Глава 5

«Много сил может быть у человека. И неважно, откуда исходит эта сила»

Бесконечное ожидание — может ли что-то быть хуже? Нет, безусловно. Каждая секунда тянется вязко, как смола, а сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно даже в этой давящей тишине. Ждать, зная, что ты бессилен, — невыносимо.

Минхо стоял на крыльце, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его взгляд, острый и яростный, впивался в непроглядную лесную тьму, будто силой воли он мог разорвать её и вырвать оттуда тех, кого ждал. В груди клокотало что-то горячее, и это что-то было опаснее гнева — отчаяние, которое вот-вот перехлестнёт через край.

— Ох, ребята, ребята... — прошептал он, и голос сорвался, будто в горле застрял ком.

Где-то вдали завыл ветер, и деревья зашевелились, словно насмехаясь над его беспокойством. Но из черноты так никто и не вышел.

Парень всё ещё с надеждой во взгляде смотрел куда-то в неизвестность: «Может, сейчас?» Увы. В голове всё чаще мелькали образы ребят, которых жестоко растерзали заражённые. Хоть Минхо всеми силами старался гнать их прочь, всё было безуспешно.

Перед парнем стоял выбор: ринуться на поиски сейчас или продолжать это мучительное ожидание. Все его естество рвалось наружу — схватить первое попавшееся под руку оружие и бежать. Куда? Да было уже все равно! Лишь бы найти их... Но леденящий страх, что стоит ему исчезнуть в чаще, как они появятся здесь, у дома, сковывал ноги.

— Чёрт с ним, — сквозь зубы выдохнул Минхо, и его рука сама потянулась к увесистому топору у двери. Тяжелый металл холодом отозвался в ладони, когда он решительно зашагал к гаражу.

Под ногами с сухим шелестом крошились опавшие листья. Пронизывающий ветер бил в спину, торопя и без того ускорившийся шаг. Вот скрипнула ржавая петля гаража, вот он подошел к машине... И в тот же миг из лесной тьмы донесся крик. Знакомый голос.

— Дубина! — Юнджун.

Сердце Минхо сорвалось с места раньше, чем он сам. Ноги понесли его на звук. Это они! Черт возьми, они вернулись, именно в ту секунду, когда последняя надежда истлела в груди.

Первое, что увидел Минхо, — Юнджун, заносящий палку над Джисоном. Глухой удар — и сухое дерево хрустнуло, разломившись надвое. Младший с тихим «ай!» шарахнулся в сторону. Юнджун, с лицом, искаженным яростью, наступал на Хана, будто грозовая туча.

— Говоришь, знаешь короткий путь!?

— Да перепутал! В лесу всё похоже, а в темноте попробуй что-нибудь различить!

— Перепутал он, а чуть не подохли все мы!

Ли Минхо, грубой силой отогнав накатившую было волну облегчения, резко встал между ними, и его голос прозвучал властно и твердо:

— Немедленно все в дом.

Не дав возможности для возражений, он развернулся, распахнул дверь и шагнул в освещенное мерцанием свечей пространство. Остальные послушно потянулись за ним. В мягком свете пламени стали видны все детали их состояния: лица, измазанные в грязи, промокшая одежда, пустые, уставшие до предела глаза. Они стояли на пороге, едва держась на ногах.

Отчитывать их сейчас уж точно не самая лучшая идея. Хоть Минхо был бесконечно рад тому, что они не просто живы, но снова тут, стоят перед ним, маленький огонёк злости и непонимания с каждой секундой разгорался всё больше. Парень сделал глубокий вдох, после чего постарался максимально спокойно сказать:

— Сейчас принесу воду, чтобы вы смыли с себя эту грязь, а потом всё расскажете.

Вода, принесенная Минхо, была не роскошью, а суровой необходимостью. Они мылись не в ванной, а в своего рода подвале дома, используя металлические тазы и тряпки. Вода из бочек была ледяной, но она смывала не только грязь и липкий пот страха, но и часть того адреналина, что довел их до ручки. Действия их были механическими, лишенными стыдливости — лишь бы смыть с себя следы того кошмара. Грязь с кожи и одежды отслаивалась, обнажая синяки и ссадины. Джисон тихо шипел, когда вода попадала на рассеченную костяшку пальцев, а Хан, смывая грязь с лица, на несколько секунд замер, уставившись в стену, будто вновь видя перед собой бесконечную, сбивающую с пути чащу. Юнджун тер свою кожу с такой силой, словно пытался стереть и собственную вспышку гнева. Когда последние подтеки грязи исчезли, оставив воду в тазах мутно-бурой, они почувствовали не чистоту, а лишь оголенную, дрожащую усталость.

Рассказ их был обрывистым, лишенным деталей. Они говорили по очереди, вставляя реплики друг другу, сидя за столом при тусклом свете свечи. Юнджун, уже без злости, с холодным отчаянием в голосе, объяснял про «короткий путь», на который повелся Хан. Хан, избегая взглядов, бормотал о том, как все деревья стали выглядеть одинаково с наступлением темноты. Джисон кратко добавил о стае зараженных, из-за которой пришлось бросить часть припасов. Минхо слушал, не перебивая, его лицо было каменным маской, под которой клокотала смесь облегчения, гнева и страха. В тот вечер никто больше не говорил о случившемся. Инцидент был исчерпан самим фактом их возвращения.

Последующая неделя прошла под знаком молчаливого перемирия и восстановления. Первые дни напоминали жизнь призраков. Все двигались по дому медленно, зализывая свои раны. Атмосфера была плотной, натянутой, как струна. Взгляды, полные невысказанных упреков и вины, скользили мимо друг друга. Любое неосторожное слово могло вызвать вспышку, но все были слишком измотаны для новых ссор. Работа по дому выполнялась молча и автоматически: консервы на ужин, дежурство у окон, проверка оружия. На дальний обход никто не ходил, так как состояние не позволяло.

Середина недели принесла первые признаки оттепели. Усталость начала понемногу отступать, уступая место осторожному нормальному общению. Первым сломал молчание Джисон, тихо спросив Юнджуна о починке фонаря. Тот ответил сухо, но без прежней агрессии. Они снова начали есть за одним столом, не утыкаясь в тарелки, а иногда перебрасываясь короткими, ничего не значащими фразами. Совместные дежурства у ограды, где нельзя было молчать часами, заставили их снова говорить — сначала о практических вещах, потом о чем-то более отвлеченном.

К концу недели жизнь вошла в новую, более крепкую колею. Старые обиды и страх никуда не делись, но их приглушила рутина и понимание, что они — единое целое, запертое в этом мире. Они снова могли подшучивать друг над другом, правда, избегая тем, связанных с тем походом. Юнджун и Хан, не став друзьями, выработали новый формат взаимодействия — сдержанный и уважительный, основанный на горьком уроке. Их быт стал ритуалом выживания, где у каждого была своя роль, и нарушить этот хрупкий баланс больше никто не решался. Они научились снова доверять друг другу спину, потому что альтернатива — одиночество в кромешной тьме — была куда страшнее любой ссоры.

Так прошла неделя. Наступила следующая. Раннее утро было прохладным и прозрачным. Когда-то Чан любил встречать такие рассветы на балконе своей квартиры, опершись на перила и наблюдая, как город медленно просыпается. Сейчас он просто стоял на крыльце старого дома, вглядываясь в затянутую туманом чащу. Воздух был влажным и густым, пахло сырой землей и прелыми листьями.

Из-за угла дома, громко зевая, появился Минхо. Увидев Чана, он замер на мгновение, и на его сонном лице отразилось немое удивление.

— В это время нормальные люди обычно еще спят, — прокомментировал Минхо, потирая затекшую шею.

— Знаю, — коротко бросил Чан, его взгляд все еще блуждал где-то в серой дымке леса.

— Так почему ты тут стоишь, а не греешь бок в кровати? — не унимался Минхо, подходя ближе.

Чан наконец перевел на него взгляд и усмехнулся, его глаза чуть сузились.

— Решил вспомнить старые добрые времена. Наслаждаюсь утренней прохладой. — его голос звучал с легкой, почти незаметной иронией. — А твое оправдание?

— Пришлось вбивать в головы Джисона и Миюн их же обязанности, — вздохнул Минхо, проводя рукой по лицу. — Они сегодня обходят территорию.

Чан непонимающе приподнял бровь. Минхо закатил глаза, явно не горея желанием вдаваться в подробности.

— Они же дозорные. Ты разве не задавался вопросом, почему их часто с утра нет? — этот вопрос не требовал ответа. — С утра проверяют периметр, смотрят, все ли спокойно. Сегодня пусть пройдут чуть дальше обычного. Должны к обеду вернуться.

— И почему именно эта парочка? — поинтересовался Чан.

— А потому что когда мы распределяли обязанности, эти умники проспали наше совещание, — Минхо развел руками, и в его глазах мелькнула искорка привычного раздражения. — Выбора им не оставили. Но, надо признать, справляются... Уже втянулись.

Он потянулся, заставив суставы хрустнуть, и его взгляд стал деловым.

— Ладно, раз уж ты здесь и выглядишь таким бодрым и бесполезным, поможешь мне. Пойдем...

Тем временем где-то в лесу.

Воздух в лесу был густым и влажным, он обволакивал каждое движение, делая его тягучим и значимым. Уже около часа Хан и Миюн молча осматривали знакомые до боли места, по крупицам продвигаясь к той самой, новой зоне. Невидимая граница манила и пугала одновременно. То, что они чувствовали, было больше, чем дурное предчувствие. Это был животный страх неизвестности, холодный ком в животе, который сжимался каждый раз, когда взгляд скользил туда, за черту. Туда, где кончался их хрупкий, но такой надежный мирок.

А жилось им, в общем-то, сносно. Заражённые наведывались редко, и чаще всего их ждали капканы, расставленные с почти инженерной точностью. Здесь было спокойно. Они не жили — выживали, но делали это без паники, в размеренном, привычном ритме. Даже неожиданное появление Бан Чана, всколыхнувшее устоявшийся порядок вещей, вскоре перестало казаться угрозой. Просто стало... еще одним фактом их реальности.

— Как тебе наш новый друг? — Джисон нарушил тишину, легонько подтолкнув плечо Миюн.

Его голос прозвучал слишком громко в этом звенящем безмолвии.

Девушка вздрогнула, выдернутая из своих мыслей.

— М? А... ну, ничего так. Обычный выживший, как мы все.

Она пожала плечами,стараясь придать своему жесту как можно больше безразличия, всем видом показывая, что разговор о Кристофере Бан Чане — последнее, чего ей хочется сейчас.

Но Хан не собирался так просто отступать. В его голове крутились догадки, и ему любыми способами хотелось выудить у подруги правду.

— Неужели тебе совсем всё равно? — прищурился он, замедляя шаг. — Серьёзно?

Миюн остановилась, повернувшись к нему. В её глазах мелькнуло раздражение.

— Не знаю я. С чего ты вообще про него заговорил?

— Просто интересно. Взять того же Хёнджина — тот прямо сквозь землю провалиться готов, лишь бы Чан исчез. Минхо поначалу тоже воротил нос, но в последние два дня вроде оттаял.

— Минхо? — фыркнула Миюн, снова зашагав вперед. — Он и меня с Юнджуном, если ты не забыл, встретил без фанфар и конфет. А Чан... он для него просто лишняя головная боль. Нужно вводить в курс дела, обустраивать, объяснять, где тут у нас что лежит и почему трогать нельзя. Да и запасы теперь тратиться будут быстрее. — Она тяжело вздохнула, сдувая с губ непослушную прядь волос. В её голосе послышалась усталая нота. — Хрен редьки не слаще, если честно. Но... лишние руки нам всё-таки не помешают.

Тишина, на мгновение отступившая, снова сомкнулась вокруг них, став еще гуще, еще тревожнее. Где-то впереди, за тем самым рубежом, ждало что-то новое. И пара лишних рук действительно могла оказаться кстати. Или стать новой проблемой.

— Тут ты права, — кивнул Хан.

И смолкли. Миюн — потому что с самого утра на душе скребли кошки, да и мысли путались в беспокойный клубок. Джисон — потому что все внимание устремил на окружающий лес, вглядываясь в каждую тень, прислушиваясь к каждому шороху. Да и слова куда-то подевались, словно испарились в тяжелом, влажном воздухе.

Когда-то в этом лесу звенели трели птиц, перелетавших с ветки на ветку. Теперь же лишь сухой шепот опавшей листвы под ногами нарушал гнетущую тишину. Шли, почти не разговаривая, обмениваясь редкими, обрывистыми фразами. Кругом царило затишье — привычное, почти обманчивое. И эта привычность не могла не радовать, хоть и отдавала легкой щемящей тоской.

— Давай остановимся? — внезапно нарушила молчание Миюн, замирая на месте. Джисон тут же последовал ее примеру. — Перекусим хоть, а то с утра даже позавтракать нормально не успели.

— Отличное предложение, — с облегчением выдохнул он, сбрасывая с плеча рюкзак. Мысль о еде заставила живот приятно сжаться от голода.

Уголок его губ дрогнул в легкой улыбке. Он сбросил на землю потрепанный рюкзак и тут же плюхнулся рядом, словно кость ему выбили из ног. Из глубины рюкзака последовали бутылка с водой, чуть помятое яблоко и аккуратно завёрнутый в фольгу бутерброд. Миюн, не скрывая облегчения, последовала его примеру. Первым делом она схватила бутылку, запрокинула голову и с наслаждением прильнула к горлышку, чувствуя, как живительная прохлада разливается по пересохшему горлу.

— Эй, полегче, — одернул её Хан, выхватывая бутылку. — На обратную дорогу припаси. Моей делиться не намерен.

Он отставил воду в сторону и с торжеством развернул фольгу. Аромат хлеба и вяленого мяса ударил в нос. Парень принялся за еду с видом истинного гурмана, смакуя каждый кусочек, зажмуриваясь от удовольствия. Миюн же ела медленно, почти церемонно, растягивая бутерброд, как последнюю конфету в жизни. Она знала — как только она проглотит последнюю крошку, привал закончится.

Хан, тяжело вздохнув, резко поднялся на ноги, отряхивая штаны. Он закинул рюкзак на плечо одним привычным движением и бросил, глядя куда-то в сторону от неё:

— Всё, привал окончен. Двигаем дальше.

— Давай ещё пять минут? — почти взмолилась Миюн, с тоской глядя на уютную полянку.

— Никаких минут, — его голос не допускал возражений. — Хочу по-быстрому закончить с этим и вернуться домой.

Спорить было бесполезно. Через пару минут они снова шли по едва заметной тропе, и на этот раз их шаг стал заметно быстрее и тревожнее.

Тишина. Она висела в воздухе густым, плотным одеялом, и со временем эта гнетущая безмолвность начинала действовать на нервы. В ушах стоял звенящий звон, в котором так и слышались призраки былых звуков — пение птиц, шелест листвы. Теперь же тишина была полной, и от этого становилось жутко. Хотя, казалось бы, чего было бояться? Самое страшное, от одной мысли о котором по телу пробегала ледяная дрожь, уже случилось с миром. Оставался лишь приземленный, животный страх — страх перед зараженными, единственными, кто еще мог отнять эту жалкую полоску жизни, что они называли существованием.

Постепенно, настойчиво, Джисону все-таки удалось растопить лед молчания. Миюн оттаяла, и вот они уже болтали обо всем на свете — о прошлом, о смешных случаях, о вкусе давно забытых продуктов. Настолько увлеклись, что забыли о главном: об осторожности, о цели своего прихода сюда. Осмотр новой местности отошел на второй план, заслоненный теплотой редкого душевного разговора.

Они даже не заметили, как переступили незримый, но такой важный рубеж. Старая, выцветшая красная лента, которую Минхо когда-то с такой тщательностью привязал к ветке, мелькнула в стороне и осталась позади, проигнорированная и неопознанная.

— Странно, что Минхо так... вдруг решил расширить границы обхода, — заметил Джисон, и в его голосе прозвучала неподдельная задумчивость.

— Наверное, у него были на это свои причины, — пожала плечами Миюн, ее взгляд скользнул по незнакомым стволам деревьев, и в ее голосе послышалась легкая, едва уловимая тревога, которую она сама старалась не замечать.

Мотивы старшего всегда были за семью печатями. Он не был тем тираном, что держит всех в ежовых рукавицах, но Ли Минхо, как самый опытный — по крайней мере, до появления Чана, — привык взвешивать всё в одиночку, прежде чем вынести вердикт. Хотя моменты, когда он собирал их всех и спрашивал «как думаете?», тоже случались. На его плечах лежала тяжкая ноша — ответственность за всех. И если честно, так оно и было: это он дрожал над скудными запасами, растягивая пайки, это он просиживал ночи напролёт, проверяя укрепления лагеря. Никто не роптал. Может, оттого, что безоговорочно верили ему. А может, просто боялись нарушить хрупкое равновесие, что с таким трудом удалось выстроить.

— Слушай, а... — начала Миюн, но её слова оборвались, когда ладонь Джисона резко и без предупреждения прижалась к её губам. Она отшатнулась, глаза сверкнули возмущённым вопросом.

— Тихо! — его шёпот был едва слышен, а взгляд стал остекленевшим и острым. Он замер, вслушиваясь. — Слышишь?

И тут её слух уловил это — отдалённый, но безошибочно узнаваемый скрежет, прерывистое, хриплое посвистывание, шарканье волочащихся ног. Леденящий ужас, знакомый и от того не менее жуткий, пронзил её насквозь. Мыслей не было, только инстинкты. Хан, не теряя ни секунды, схватил её за локоть, и в следующее мгновение они уже падали в колючие, полузасохшие заросли, что когда-то были кустами.

Казалось, прошла целая вечность, пока из-за поворота не показалась первая фигура. Затем еще одна, и еще... Вскоре перед ними, в нескольких десятках метров, плыла целая толпа зараженных. Их кривые силуэты ковыляли в зловещем, почти ритмичном порядке, слышался мерзкий хруст костей и тихое, похожее на свист дыхание. И что хуже всего — они шли прямым курсом, не отклоняясь, будто невидимая нить вела их прямиком к лагерю.

— Они же... они же не свернут? — обреченно прошептала Миюн, но Хан уже тянул ее за рукав, заставляя отползать глубже в укрытие.

Они сделали широкую дугу, петляя между деревьями, и оказались на своей же территории, дальше той самой красной ленты. Затаившись за грудой обломков, они с замиранием сердца ждали. И снова увидели их. Те же твари, неумолимые, как рок.

— Вот дерьмо... — вырвалось у Хана, и в этом коротком ругательстве был весь ужас их положения.

— Такая толпа никогда не подходила так близко, — голос Миюн дрожал, она смотрела на друга широко раскрытыми глазами, в которых читался чистый, недетский страх.

— Ты права... Черт, ты права! — Он резко вскочил, хватая ее за плечо. — Надо предупредить своих! Сейчас же!

Больше не было времени на скрытность. Они рванули с места, сбивая с ног сухие ветки, спотыкаясь о корни, не чувствуя ни усталости, ни одышки. Адреналин гнал их вперед, заставляя забыть о жажде и о царапинах, которые оставляли на коже колючие ветки. Они были обязаны успеть. Обязаны. От этого зависели все жизни в лагере — укрыться, или, если повезет меньше, бежать из этого некогда безопасного убежища.