1 часть: Город, который забыл богов

Эльдрик просыпался медленно, нехотя, как старик, цепляющийся за последние минуты сна. Первые лучи солнца, бледные и нерешительные, пробивались сквозь плотную завесу утреннего тумана, окрашивая его в молочно-золотистые тона. Они скользили по остроконечным крышам домов, цеплялись за резные деревянные ставни, играли в лужах, оставшихся после ночного дождя. Воздух был влажным и тяжёлым, наполненным ароматами прелой листвы, сырой земли и дымка из сотни печных труб, что поднимался в небо, будто медленный плач каменного города.

Город раскинулся в долине между двумя холмами, будто ребёнок, прижавшийся между спящими великанами. С запада его обнимал старый лес — мрачный, глухой, словно замерший в вечном ожидании. Деревья стояли, склонившись под тяжестью веков, их ветви переплетались в кроны, отсекающие небо. С востока бежала река Эльрин, её воды, обычно прозрачные и быстрые, сегодня казались густыми, темными, как кровь под кожей.

Лираэль стояла на мосту, опираясь локтями о грубо отесанные перила, и смотрела вниз, на вязкую гладь воды. Её тёмные волосы, собранные в небрежный хвост, трепал ветерок, но он не приносил прохлады. Взгляд зелёных глаз — мутный, как зелень болот, — ловил в воде отражения. Она наблюдала, как течение уносит опавшие листья, как они кружатся в водоворотах и исчезают, как исчезают сны по утру.

— Опять философствуешь? — голос прозвучал слишком громко в этой тишине.

Лираэль вздрогнула. Тобиас, подмастерье аптекаря, стоял у стены. В его руках — связка сушёных трав, источающая горьковатый, лекарственный запах. Рыжие волосы торчали в разные стороны, лицо украшала ухмылка, но взгляд его вдруг задержался на воде, будто он увидел там нечто большее.

— Нет, — коротко ответила Лираэль. — Просто наблюдаю.

— За чем? Как листья тонут?

— За тем, как мир рассыпается по краям, — тихо сказала она, не отводя взгляда.

Он хотел пошутить, но замолчал. Ветер донёс издалека зловещий скрип вывески над лавкой. Над Эльдриком висела какая-то чуждая тишина, которую ни один из них не осмелился нарушить.

Лираэль снова посмотрела на город. Трещины в стенах, забитые окна, облупившаяся краска. В этом была не ветхость — в этом была болезнь. Гниение. Как будто что-то невидимое подтачивало Эльдрик изнутри.

— Они забыли, — прошептала она.

— Кто? — нахмурился Тобиас.

— Все. Всё. Богов. Священный страх. Что держало этот мир.

В этот момент в её голове вспыхнула мысль. Или не мысль — шепот. В корне ответ...

Она вздрогнула, резко оттолкнулась от перил и пошла прочь. Шла слишком быстро, чтобы это было просто желание побыть одной. Её шаги глухо звучали по доскам моста, как удары в пустую гробницу.

Переулок, в который она свернула, был узким и сумрачным. Стены домов сомкнулись, отсекая солнце, а воздух здесь был другим — застойным, гнилым, пропитанным плесенью, ржавчиной и чем-то, что щекотало горло, как дым от костей.

У колодца, словно выросшего из тени, стояла старая Марта.

— Ты опять здесь, девочка... — голос старухи прозвучал устало, почти с нежностью. — Как твоя мать когда-то.

Лираэль застыла. Будто слова ударили по грудной клетке. Мать. Это имя стало болью, забытой, вытесненной, но всё ещё живой. Её сердце сжалось. В голове — как будто отворился сундук, из которого вырвались запахи, фразы, прикосновения. Внутри что-то дрогнуло, как рана, затянутая слишком тонким швом.

— Вы знали мою мать? — прошептала она, чувствуя, как голос предательски срывается.

— Лучше, чем хотела бы. Она тоже искала. Тоже слышала зов.

Лираэль медленно подошла ближе. Всё в ней дрожало — не от страха, а от чего-то глубже, первородного, как будто часть её знала это место, этот голос, эту старуху. Как будто время повернулось вспять.

— Я ищу ответы, — выдохнула она.

Марта посмотрела на неё. Долго. И в этом взгляде было нечто большее — тревога, горечь, и, возможно, страх. Лицо её, сухое как пергамент, осунулось, а пальцы судорожно сжали платок. Губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать — важное. Но не сказала.

— Ответы не всегда для живых. Ты хочешь услышать голос мёртвых. — Она качнула головой. — Я предупреждала твою мать, что однажды это проявится.

— Что? Что именно? — Лираэль сделала шаг вперёд, но Марта отступила. Плечи её задрожали.

— Некоторые двери лучше не открывать. Там не только тьма. Там... жажда. И если ты её разбудишь, она не захочет снова спать.

— Почему вы боитесь? — прошептала Лираэль, глядя в её глаза.

— Потому что я видела, как тьма забирает. И как она возвращает. — Марта с трудом перевела дыхание. — Я старая, но до сих пор просыпаюсь ночью в холодном поту. А теперь ты идёшь туда, куда даже я боюсь глядеть.

Лираэль молчала. Всё внутри неё боролось: страх и жажда понять. Боль и знание, что отступить — значит предать память.

— Ты уже слышишь зов? — еле слышно спросила Марта.

Лираэль кивнула.

— Тогда ты уже выбрала.

Под ногой что-то хрустнуло. Она посмотрела вниз — это был камень у колодца, почти скрытый мхом и грязью. Когда она нагнулась и смахнула листву, взгляд упал на полустёртый символ. Простая линия, пересечённая дугой. Но она замерла.

Она знала этот знак.

Он был нарисован в дневнике её матери — на последней странице, той самой, где буквы дрожали, как будто писались в спешке, в страхе. Там было только одно слово, написанное под этим символом: «Начало».

Её сердце забилось чаще. Это не совпадение. Это не просто метка. Это — зов. Это то, что мать пыталась скрыть... или передать. Она ощущала, как в груди поднимается жар, почти злость — на молчание, на тайны, на собственное незнание.

Черный храм. Где всё началось.

Если началось — значит, может закончиться. И она должна знать, как.

Она шагнула прочь от колодца, не прощаясь. Тропа вела к лесу. Туда, куда не ходили даже дровосеки.

Воздух там был чужим. Он звенел, как перед грозой, и пах чем-то сладко-протухшим. Сапоги утопали в подстилке из перегнивших листьев. Где-то между деревьями мелькнули белёсые глаза лисы — она затаилась, и мир затаился с ней.

Черный храм появился внезапно, как рана в теле леса. Низкий, гладкий, будто выточенный из обсидиана. В его камнях не было времени. Ни трещин, ни мха. Только пульсация — едва ощутимая, но настоящая. Лираэль дрожала. Это был страх, осязаемый, как прикосновение льда к шее.

— Ты пришла, — сказал голос.

Лираэль вздрогнула. Он не звучал как обычный голос — не шёл ни спереди, ни сзади. Он будто рождался прямо внутри её головы, и в то же время — в камне под ногами, в деревьях вокруг, в самом воздухе. Голос был сухим, как шелест мёртвой листвы, и тёплым, как дыхание на ухо. Женский? Мужской? Она не смогла понять — он был слишком стар, чтобы принадлежать телу.

Она прижала ладонь к медальону на груди — мамино кольцо, впаянное в металл. Сердце билось резко, в горле встал ком.

— Кто ты? — её голос прозвучал слабо, словно чужой.

Никакого ответа.

Только пульсация. Земля под ногами будто жила. Храм дышал.

— Это просто старые камни... — прошептала она, скорее для себя, чем в ответ. Но даже ей самой эта фраза показалась фальшивой.

Камни... не говорят. Но этот храм — не просто камни. Она это поняла, как только переступила невидимую границу между деревьями и этим безвременным местом.

Мама предупреждала. Её дневник... последние строки. Последняя дрожащая запись. "Он ждёт. Он зовёт. Не иди одна."

На алтаре лежал кристалл. Чёрный, как ночь без звёзд. Он не отражал свет — он будто поглощал его, утягивал в себя, как воронка. Но в его глубине что-то мерцало. Красные искры. Не свет. Жизнь. Или её имитация.

Лираэль не сразу подошла. Её ноги словно приросли к полу. Алтарь дышал — она чувствовала это кожей. Тихие волны, исходившие от него, отзывались дрожью в её груди. Кристалл будто ждал её. Знал её.

"Не трогай," — сказала одна часть её.

"Если ты хочешь знать — возьми," — прошептала другая. Знакомый голос. Материнский? Или... чужой, но знакомый?

Она сделала шаг. Потом ещё один. Её ладонь медленно поднялась, но пальцы дрожали. Воздух сгустился, как перед грозой. Что-то шепталось у неё в голове, но слова были слишком старые, чтобы их понять.

"Мама... это то, что ты нашла?" "Это то, что тебя сломало?.. Или спасло?.."

Лираэль остановилась, почти касаясь кристалла.

— Я не хочу бояться, — прошептала она.

В тот же миг всё изменилось. Алтарь зазвенел. Тихо, но звон был в костях. Кристалл вспыхнул, как будто узнал её. Или принял.

Она коснулась его.

Свет исчез. Моментально. Не так, как будто погас — а как будто был выключен из мира.

Тьма хлынула в пространство, в кожу, в разум. Внутри что-то хрипело. Позади — шаг. Или звук шагов. Или это её сердце?

Она отдёрнула руку — но кристалл остался в ней. Он не дал себя отпустить. И в ту же секунду... Голоса. Сотни. Тысячи. Переплетённые. Шепот и смех, пение и плач.

Алтарь вспыхнул. Камень под ногами задрожал. Из его прожилок вытек красный свет — будто жила раскрылась.

"Ты открыла." "Ты позвала." "Теперь мы слышим."

Она хотела закричать, но не смогла. Не было воздуха. Последнее, что она видела — как стены храма шевелятся. Нет... не стены. Тени. Они наблюдали. А потом — бег. Она не помнила, как вырвалась. Ветки хлестали по лицу. Земля была вязкой, как живая плоть. Воздух стал густым, будто дышала под водой. Кристалл всё ещё был в её руке — обжигал, но не отпускал. Когда она выскочила из леса — ночь уже опустилась на город. Это было невозможно. Она вошла днём. Она не могла пробыть там так долго.

"Или время тоже ушло спать," — мелькнуло в голове.

Эльдрик был... тихим. Слишком. Луна висела в небе, большая и белая, как слепой глаз. Ни огней. Ни голосов. Кристалл в руке пульсировал. Она опустила взгляд. Он будто бился в такт чужому сердцу. Громкому. Безумному. Первый крик разорвал тишину. Детский. Потом второй. Женский. Мужской. И вскоре — весь город кричал. Она пошатнулась. Камень выскользнул из руки. Упал. Разбился. Из трещин вырвалось не пламя — нечто другое. Алое. Тягучее. Щупальца дыма, живые, искривлённые, потянулись к улицам. Они будто помнили, куда идти. И тогда... смех. Не шёпот. Не эхо. А грохот, как обвал в скале. Он был везде. За её спиной. В её голове. В её крови. Она поняла: То, что было заперто — проснулось. И ключ к его темнице — она сама.