7. Не ссы

— А давай, блядь, щас пойдём, я тебя с пацанами познакомлю.

Даня выпрямился, бросил окурок под ноги и наступил на него, глядя на Арину с какой-то ехидной решимостью. Он будто уже решил всё за неё.

А она... она как вкопанная. Губы дрогнули, в глазах — паника. Взгляд бегал по сторонам, как у запертого в клетке зверька.

— Д-для чего? — голос предательски дрожал. — Ну... может, потом?..

— Не, нихуя, — он взял её за запястье, чуть сильнее, чем нужно, но тут же ослабил хват. — Ты ж моя девчонка теперь? Хуле скрываться? Пусть знают.

Она едва заметно кивнула. Лицо побледнело. Он-то хмуро усмехнулся:

— Шикина, не ссы. Я ж рядом. Чё они тебе сделают?

«Ты даже не знаешь, что они уже делали...» — пронеслось в голове. Но она промолчала. Просто сжала губы и пошла рядом с ним. Ладони дрожали. Сердце било так, будто кто-то стучал изнутри, требуя остановиться.

Они шли по дворам — знакомым, облезлым, в тех, где каждый угол Даня знал с детства. Она чувствовала себя чужой, как пластмассовая кукла на помойке.

За гаражами стояли они. Пацаны. Его стая.

Толик — длинный и костлявый, всегда со своей дешёвой электронкой. Лёха с набитым глазом и вечно рваными кроссовками. Тема, тот самый, что как-то отбирал у неё телефон. И ещё пара незнакомых лиц.

— Йо, Даня, где пропадал, сука? — закричал Лёха, и в следующую секунду взгляды упали на Арину.

Их взгляды прожигали. Как лезвия. Не злые даже — просто оценивающие. Высчитывающие. Кто, чья, зачем с ним.

Арина невольно съёжилась.

— Это Арина, — с напором сказал Даня. — Шикина. Моя девка. Поняли, блядь?

Тишина повисла такая, что стало слышно, как где-то капает вода с трубы.

— А, та, которая ходит как кукла из «Барби», — хмыкнул Тёма. — Серьёзно, Кашин? Ты теперь по ангелам?

— А ты — по зубам, если не заткнёшься, — быстро бросил Даня, и шагнул ближе. В его голосе был лёд.

Арина смотрела, как его спина напряглась. Пальцы сжались в кулак. Он был готов.

— Да понял, понял, расслабься, — Лёха поднял руки. — Мы ж не против. Если тебе норм, значит, норм.

Но она знала: не норм.

И всё равно стояла.

Даня обернулся к ней. Словно спрашивал глазами: ну, довольна? Жива?

А она дрожала. Слова не шли. Только кивнула и попыталась выдавить улыбку. Он это понял по-своему — приобнял за плечи, по-хозяйски, как бы говоря всем: моя.

— А чё такая зашуганная, а? — вдруг спросил Толик. — Ты же, говорят, весёлая. В инсте у тебя там глиттер, сердечки.

Она вздрогнула. Всё внутри сжалось.

— Просто холодно... — прошептала она.

— Она у меня нежная, блядь, — Даня вдруг сказал это так, будто гордился. — И вы, сука, будете к ней нежно. Поняли?

— Да чё ты заладил, — буркнул Тёма. — Ладно, пусть будет. Только смотри, чтоб потом сопли не жевал. Не выдержит она.

Даня не ответил. Только развернулся к Арине.

— Пойдём, хватит. Они тебя пугают.

Она сразу же кивнула и пошла рядом. Сердце всё ещё трясло, но хоть он был рядом. Он шёл немного впереди, крепко держал её за руку. И только когда они отошли за угол, Арина выдохнула:

— Я... правда испугалась.

— Я видел.

— Они... они же те самые, да?

Он остановился. Помолчал.

— Да.

— И ты знал?

Он посмотрел в сторону.

— Знал.

— Почему ничего не сказал? — теперь в её голосе был укол. Не злость — обида. Глубокая.

Он вдруг остановился, выругался и пнул ногой по железной двери мусорки так, что та зазвенела.

— Потому что я не сразу понял, что ты — это серьёзно, блядь! — он закричал. — Я думал, ты просто слипнешься и уйдёшь! Я не знал, что ты будешь ТАК рядом. Я не знал, что ты будешь ЛЮБИТЬ.

Она стояла молча. Он тяжело дышал, сжав кулаки.

— А теперь... теперь мне плевать, кто что скажет. Они тебя не тронут. Я сломаю им руки, если хоть кто-то...

Он осёкся, и вдруг неожиданно мягко:

— Я с тобой. Не дрожи.

Она шагнула ближе и положила ладонь на его щёку.

— Я не боюсь тебя, Даня.

Он выдохнул. Словно груз упал с плеч.

— А пацаны... — она пожала плечами. — Я переживу.

Он криво усмехнулся:

— Блядь, ты сильная, Шикина. Я аж охуеваю.

— Я просто люблю.

И он, не дожидаясь ответа, резко прижал её к себе и обнял. Так крепко, как будто пытался закрыть собой от всего мира. И в этот момент — не было больше ни стаи, ни ожогов, ни боли.

Была только она. Его Арина. Слишком ванильная для его реальности. Но уже слишком родная, чтобы отпустить.

***

— Ты, блядь, на него как посмотрела?! — орал Даня, будто в голосе его кипела сера.

Комната гудела от его крика, стены будто сжимались. Он метался по квартире, будто запертая молния, не зная, куда деться с этим гневом. В его голове — образ Тёмы и её взгляда. Слишком мягкого. Слишком светлого. Не для пацанов.

Арина сидела на краю кровати, склонив голову. Она молчала. Ни слова. Только губы дрожали. Она не умела оправдываться — всё в ней было такое тихое, покорное. Как будто каждое слово — опасность.

— Я тебя спрашиваю, Шикина! — рявкнул он, снова проходя мимо, — Что, он тебе нравится?!

Она медленно подняла глаза. Говорить было трудно. Словно внутри всё горело. Дыхание сбивалось, а сердце — стучало в ушах.

— Даня... мне... плохо.

Он остановился. Брови сдвинулись. Но злость ещё держала его за горло:

— А мне, по-твоему, легко, сука? Я тут ломаюсь, блядь, держусь, а ты глазки строишь, как в каком-то ёбаном ромкоме!

Она не ответила. Только потянулась к сумке, медленно, будто каждое движение давалось через крики тела. Открыла её, достала маленький пузырёк и выронила. Пальцы не слушались.

— Таблетки... пожалуйста, — прошептала она.

Он выдохнул и подскочил к сумке. Порывисто достал их, но в следующую секунду швырнул на кровать. Таблетки рассыпались.

— Вот, жри! — зло выплюнул он. — Только не делай из себя жертву, заебала уже!

Арина молча собрала две капсулы. Проглотила всухую. Глотка сжалась, но она привыкла. Внутри гудело, ныло, пульсировало. Боль будто начала утихать. На секунду.

Он продолжал:

— Ты что, думаешь, я просто так с пацанами поругался из-за тебя?! Думаешь, мне легко слушать, как они шушукаются за спиной? Ты — как сахар на бетонной плите. Слишком сладкая. Слишком правильная. Они не верят в тебя. И я уже не понимаю, верю ли я...

И тут она заплакала. Очень тихо. Слёзы текли по щекам, почти незаметно. Она даже не шмыгнула носом. Просто сидела с опущенной головой, и вода капала ей на колени. А потом — резко. Боль вернулась.

Как будто таблетки исчезли из крови. Как будто всё, что она пыталась утихомирить, — снова зажглось огнём. Тело заныло, будто по нему снова провели пеплом. Те же ожоги. Те же места. Та же память.

— Больно... — выдохнула она.

Он резко обернулся. Что-то внутри в нём щёлкнуло. И уже не злость была на его лице, а ступор. Неловкость. Вина.

Он увидел, как она сжимает руки, как будто держит в них раскалённые иглы. Как дышит прерывисто, не в силах сдержать дрожь. Как слёзы, наконец, побежали по-настоящему.

И в этот момент Даня вспомнил. Вспомнил, как она, с разодранными коленями, собирала тетради на школьном дворе. Как запястья были в ожогах, а пальцы в крови. Как дула на руку, будто пыталась унять боль дыханием. Как смотрела на сломанные ногти с тихим ужасом.

Как ни разу тогда не заплакала. Только сейчас — у него, в комнате.

Он застыл. Что он творил?

— Арина, — хрипло сказал он. — Прости.

Она не ответила. Только закрыла лицо ладонями, сжавшись в комок.

Он подошёл ближе. Осторожно, будто она могла рассыпаться от любого его движения. Сел рядом. Протянул руку — и едва коснулся её плеча.

— Я... я мудак, — сказал он, словно сам себе. — Я сам не знаю, что творю. Кричу, срываюсь, не думаю. Я не привык, что кто-то рядом. Я привык, что все — либо враги, либо такие же, как я. А ты...

Она всхлипнула.

— Ты не такая, Арина. Ты светишь. А я — вся вонючая тьма. Я не умею по-другому. Я пытаюсь. Правда. Но внутри будто лезвия вместо нервов.

Она медленно повернула голову. Слёзы всё ещё стекали по щекам.

— Я просто люблю тебя, Даня. Всего. Даже такого. Только... не кричи. Пожалуйста.

Он опустил голову. Сжал её пальцы в своих. Их кожа — горячая, сухая, дрожащая.

— Я обещаю, — выдохнул он. — Я попробую стать лучше. Для тебя. Я просто... не знаю, как это делать.

Она слабо улыбнулась. Очень слабо. Но в той улыбке была искра. Маленькая, но настоящая.

И тогда он впервые за всё время обнял её — не жёстко, не резко. Осторожно. Словно боялся сломать. Она уткнулась лбом в его грудь, прижалась всем телом, будто искала в нём тепло, которого так давно не было.

— Всё пройдёт, да? — шепнула она.

— Пройдёт, малышка. Клянусь, всё пройдёт. Я с тобой.