но я чуть привыкла к темноте. Энтони наконец убрал руку с моего рта. 

— Я... — начал он, но сразу замолчал. 

Я не настаивала, просто ждала. 

— Льдинка, какого хуя ты делаешь со мной? — тихо прошептал он мне в шею. — Почему ты такая... живая. 

Я молчала. Не знала, что сказать. 

— Почему ты рвёшь мне душу? — продолжил он. — Ты меня раздражаешь, делаешь из меня живого мертвеца. Умри, пожалуйста. Не заставляй меня чувствовать себя живым. Просто сдохни уже. 

— Энтони... — начала я, но его рот накрыл мой. 

Его губы врезались в мои с такой силой, что зубы больно упёрлись в мягкие ткани. Это не поцелуй — это наказание, захват, попытка заткнуть меня раз и навсегда. Его пальцы впились в мои волосы, резко запрокидывая голову, чтобы глубже войти в рот, будто он хотел вырвать оттуда каждое несказанное слово. 

Дыхание смешалось с резким, почти звериным рычанием — он ненавидел то, как я заставляла его чувствовать, и теперь мстил за это. Язык грубо скользил по моему, подавляя, заставляя подчиниться. Он кусал, давил, глотал мои попытки отстраниться, будто даже сопротивление было частью его игры. 

А потом — внезапная отчаянность. Его хватка ослабла на секунду, губы дрогнули, и в этом мгновении было что-то сломанное, почти молящее. Но лишь на миг. Он снова набросился, уже не с яростью, а с чем-то куда более опасным — с безнадёжностью, словно этот поцелуй был последним глотком воздуха перед тем, как уйти под воду. 

Темнота сгущалась вокруг, поглощая всё, кроме редких бликов уличных фонарей, пробивающихся сквозь шторы. Мы сидели в старом кожаном кресле. Я чувствовала жар его кожи, слышала, как учащённо бьётся его сердце. 

Внезапно его губы снова нашли мои — не в поцелуе, а в захвате. Жёстко, без спроса. Рука вцепилась в мои волосы, притягивая ближе, так что дыхание спёрло. Он кусал, давил, словно пытался выжечь из меня всё, что заставляло его чувствовать. 

А потом — резкий отрыв. 

— Ты знаешь, почему я терпеть не могу собак? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто он годами держал это в себе. 

Я не успела ответить. Его пальцы скользнули по моей ладони, подвели к своему боку — туда, где под рёбрами неровный шрам, грубый и давний. 

— Мне было десять. Отец решил, что я слишком... мягкий. — Он резко усмехнулся в темноте. — Вывел во двор, свистнул своей бойцовской суке. Сказал: «Пусть проверит, из чего ты сделан». 

Тишина. Только его прерывистое дыхание. 

— Она вцепилась и трясла, пока я не начал захлёбываться собственной кровью. А он стоял и смеялся. 

Его рука сжала мою так, что кости хрустнули. 

— Теперь, когда слышу лай... — голос сорвался, — мне либо хочется сдохнуть, либо перерезать всем глотки. 

Он резко откинулся назад, кожа кресла заскрипела под ним. 

Я почувствовала его шрам под пальцами — неровный, жёсткий, как застывшая ярость. В темноте он казался ещё больше, ещё страшнее. Я прижалась лбом к его горячей коже, вдыхая запах пота и чего-то металлического — может, крови, может, просто боли. 

— Значит, так, — мой голос прозвучал тихо, но чётко, будто нож, вонзаемый в тишину. — Теперь если какая-то псина даже тявкнет в твою сторону — я ей морду разнесу. 

Я не ждала ответа. Мои пальцы сжали его запястье, чувствуя пульс — бешеный, как у загнанного зверя. 

Тьма вокруг стала гуще, будто впитала в себя эту клятву. А он... он просто резко втянул воздух, и его руки вдруг обвили меня так крепко, будто я была единственным якорем в этом проклятом мире. 

— А если эта собака — ты, льдинка? — прошептал он. 

— Тогда кусай первым, — прошептала я. — Но знай — я всегда кусаюсь в ответ. И мои зубы острее. 

Я чувствовала, как его дыхание стало прерывистым, как напряглись мышцы под моими пальцами. 

— Мы же с тобой одного поля ягоды, Энтони. Оба с изъяном, — моя ладонь легла на его шрам, прижимаясь к неровной коже. — Только я свою боль превратила в лезвие. А ты? 

Тишина повисла между нами, густая и тяжёлая. 

— Выбирай — или будем грызть друг друга до костей, или... — я намеренно сделала паузу. — Покажешь мне, на что действительно способен тот, кого когда-то не смогла загрызть даже бойцовская сука. 

Его руки внезапно сжали мои бёдра, и в темноте я уловила блеск его глаз — дикий, неукрощённый. 

— Дерзкая сучка, — прошипел он, но в его голосе уже не было ярости. Было что-то другое. Что-то опаснее. 

— Это ты ещё не видел, на что я способна, — усмехнулась я, чувствуя, как его пальцы впиваются в мою кожу. 

— Льдинка, я видел всё. Я создал, блять, тебя такую, — прорычал он. 

— Ты лишь дополнил, Энтони, — ответила я. 

И тьма вокруг вдруг перестала быть пустотой — она стала союзником, свидетелем, клеткой для двух хищников, решивших померяться силами. 

— Льдинка... — его голос прозвучал низко, почти животно, когда пальцы впились в мои бёдра. Я почувствовала, как его возбуждение давит мне в спину через тонкую ткань штанов. 

Внезапно его рука обхватила мою шею, не перекрывая дыхание, но чётко обозначая контроль. 

— Ты так красиво говорила о зубах... — горячее дыхание обожгло ухо. — Покажи. 

Я обернулась, впиваясь зубами в его плечо. Он зарычал — не от боли, а от одобрения. Одним резким движением пересадил меня к себе на колени лицом к нему. Спортивные штаны не скрывали его готовности, и я почувствовала, как он твёрд подо мной. 

— Вот так... — его пальцы вцепились в мои волосы, резко откинув голову назад. — Ты хотела дикого зверя? Я накажу тебя за то, что заставляешь меня чувствовать, льдинка. 

Его губы нашли мою шею, но это не был поцелуй — это было заявление. Зубы сдавили кожу ровно настолько, чтобы остался след. Его рука легла на резинку шорт.

— Энтони... — мой стон оборвался, когда его пальцы впились в мою плоть без прелюдий. Не ласка — проверка. Я задрожала, ногти впиваясь в его плечи. 

— Ты вся горишь... — он усмехнулся, чувствуя мою реакцию. — А говорила, что зубы острее... 

Резким движением он снял с меня шорты, даже не дав стянуть их полностью. Его собственные штаны спустились лишь настолько, чтобы освободить его. Никаких нежностей — одним толчком он вошёл в меня, заставив вскрикнуть. 

— Моя... — прошипел он, руки сжимая мои бёдра так, что завтра останутся синяки. — Блять... 

Каждое его движение было властным, доминирующим. Он не позволял мне задать ритм, крепко держа за бёдра, полностью контролируя глубину и скорость. Я могла только принять, дрожа под его напором. 

Когда волна накрыла меня, он резко прижал меня к себе, зубы впились в плечо, заглушая мой крик. Его собственное завершение было молчаливым — только судорожное сжатие рук на моей спине и хриплый выдох в мои волосы. 

Мы так и остались сидеть в кресле, слипшиеся, дышащие в унисон. Его пальцы лениво бродили по моему позвоночнику. 

— Ты думала, что можешь безнаказанно растопить лёд внутри меня? — его голос, как лезвие по коже, заставил меня содрогнуться. В темноте кожаного кресла я чувствовала каждый его вдох на своей шее. 

Его пальцы обхватили горло — не душа, а предупреждение. 

— Дышать ты будешь, только когда я разрешу. 

Первое прикосновение было обманчиво нежным — тыльная сторона ладони скользнула по моему животу. Я вздохнула, и тут же его зубы впились в место между шеей и плечом. Боль пронзила, как электрический разряд. 

— Считай, — приказал он шёпотом. 

— Раз, — прошипела я. 

Его ладонь опустилась на внутреннюю поверхность бедра — удар был резким, точным. Кожа вспыхнула огнём. 

— Ты научила меня чувствовать голод. 

Второй удар — выше, обжигающе близко. Я вскрикнула, но он заглушил звук своим ртом. Поцелуй был грубым, почти болезненным. 

— Два, — прошептала я с тяжёлым выдохом. 

Он перевернул меня, заставив встать на колени перед креслом. Холодная кожа прилипла к моим бёдрам. 

— Ты заставила меня чувствовать, льдинка, — прошептал он холодно. 

В его руках оказался какой-то предмет. Который я не могла разглядеть. Но услышала бляшку. Ремень. Со свистом рассек воздух. Первый удар по ягодицам заставил меня выгнуться. Второй — вырвал стон. К третьему я кусала губу до крови. 

— Три, — простонала я. 

Его пальцы впились в мои бёдра, оставляя синяки. 

— А теперь ты будешь чувствовать меня, — прошептал он тихо, почти неслышно. 

Он вошёл резко, без предупреждения, одной рукой продолжая сжимать моё горло. Каждое движение было расчётливым — то медленным, почти невыносимым, то резким, выбивающим дыхание. 

— Кончай, — приказал он, и я не смогла ослушаться. 

Когда всё закончилось, он позволил мне рухнуть на кресло. Его губы коснулись моего уха: 

— Это не наказание, льдинка. Это напоминание — никто, кроме меня, не сможет заставить тебя чувствовать так, как я. 

И в темноте, среди переплетённых тел и прерывистых вдохов, мы оба понимали — это была не месть. Это было признание.