Special #3: Мать и сын

Адриан втянул носом воздух, оставляя в кузове грузовика очередную коробку с вещами. Обернувшись, он обвёл взглядом пафосный особняк, который раньше называл домом. После того дня он не мог заставит себя ступить на его порог, и прошло несколько месяцев, прежде чем ему удалось вновь вернуться сюда, чтобы забрать остатки вещей и помочь Натали с переездом.

«Маме», — поправил он себя.

Слово откликалось болью в груди и солоноватым привкусом на языке. Все их беседы выходили скупыми и неловкими, словно они не были родными друг другу людьми. Отцу удалось сделать из них чужих, лишить всего общего, что объединяло их когда-то. Как бы ни старался Адриан побороть в себе это отвратительное чувство, каждый из них испытывал вину и обиду. Эмили и Адриан виделись практически каждый день все эти страшные годы, но их разделяла пропасть — расстояние, что было не боле длины вытянутой руки, но бесконечно огромное, потому что страх не позволял им сдвинуться с места.

Стыд, от которого до сих пор наворачивались на глазах слёзы. Подумать только, он отчего-то считал, что живет абсолютно нормальной жизнью и имеет право на обычное человеческое счастье, хотя своим неведением заслужил считать сообщником отца.

Эмили подкралась со спины тихий поступью. Тонкая, словно хрустальная — она была похожа на призрака, и до сих пор вызывала внутри Адриана дрожь и трепет. В глубине души все эти годы он полагал, что матери больше нет в живых.

— Спасибо, — тихо произнесла она. Темные волосы она вновь выкрасила в светло-русый, но отсутствие всяческих эмоций в голосе до сих пор напоминало строгого секретаря Габриэля.

— Да не за что, — Адриан пожал плечами. — Там осталось что-то ещё?

Эмили обвела взглядом безжизненное здание, как всего пару минут назад сделал её сын. Пожала плечами.

— Там много всего. Вещи, кровь, воспоминания. Хотелось бы мне их сжечь, — её глаза потускнели. — Но, боюсь, их пепел всегда будет витать в воздухе вокруг.

— Как бы мне хотелось вновь всё забыть, но, — он покачал головой, — так нельзя.

— Так нельзя, — вздохнула Эмили, соглашаясь.

Ей бы тоже хотелось забыть. Стереть из памяти половину своей жизни — это было бы так просто, существовать, не влача за собой тёмное прошлое, в котором ей приходилось молча наблюдать за тем, как убийца растит её сына. Габриэль был нездоров, но его психический недуг не оправдывал ровным счетом ни одно из его деяний. Эмили была бы рада, если бы его казнили на электрическом стуле, но по факту он не получит даже пожизненного. Хотя, учитывая его возраст, и грозившие ему 30 лет были сродни смертному приговору.

«Слава Богу», — подумала она и устыдилась. Ей больше не за что было ему мстить. Жизнь все расставила по своим местам, с лихвой возместив ущерб. Эмили была жива и снова могла общаться со своим сыном не как чужая ему женщина, а как мать. Но настоящая личность всё ещё казалась ей маской. Эмили забыла о том, какой была до того момента, как стала Натали.

— Нам не стоит здесь оставаться надолго, — наконец, подвела черту она. Адриан кивнул.

— Может, кофе? — неловко предложил он скорее из вежливости. Находиться с Эмили наедине было невыносимо сложно: он практически свыкся с заключением, что знания о том, что она жива и с ней всё хорошо, ему вполне достаточно для дальнейшего существования. Наладить отношения, которые между ними могли бы быть, не будь между ними Габриэля, казалось неосуществимой мечтой. Так зачем мечтать о таком?

Но Эмили была другого мнения.

— Пойдём, — согласилась она неожиданно даже для самой себя. — На самом деле... на самом деле, нам есть, о чем поговорить.

Адриан неуверенно кивнул.

Легкие белые столики дружным рядом были выставлены вдоль улицы; хозяин кафе даже не удосужился установить нормальную веранду. Но в этом было своё очарование: слово ты не в заведении, а просто решил усесться посреди шумной улицы в центре города, не обращая внимания на прохожих: ты сидишь, молча потягивая свой кофе и наслаждаясь моментом, в то время, как окружающие всё бегут куда-то, спешат. Странные, нелепые в своей спешке муравьи.

Эмили сделала глоток; на чистейше белом краешке чашки остался отпечаток её бордовой помады. По молодости она никогда не красилась так ярко, но в образе Натали такой макияж был её маской, но что важнее — своеобразным щитом, под которым она ощущала себя безопаснее.

Адриан всё ещё не ощущал близости её тепла.

— Я пойму, если ты не... сможешь сразу называть меня своей матерью, — наконец выдавила она, вспоминая все те разы, когда на лице сына застывало то выражение неловкого сомнения, как ему нужно было к ней обратиться. — Но, прошу, не называй меня Натали, даже случайно.

В такие моменты ей начинало хотеться содрать с себя кожу.

Адриану стало не по себе.

— В-ты же понимаешь, что я не специально, — он запнулся, мысленно себя ругая. — Я не могу так быстро... привыкнуть. Прошло совсем мало времени...

— Прошли месяцы, — оборвала Эмили. — Это... тяжело, я знаю. Но когда я появилась на пороге собственного дома в качестве секретаря твоего отца, тебе не пришлось привыкать, что в называть меня Натали.

В то время она сама смутно помнила, кем была на самом деле; мозаика памяти начала складываться постепенно, вместе с тем, как организм покидала дрянь, которой её накачивали до беспамятства. Как робот, она передвигалась из точки «А» в точку «Б», следуя указке кукловода, и даже подумать не могла о том, чтобы ослушаться.

Адриан продолжал молчать, хмурый и растерянный. Жизнь «после» оказалась более сложной задачей, чем казалось сперва. Привыкший жить в той... нездоровой среде, он тяжело привыкал к обычным будням. Впрочем, тут ему очень помогала Маринетт, которая, напротив... словно освободилась от тяжкого груза, что сковывал ее все эти годы.

В конце концов, она оказалась намного сильнее Адриана.

Эмили начинала терять терпение; тишина поднимала в ней бурю отчаяния, с которым она столько раз сталкивалась раньше. Габриэля больше не было рядом с ними, но его влияние столь прочно вошло в их мысли, что они не могли даже нормально поговорить.

Черт. Достало.

Эмили сняла тонкие очки; мир вокруг сразу же немного расплылся. В мягком тумане неведения было комфортнее, а металлический обруч очков словно отпустил привязанные на поводке эмоции.

— Адриан, — она потянулась вперёд, коснувшись его руки. Сжала. Крепко, до боли, будто бы стараясь передать ему всё то исступление, которое мучило её все это время. — Адриан, посмотри на меня.

Он поднял взгляд. Детский. Потерянный.

Эмили хотелось пренебречь всем, что их разделяло, и броситься к нему, заключив в объятья. Но это его только бы спугнуло, отстранило ещё сильнее. Поэтому Эмили сдержалась.

— Я... знаю, что нам предстоит долгий путь. Что я передала твое доверие — там, тогда, когда ты нуждался во мне больше всего. Своей слабостью я предала тебя — и себя тоже. Я не прошу, чтобы ты простил меня, но я сделаю все, чтобы шаг за шагов снова заслужить твое доверие. Ты должен знать, что я теперь всегда буду рядом, и помогу тебе, чего бы мне этого не стоило. Ты всегда можешь положиться на меня, в самый тяжёлый и хмурый день, когда кажется, что все потеряно. Я буду здесь.

Она сказала это на одном выдохе, залпом, не сомневаясь. И ощутила такую силу, какую не ощущала никогда. Лучше поздно, чем никогда.

Её руку накрыла другая. Мужская. Крепкая.

Адриан вырос — а она совершенно пропустила тот момент, когда это произошло, когда её мальчик, её сын, вдруг стал взрослым мужчиной. Так почему она всё ещё так отчаянно желала видеть в его глазах тот детский блеск?..

— Я знаю, мам, — Адриан улыбался ей, открыто и искренне, впервые за годы их разлуки. — Ты тоже не одна и можешь всегда на меня положиться. Не смотри на меня так — ты должна знать, что я крепче, чем кажусь на первый взгляд.

Эмили кивнула.

И расплакалась.