Глава 31

«А кинематограф-то... французский», — сказал Арману как-то его дед с озорным огоньком в глазах, покусывая сигару.

И, действительно, если немного обратиться к истории, то именно Франция подарила миру первое кино. Случилось это аж в 1895 году. С тех пор, однако, вселенную «синематографа» захватили супергерои в латексе, отодвинув легкий французский шарм и ненавязчивый юмор на роли второго плана, и все же... ничего больше не западало Бертрану в душу, как своё, отечественное, такое легкое, воздушное, но при этом не слащавое. Оно было живым и каким-то настоящим, что ли.

Скажем там, французское кино являлось той самой маленькой слабостью, которую мог себе позволить сухарь-следователь в свои тридцать пять, и за которую ему не пришлось бы потом при случае краснеть перед своими менее опытными коллегами. Свою страсть Арман не скрывал, а даже гордился ею, при случае цитируя «Клео от 5 до 7» («Постой, прекрасный мотылёк!») и «Прошлым летом в Мариенбаде».

Из современных режиссеров ему большего его импонировал, наверно, Дани Бун, а из нынешних актеров... что ж, тут все было немного сложнее.

Потому что актриса, которая в своё время показалась Арману эталоном женственности и чувственности, не снималась уже вот как лет десять. Причём пропала она не только с экранов.

Печально известная Эмили Агрест, в девичестве Грахам де Ванили, отвергнув полсотни предложений, закончила свою карьеру на самом пике, мотивировав это тем, что настало время заняться семьей. Резко перестав быть публичной личностью, она ушла в тень мужа — известного модельера, и раз в полгода давала небольшие интервью с заверениями, что она считает себя самым счастливым человеком на всей планете Земля.

Арман был тогда... слегка одержим. Так вообще бывает, когда увлекаешься чем-то чересчур серьезно. Так что подобное поведение кумира расстраивало его и заставляло вести себя неразумно и странно.

Пребывая в вяло текущей тоске, в 27 он ввязался в расследование о пропаже девочек, просто увидев в материалах дела фамилию «Агрест». Откуда же ему тогда было знать, что это имя её мужа попало в список подозреваемых?

Бертран тогда ещё не имел большого стажа, и был так называемым «мальчиком на побегушках» у своего старшего коллеги — Бастиана Куффена, но лез из кожи вон, чтобы отличиться перед начальником, надеясь присутствовать при даче свидетельских показаний Эмили Агрест. Да, работа — это работа, но Арман не мог полностью отсечь навязчивую мысль увидеть её хоть одним глазком вживую, даже при столь трагичных для актрисы обстоятельствах.

Цель была близка, и месье Куффен даже согласился на то, чтобы Арман сидел рядышком и не отсвечивал. Однако мадам Агрест не явилась по повестке, сославшись на плохое самочувствие, а потом и вовсе отказалась от дачи показаний, воспользовавшись своим правом супруги подозреваемого.

Он столько раз представлял себе, как сидит перед ней, всего лишь в полуметре; нет никакой преграды в виде экрана, можно протянуть руку — и коснуться (не то, чтобы Бертран действительно намеревался делать это, но сам факт!). Кто бы мог подумать, что его мечта, эта дурацкая производная одержимости, сбудется спустя семь лет, застав мужчину врасплох.

Натали Санкёр была прекрасна в гневе; ей следовало работать не секретарем, а выбрать профессию подстать своему облику и восхитительным глазам.

Она успела быстро поднять над столом все документы, прежде чем американо с молоком успел до них добраться. Арман, как дурак, все продолжал пялиться, не обращая внимания ни на пролитый кофе, ни на осколки фирменной кружки. Его не покидало ощущение, что морок вот-вот рассеется, и он проснётся. Но тянулись секунды, отсчитываемые щелчками стрелки на дорогих часах секретаря, и ничего не менялось: он так и застыл в этой немой сцене, чуть приоткрыв от изумления рот, а Натали недовольно хмурила брови, не осознавая, какое впечатление произвела на следователя.

Очки действительно меняют человека до неузнаваемости.

— С вами все в порядке? — Натали пару раз щелкнула пальцами у него перед носом. — Или мне скорую вызвать?

«А ещё лучше — наденьте эти чертовы очки обратно, чтобы я перестал чувствовать себя умалишённым», — иронично подумал про себя Бертран, усилием воли заставляя себя вернуться к обычному выражению лица.

Словно прочитав его мысли, Натали так и поступила. Вопреки ожиданиям Армана, магия не развеялась. Однажды увидев, сложно развидеть обратно: он теперь без всякого труда подмечал малейшие сходства, которые остались у него в памяти после просмотра фильма «Песнь ночной бабочки», а тёмные волосы перестали казаться неестественными — потому что у неё был подобный образ в картине Адама Буржуа «Одиночество».

Бертрану стоило ударить себя по лицу раз или два. Сделать все, что угодно, лишь бы на кончике языка не вертелся вопрос: «Простите, а вы, случаем, лет эдак десять назад профессию не меняли?»

Потому что это был абсурд. Непонятная утопия, игра воображения.

У него не хватило смелости сказать ей это вслух. Пришлось сослаться на усталость и пожелать приятного вечера, извинившись за испорченную из-за пары кофейных пятен рубашку. Натали в ответ на это лишь сделала вид, что стряхивает невидимые пылинки с пиджака, и весь её строгий вид заставлял Бертрана снова и снова прокручивать в голове недавнюю сцену, гадая, правда это, или видение.

Когда она развернулась, чтобы выйти из кафе, где у них состоялась встреча, следователь долго смотрел Натали вслед. Ничего удивительного в том, что её забирал водитель Агреста, ведь рабочий день ещё не закончился. Правда ведь?

А заканчивался ли он у неё хоть когда-нибудь? Покидала ли она хоть раз дом злосчастного модельера не по работе, а по своему собственному желанию?

Это не давало ему покоя. Арману казалось, что он что-то в этом деле упускает. Но что же?

Итак, попробует рассуждать логически. Эмили Агрест. Все началось ещё тогда, когда она вдруг решила завершить карьеру десять лет назад и больше не появляться на публике. Само по себе событие не слишком резонансное, так случается. Но спустя три года её муж становится подозреваемым по делу об особо тяжком преступлении. В этом отрезке времени «на сцене» появляется Маринетт Дюпэн-Чен — единственная выжившая жертва маньяка-похитителя. Ага, точно. Помнится, месье Куффен возлагал на неё большие надежды, ведь её спасение могло решить все их проблемы. Нужно было всего лишь опознать виновного, и дело закрыто.

Но в нашем мире ничего не проходит гладко: Маринетт молчала, словно воды в рот набрала, и ввиду того, что громкое преступление не раскрывалось уже довольно долго, Бастиана отстранили от него, и посадили какого-то следака «сверху».

Дальше все шло по накатанной: так называемого маньяка нашли, правда, по (не)удачному стечению обстоятельств, уже мертвого. Но заголовки новостей в газете и в Интернете кричали о том, что преступника настигла справедливая кара — так ему и надо! За громкими обсуждениями никто и не заметил, как Габриэль Агрест под шумок подал заявление о пропаже жены...

Стоп. Снято.

Арман сам варился в этой каше на протяжении всего шоу. Он был достаточно наблюдателен и сообразителен, но его голос тогда совершенно не имел веса. А ведь ещё тогда он был уверен, что победила не справедливость, а очередная медийная персона, как и всегда в их чертовом мире!

Поэтому он мертвой хваткой вцепился сейчас в новое происшествие, так как видел в нем шанс поквитаться. Маринетт Дюпэн-Чен теперь должна была заговорить, заговорить так, как нужно ему, Арману. Следователь чувствовал, что девчонку преследуют тени прошлого, и лишь объединив усилия, их можно было победить.

Бертрану приходилось блефовать, делая вид, что все карты у него на руках, но все свободна время он проводил, поднимая старые архивы, чтобы найти хоть какую-нибудь зацепку. Её все не было. Чисто, потому что тут изрядно потрудились, заметая следы. Благодаря какой-то сверхъестественной интуиции, он прицепился к этой Натали, надеясь, что она допустит ошибку. Но в итоге Арман лишь почувствовал себя дураком, не зная, то ли с ним сыграло жестокую шутку воображение, то ли все намного запутаннее, чем он мог себе предположить.

Ладно, если говорить на чистоту, то он просто боялся признаться самому себе в том, что Натали — это Эмили Агрест. Точнее, боялся облажаться, поведясь на собственные выдумки и теории заговора.

Попытка рассуждать логически обернулась полнейшим крахом.

И все же, черт возьми, как были связаны между собой маньяк, пропавшая актриса и хакер?

***

Он знал, что легко не будет.

Он подозревал, что придётся проявить изрядную долю смекалки и призвать на помощь всю свою сообразительность. Но оказалось, что быть плохим парнем намного сложнее, чем он думал изначально.

Сегодня утром затрещал от новых уведомлений телефон. Семь сообщений, и в каждом одни и те же два слова:

«Поссорь их».

И ничего больше. Включив «дурачка», можно было бы спросить: кого это, «их»? Те два парня, что милуются у него сейчас во дворе? Приемные родители, которых Нат не видел вот уже года как два?

Только Бражник не имел дела с дураками. И нужно быть полнейшим идиотом, чтобы трактовать это послание как-то по-своему.

Буржуа наверняка тоже получила сообщение. Но какое? Те же два слова, или что-то, может быть, более конкретное? Особенно учитывая, что задача «поссорить Адриана и Маринетт» и безо всяких инструкций стоит перед ней практически ежедневно.

Это же надо так вляпаться! Ну ничего, ссора с этим напыщенным блондином не нанесёт Маринетт вреда. Даже, наверно, наоборот — поможет избежать случаев, когда он снова перестанет с ней говорить из каких-то своих агрестовских соображений.

Но как? Нат знал кое-что о подруге, но совершенно не знал Адриана, а это — проблема. Потому что, чтобы все сделать грамотно, красиво и незаметно, нужно давить на самое больное.

Натаниэль взял блокнот, ручку, и принялся записывать. Как человек, которому в принципе было чуждо любое проявление подлости, он намучился не мало, записывая то один, то второй вариант. Но все казалось чушью и дешевой комедией, потому что актеры следуют сценариям только на экране, а здесь — вполне себе реальные люди, которые даже сами порой не знают, что им в голову взбредёт.

В итоге, на перечеркнутом вдоль и поперёк листе бумаги осталась всего-навсего одна «живая» строчка.

Нат сморщился.

Он не испытывал к Маринетт никаких других чувств, кроме дружеских (по крайней мере, он так сам думал), и поэтому вместе с вылитым на себя одеколоном, который очень пришёлся Дюпэн-Чен по вкусу, у Куртцберга появилось огромное желание надеть клоунские нос и парик.

— То есть, ты сейчас серьезно хочешь попытаться поссорить их, вызвав у Агреста ревность? — как бы между делом поинтересовался парень у своего отражения в зеркале, пока причесывался. Он критически осмотрел получившийся результат: аккуратно собранные сзади волосы, выглаженный классический темно-синий джемпер с v-образным вырезом, любимые чёрные джинсы с кроссовками и совершенно новый аксессуар — дорогущие часы, подаренные приемным отцом ещё на 16-летие, которые Нат вытащил из фирменной коробочки впервые за полтора года. Со стороны выглядело неплохо, но по ощущениям — жутко неуютно. Как будто бы он сбросил свою привычную кожу и вместо неё накинул поверх чужую. Содрать хочется.

«Герой-любовник, бля», — прокомментировал внутренний голос, отлично отражающий все отношение Ната к этому балу-маскараду.

Он опасался, что это может отпугнуть Маринетт. В конце концов, в компании друг друга они привыкли быть собой, им это нравилось, и это их сближало. А тут... что же, у него не было иного выхода, кроме как начинать действовать прямо сейчас. В противном случае, он провалится, так и не достигнув цели, ради которой и вступил в эту игру.

Однако первым человеком, увидевшим его прикид со стороны, стала Хлоя Буржуа.

Новая «напарница», окинув его оценивающим взглядом с ног до головы, присвистнула.

— Роль «бэд боя» тебе однозначно пошла на пользу, — смешливо заметила она, сложив руки на груди и прислонившись к стене. Внутри Ната все рвало и метало.

Ну. Почему. Именно. Она?!

У дочки мэра — вышедший из моды автозагар и сумочка из последней коллекции Луи Виттона; фальшью отдавало от за неё за версту. Интересно, Нат тоже сейчас производил подобное впечатление?

— Да? Возможно, тогда и тебе не помешают изменения? — ответил он саркастично, при этом совершенно не поменявшись в лице. Все эмоции бурлили глубоко внутри. Натаниэль действительно умел сдерживаться.

Хлоя пропустила его реплику мимо ушей; лишь поправила выбившийся из конского хвоста локон и, словно потеряв всяческий интерес к персоне Куртцберга, походкой от бедра направилась в сторону шкафчиков.

— И да, тебе сегодня придётся найти другого соседа по парте! — крикнул в догонку ей парень. Хлоя, не оборачиваясь, снисходительно махнула ему рукой, мол, поступай, как знаешь.

Он осознал, что забыл спросить у Буржуа про её задание. Не то, чтобы ему до этого было дело... но! Главное, чтобы эта несносная стерва не стояла у него на пути, а то, кто знает, какие развлечения нынче водятся у всяких там «Бражников».

«Это все ради Маринетт», — уговаривал он себя, чувствуя, как на него пялятся окружающие. Он услышал даже пару добрых слов от одноклассников, даже не смотря на то, что обычно их отношения оставались на уровне «привет-пока».

Это все отвлекало от сути. Итак, ему нужно было как-то заговорить с Маринетт. Подобрать слова. Что-то... дерзкое? Фу, нет, какой ужас.

В итоге, он так и не придумал, что сказать. Лишь присел на своё привычное место у окна и отвернулся, рассматривая городские пейзажи. Будь, что будет. Импровизацию ещё никто не отменял.

Дюпэн-Чен, не изменяя своим лучшим традициям, на урок английского языка опоздала на 10 минут, тихо проскользнула по стеночке мимо учительницы, которая что-то увлечённо писала на классной доске, и приземлилась рядом с Натом, по выработанной за пару месяцев привычке. Опустив приветствиям, она удивленно уставилась на друга:

— Это что, сережка? — Маринетт ткнула его чуть ли не самое ухо, говоря шепотом.

Вообще-то, у него уже были давно проколоты уши. Правда, за обросшим беспорядком на голове, это было едва заметно.

— Ну да, — он лениво, словно нехотя, повернул голову к подруге. — Что, нравится?

Маринетт быстро-быстро закивала:

— Это ты ещё спрашиваешь у больной девчонки-гика, которая слушает корейцев? — не без самоиронии заметила она, не прекращая при этом широко-широко улыбаться. — А что это ещё за прикид? Девушку, что ли, нашёл? Боже, Нат, ты же говорил, что тебя сейчас это не интересует!

«Если она не убавит громкость на пару степеней, нас снова рассадят», — Натаниэль подавил глубокий вздох. Хотя, интерес Маринетт в какой-то мере ему льстил. При других обстоятельствах, он бы обязательно придумал, что ей на это ответить, но сейчас лишь промолчал, смерив девушку задумчивым взглядом, заставив ту вопросительно уставиться на него.

— Что? Парня? — она моргнула. — Нет, я, конечно, не против, но...

— Дюпэн-Чен! — воскликнула учительница, отвлекаясь от объяснения материала урока.

— Простите! — извинилась девушка, даже не взглянув в ее сторону, но все же заговорила тише: — На-а-ат...

— Я всего лишь собрал сзади волосы и надел новый джемпер вместо футболки, скажи мне, как ты пришла к выводу, что я нашёл себе парня? — не выдержал Куртцберг, ощущая, что план рушится ещё на самом первом его этапе.

Маринетт лишь изобразила невинную мордашку и пожала плечами.

Она пыталась вести себя бодро, но получалось чересчур: в своём обычном состоянии эта девушка была совершенно другой. Нет, конечно, она довольно сильно изменилась в принципе с их самого первого разговора, стала более открытой, что ли (и Нат вместе с ней), но сейчас она явно была чем-то взбудоражена, взволнована, и скрывала это за глупыми шутками. Натаниэль это видел по каждому ее жесту и каждой реплике.

Она ещё не знала, что Нат тоже входит в обширную область причин её беспокойства.

— Честно говоря, изменение в стиле человека у меня ассоциируются с каким-то новым этапом в его жизни, — призналась она ему уже во время перемены, когда над их головами больше не стояли свирепые и дотошные учителя. — Не знаю... понимаю, конечно, что это все предрассудки. Может, у тебя просто твоя любимая футболка в стирке?

Мысль была правильная, но развивалась явно не в том направлении. Нат мог в принципе это понять. Их общение было таким же простым, как рисунок на школьной доске. Не боясь обидеть друг друга, они говорили то, что у них на уме, прибегая к иронии, сарказму и критике, а ещё оказывали молчаливую поддержку, которая была многозначительнее тысячи слов. Если бы в их мире существовало понятие «соулмейт», Нат бы использовал именно его, говоря об их с Маринетт отношениях.

При этом, они совершенно не погружались в факты: Нат не знал, как зовут её родителей и в какой детский сад она ходила, а Маринетт было плевать на то, как звали его хомячка.

Это было что-то странное, но весьма ощутимое. Хотя, возможно, Нат просто сам себе это придумал, а Маринетт по отношению к нему не испытывала ничего такого.

— А может, ты и права, — продолжил играть он. — А где, кстати, твой блондинчик?

— Он не мо... ах, да, точно, — рассмеялась девушка. — Придёт ко второму уроку.

Нат закатил глаза.

— О, понимаю, светская жизнь, королевские дела, — он загибал пальцы. — Дополнительные уроки по китайскому, фехтованию, танцам и пению... да кому нужен этот английский, ей-Богу? Он его впитал вместе с молоком матери!

— Меня пугают твои познания, — Маринетт округлила глаза. — Я начинаю ревновать...

Вот рука, Нат, вот — лицо. Рука-лицо.

— Твои шутки перестают быть оригинальными, — предупредил он её, дергая за хвостик. Маринетт от неожиданности пискнула.

— Ну, эй! Я никогда и не претендовала на это, — надулась она. — Это ты у нас вечно такой весь оригинальный!

— Поэтому и говорю тебе, что твой шуточный запас устарел...

— Я очень ценю твою помощь, но было бы круче, если бы ты просто посмеялся, — заметила девушка, вздыхая.

Нат искренне считал, что её искусственно обиженная физиономия в сто раз веселее избитых шуточек про его ориентацию, основанных на слухах, которые когда-то давно как бы невзначай распустила в классе Сабрина.

— Ха-ха-ха, — выдавил из себя Нат. — Полегчало?

— Фу, ухожу от тебя, — она показала ему язык и встала со своего места. — Пойду поищу более благодарную публику и встречу Адриана у входа.

Прежде, чем он осознал, что делает, Нат ухватил Маринетт за запястье, чуть притягивая к себе:

— Подожди!

Дюпэн-Чен с опаской уставилась на его руку, со всей силы сжимающую её. Было в этом что-то... неправильное. Ещё ни разу она не держала Ната за руку, потому что этот жест имел для неё какой-то особый окрас — ощущение близости похлеще, чем через объятья.

Ната эта мысль не посетила. В его голове пульсировала навязчивая идея задержать её, хотя бы как-нибудь. Может быть, этих пары секунд будет достаточно, чтобы кто-то вошёл в кабинет и увидел их так. Вот только он не придумал заранее слов в своё оправдание.

— Чего тебе? — буркнула Маринетт, скрывая взгляд и заливаясь стыдливым румянцем. Она вывернула руку из его захвата и тут же спрятала её за спину, будто бы опасаясь продолжения сцены.

— Может, сходим после школы поужинаем куда-то? — выпалил Куртцберг. Потом, осознав наконец, как это странно звучит с его стороны, добавил: — Просто так. Мы общаемся уже некоторое время, и никуда вдвоём не выбирались.

В его планы не входило морочить ей голову. Ему главное дождаться заветной реакции от Адриана по итогу всего этого. Маринетт не должна догадаться... ни о чем. Ну, он, по крайней мере, хотел бы все обставить именно так.

Но Маринетт покачала головой:

— Прости, в этот раз никак. Да и... честно говоря, в ближайшее время тоже. Домашний арест, разве я тебе не говорила?

Ах, да, точно. Вот же, дурак. Ещё одна причина, почему стоит продумывать всё заранее, а не импровизировать, выставляя себя полнейшим идиотом.

Между ними повисла неловкая пауза. По-настоящему неловкая, впервые за долгое время. Нат практически физически ощущал, как все летит к чертям собачьим, и боялся, что даже этот маленький инцидент может испортить их отношения безвозвратно. А ведь дальше, скорее всего, будет только хуже.

До тех пор, пока он не вотрется в доверие к Бражнику, он не сможет ей никак помочь.

Помочь. Только этим мотивом он оправдывать все свои мысли, действия и планы; этим же он оправдывал возникшее между ними взаимное смятение.

Чтобы что-то приобрести, нужно что-то отдать взамен.

Пожалуйста, пусть его жертва принесёт свои плоды.

Маринетт не знает, что творится у него внутри. Поворачивается спиной, выходя из аудитории, по пути вылавливая Алью, а он смотрит ей вслед, словно побитый щенок, и никак не может понять: не напрасно ли это все?

Сколько он так стоит в прострации? Минуту? Две? В самый отчаянный момент рядом с ним совершенно не тот человек, которого он хотел бы видеть.

На плечо ложится рука Буржуа; блондинка хитро усмехается, наслаждаясь состоянием Куртцберга. Она не испытывает каких-либо сильных чувств, лишь прет, как танк, к своей цели, не видя на пути никаких препятствий.

— Мне кажется, либо ты терпишь неудачу? — по-заговорчески тихо интересуется девушка, словно издевается над ним. Подначивает.

Нат брезгливо смахивает с плеча её руку и смотрит в ответ осуждающе:

— И что ты тут забыла?

— Я? Что тут забыла? Мальчик, это ты забыл, — она села прямо на парту, нога на ногу. — Мы заодно. Следовательно, как нам нужно действовать, чтобы все получилось?

«Вместе».

Ответ отдаётся в ушах проклятым эхом, разрывая изнутри мозг. Нат чувствовал себя грязным предателем. И как так получилось?

— Мы с тобой никогда не будем «заодно», — Нат отрицательно покачал головой, хотя прекрасно знал, что Хлоя была права.

Ключ к выполнению задания Бражника — это работа сообща. Как ни крути, а его неловкие попытки игры в Дон Жуана — лишь херовая пародия на голливудское кино.

— Если тебя так волнует то, что по отношению к нашему тандему используется какое-то обобщающее слово-определение, можешь подобрать другое, — Хлоя пожала плечами. — Сути это не меняет.

Нат вздохнул. Хотелось верить в то, что все проходит — и это тоже пройдёт.

— Какой тогда план действий? — каждое слово — шаг вперёд. Последним он переступил через себя.

***

На заднем дворе ветрено.

Проклятый зимний ветряк задувает за шиворот, вызывая мурашки.

Их всего двое здесь, и больше — ни души. Конечно, кому ещё придёт в голову морозиться на таком холоде в обеденный час?

— А где Алья с Нино? — при вопросе изо рта вырывается облачко пара. Маринетт задумчиво наблюдает, как оно растворяется в зажигающихся огнях сумерек: темнеет нынче все ещё очень рано.

— Где-то. Как и всегда, — Адриан улыбается одним уголком рта.

Тишину разрывает только стук двух сердец. Вот они и снова остались наедине, каждый терзаемый своими мыслями и накатившейся неловкостью.

Между ними никогда не было и не будет нежной романтики и наивного флирта. Этот этап отношений кажется таким поверхностным и глупым, когда неподалёку гуляет опасность на грани смертельной, а они оба — слишком сложные изнутри, как и их чувства, полные неоднозначности и недосказанности.

И все же, Адриан смотрит в её синие глаза, и видит там себя: ворох какой-то непонятной неуверенности и грусти; раньше он не замечал этих сверкающих граней твёрдой, как скала, но надломленной девочки, которой нужен человек, способный стать для неё настоящей опорой и поддержкой. Маринетт никогда не признаётся в этом сама, но... с большинством вещей, которые происходят с ней, она не справляется.

Дюпэн-Чен знает это, но предпочитает не думать, надеясь оградить от ненужной ноши окружающих.

Адриан сначала сделал шаг ей навстречу без задней мысли, проиграв в борьбе с гормонами или же очарованный чем-то романтическим и незримым — это неважно, важно то, что невольно он стал ближе именно так, как ей было нужно. Без цветочков, бабочек и розовых единорогов, а сквозь непонимание, холодные стены и конфликты — именно так, чтобы их связь закалилась, стала настолько крепкой, чтобы никто из них, таких упрямых и непримиримых, не смог отрицать её.

Его рука сухая и тёплая, а кожа слегка шероховатая, обветренная на морозе; не в силах остановиться, Маринетт водит подушечками пальцев по её тыльной стороне, рисуя фигуры, складывая их в буквы, а буквы — в слова.

Адриан тихо смеётся от легкой щекотки; Маринетт продолжает до тех пор, пока он не замолкает, поражённый осознанием.

«Embrasse moi».

Маринетт смотрит в сторону, пряча глаза, и кусает губы, надеясь, что это отвлечёт его от румяных щёк, оттенок которых вполне мог бы посоперничать с цветом спелых помидоров.

Поцелуй длится всего каких-то пару секунд; он осторожен, словно ласка на охоте, а она — один сплошной нерв, натянутый до предела, и ответное движение даётся так сложно, что разрывает Маринетт изнутри: девушка тут же отстраняется, закрывая рот ладонью.

Адриан ждёт; этот шаг должен остаться за ней. Нельзя её торопить.

Дюпэн-Чен закрывает глаза и глубоко вздыхает, а потом резко делает шаг навстречу, прижимаясь к Адриану сильнее, крепче, чем до этого. Агрест притягивает её ближе, ближе, чем когда-либо до этого.

Они делят воздух на двоих, хватаясь друг за друга, словно за спасательный круг, теряя контроль и чувство пространства и времени.

Интересно, какой бы было Маринетт, не столкнись она с испытаниями, что выпали на её долю? Была бы она такой же нежной, стеснительной и чувствительной, девочкой-девочкой, с ярким огоньком в наивно-синих больших глазах? Сложились бы их отношения иначе? И сложились бы вообще?

Кто-то из них спотыкается о ноги другого, и оба летят в снежный мягкий сугроб, которых остужает их пыл.

Холодные и мокрые, они хохочут во весь голос, и в этом смехе все — облегчение, легкая истерика и целый букет чувств и эмоций, который в один момент могут пережить лишь охваченные страстью подростки.

— Может, он больше не вернётся? После того случая с Дженнифер? — сипло спрашивает Маринетт, когда наконец-то у неё получается остановить свой хохот. Спрашивает в пустоту, задаёт вопрос себе самой, надеясь получить обнадеживающий ответ. Его нет.

Адриан находит в снег её руку и сжимает крепко-крепко.

— Мы одолеем Бражника. Больше никто не умрет, — уверенно отвечает Агрест, поднимая взгляд в потемневшее небо.

Адриан такой сильный. Хочется вцепиться в него и никогда не отпускать.

Вид перед глазами загораживает голова ехидно скалящего Ляифа.

— Что, жарко стало? — не без удовольствия подтрунивает он, протягивая обе руки, чтобы помочь Маринетт и Адриану подняться на ноги.

— То-то я смотрю, лужа образовалась, — хмыкает Алья, стоящая чуть поодаль.

— Издержки европейской зимы, — парирует без усилий Адриан, принимая на себя весь удар. — Вы-то, наверно, делом занимались?

— Мы провели время более продуктивно, — Нино двусмысленно поиграл бровями. — Но, надеюсь, вы тоже движетесь в нужном направлении.

— Тише едешь, дальше будешь, — снова не остался в долгу Адриан, вызывая новую волну смеха.

— Давайте вы обсудите ваши подвиги несколько попозже, — подала голос Маринетт, сложив руки на груди, все ещё немного смущенная. — Мы тут для дела собрались, вообще-то.

— Маринетт, милая, что может быть важнее, чем... ау! — Ляиф громко воскликнул, получив ощутимый подзатыльник от Альи. — За что?..

— Она права, — Сезер покачала головой. — После гибели сплетницы у нас не осталось ни одной зацепки. Все данные стёрлись. Кто-то очень оперативно замел все следы, пока мы отходили от шока.

— Этот хакер действительно хорош, — пришлось согласиться Нино. — За последнюю ночь я просмотрел все, что только можно: от старых переписок, до новых упоминаний о сплетнице, а так же ее предшественнике спаммере. Я... честно, не знаю, что делать.

Нино скосил взгляд в сторону, как делал всегда, когда что-то не договаривал. Это не ускользнуло от внимательного взора Адриана, и Агрест нахмурился.

— Неужели..? — приподнял он бровь, хотя прекрасно знал, что у него нет никаких оснований подозревать в чем-то лучшего друга. Но его голос звучал очень неуверенно.

— Да, — подтвердил Ляиф. — Нам придётся ждать следующего шага Бражника, чтобы ухватиться за него.

Нино не чувствовал в себе сил озвучить вслух свои подозрения, зародившиеся в нем ещё в то время, когда он работал в паре с Маринетт под личиной подставного Кота. Только не при Адриане. У него просто нет доказательств, а объяснять такие серьезные вещи пресловутой интуицией? Чушь.

— Либо попробовать сыграть на опережение, — не согласилась с ним Алья. — Мне кажется, ждать — это слишком опасно.

— Я согласна с Альей, — кивнула Маринетт. — Нельзя забывать, что Акумы — это тоже жертвы Бражника. Просто в своё время они сделали неправильный выбор. Если он вообще у них был.

— Если мы ещё будем думать и об этих...

— Нино, никто не заслуживает смерти, — отрезала Алья. — Да и откуда мы знаем, чего такого им обещает Бражник? Это психология.

— Или психиатрия, — вздохнула Маринетт. — Думаю, у нас нет другого выхода.

Три пары глаз ожидающе уставились на неё, и Дюпэн-Чен кашлянула в кулак, прочищая горло.

— Думаю, мы должны обратиться за помощью к Бертрану.

— Что?! Маринетт, да он нас всех под домашний арест посадит, — возразил Нино, не скрывая разочарования в голосе.

— А мне кажется, в этом есть смысл. Если нам удастся как-то... убедить его, у нас будет доступ к источникам полиции, — заметила Алья. — Хотя, честно говоря, понятия не имею, что могло бы убедить этого хмыря.

— У полиции наверняка уже есть пара версий, — также поддержал инициативу Адриан. — Но Бертран ограничен в своих действиях из-за протокола. У нас же есть возможность действовать отдельно от формальностей.

— Адриан, и ты туда же? — Ляиф закатил глаза. — Включите мозг, вы все! Где это вообще видано, чтобы полиция сотрудничала со школьниками?

— Вообще, это случается. Просто в целях безопасности имена не разглашаются, — Алья в задумчивости почесала нос. В ее голове постепенно созревал план переговоров со следователем. — В обмен на сотрудничество мы можем предложить ему информацию... а там посмотрим — согласится он, или нет.

— Но у нас нет информации! — в сердцах воскликнул Нино, делая последнюю попытку достучаться до здравого смысла друзей.

Теперь же все три пары глаз обратились на него.

— А вот об этом ему знать до поры до времени совершенно не обязательно, — довольно усмехнулась Сезер, с большим удовольствием давая Нино щелбан, ознаменовывая этим жестом свою маленькую победу.

***

Под матрасом кровати с навесом в большой спальне лежит ежедневник в потрёпанном кожаном переплете. Вид у него весьма плачевный: исписанные каракулями и рисунками мятые листы, торчащие из корешка остатки вырванных страниц и потерявшие хронологический порядок беспорядочные записи — законы их расположения понятны лишь одному-единственному человеку, а другие никогда и не видели этого блокнота. Позабыт он уже и его хозяином — последняя запись сделана около полугода назад.

22.01.20хх

С этого дня я начинаю эту жизнь с чистого листа — в здравых уме и памяти. Мной не движет ни одна зависимость и ни одна одержимость. У меня под рукой лекарства и номер телефона лучшего специалиста по психиатрии. Я справлюсь. Я должен это сделать ради неё и ради нашего сына. Несмотря на то, сколько уже было мной сделано, несмотря на то, что дикий зверь все ещё спит где-то внутри. Я справлюсь.

Г.А.

24.04.20хх

Я делаю записи в дневнике каждый месяц, как и посоветовал мне врач. Бумаге можно доверить все, что угодно — она не будет осуждать, не будет бояться. Я могу делиться с ней всем, что меня волнует — так становиться легче. К моему счастью, приступов не было с тех пор, как я начал пить лекарства, и даже кошмары обходят меня стороной. В своём старом кабинете с потайной дверью стараюсь не появляться — слишком сильны воспоминания, которые могут пробудить ненужные мысли. Не хочу снова ощущать это. Расследование закрыто, а Адриан вроде бы стал спокойнее, хотя «пропажа» матери очень сильно повлияла на него. Когда Натали первый раз появилась на пороге, он кинулся к ней на руки, называя «мамой». Натали холодно отстранилась — от этой сцены даже мне стало не по себе.

Г.А.

06.12.20хх

Дела впервые за долгое время действительно пошли в гору. Мы возобновили сотрудничество с большинством старых партнёров, которые отвернулись от нас в нелёгкое время. Столько новых сфер развития бизнеса — кажется, я слишком стар для подобного. Интернет-реклама в виде чего-то более продвинутого, чем пара баннеров на сайте — моя точка невозврата.

Г.А.

04.03.20хх

Сегодня покончил с собой следователь, которого отстранили от дела. Мои люди обыскали дом на наличие предсмертной записки. К счастью, ничего не нашли. Не хотелось бы, чтобы столько усилий пошло коту под хвост. Из-за нервов пришлось принять ударную дозу лекарств — новую партию доставят лишь через две недели. Надеюсь, мне хватит.

Г.А.

09.05.20хх

На совещании обсуждался блогинг, как инструмент развития бренда. Мы разбирали отзывы в Интернете, чтобы изучить требование потребителей. Специалисты отдела маркетинга выбрали особенно критические отзывы, а потом...Я не помню, что было потом. Я не хочу появляться в штаб-квартире на этой неделе.

Г.А.

20.05.20хх

Отдел маркетинга ходит, как по струнке. Выглядят запуганно. Занесли отчёты о наиболее влиятельных модных блогерах. Разделили на тех, кто пишет положительные отзывы, а кто — критику. Среди критиканов выделили всего пару человек.

Г.А.

22.05.20хх

Бумага стерпит все, да? Сегодня мне приснился потрясающий сон — впервые за столько лет, — даже несмотря на то, что вечером я выжрал целую пачку этих ебаных лекарств. Меня до сих пор трясёт: вскипает в венах кровь, а по коже разбегаются мелкие мурашки. Во мне энергии больше, чем в стае гепардов. Искусал в кровь губы, надеясь ощутить этот приятный металлических вкус во рту; была идея снять пару проституток на ночь и избить их до полусмерти — лишь бы увидеть снова это испуганное истерзанное выражение на их лицах. Этот животных страх в глазах. Желательно синих.

Г.А.

01.06.20хх

Нет, я понял: жажда не пройдёт. Она будет только нарастать с каждый мгновением, пока я не добьюсь желаемого, пока не уничтожу последнего человека своего темного прошлого, которое не даёт мне покоя. Завершив начатое, Зверь заснёт, и я смогу снова существовать нормально: без таблеток, психиатров и приступов жажды. Возможно, даже верну жену — ведь её я потерял тоже из-за этой мелкой твари, которой удалось сбежать. Уничтожу ее — и дело с концом. У меня не будет шанса на нормальную жизнь, пока она жива.

Б.