12.0 Свободный дух, несвободная совесть. Воскресенье. 26.10

       Постепенно просыпаюсь от его нежных поглаживаний моей кожи. Осязание — самое приятное из всех чувств человека, даже несмотря на боль. Боль — не враг. Всего лишь сигнал о том, что что-то внутри не так, как сигнализация. Зато чувствовать касания, температуру, текстуры, различать разницу предметов и их качества — потрясающе, невероятно! И многие даже не могут адекватно оценить этот дар природы, просто имея, как нечто само собой разумеющееся. А чувствовать, как к тебе притрагивается кто-то, для кого ты имеешь значение и ценность — вообще ни с чем не сравнимо. Испытывать моральное и физическое волнение, возбуждение, желание и наконец облегчение восхитительно!

Моё восприятие заостряется рядом с ним. Терпеливый и не по годам мудрый, опытный любовник (по ногам снова бежит ток), но так наивен и прост в своих ожиданиях: не пытается украсить мной свой имидж или дополнить список побед, не идеализирует, не пытается наказать или исправить, а принимает такой, как есть.

Только сама уже не могу принимать себя...

Он почти не думает о себе рядом со мной. Только обо мне и моей безопасности, хоть и считаю это глупостью и слабостью. Не держит злобы за мои ошибки. Мне сейчас кажется, что вся моя жизнь была ненастоящей до похищения; что готова остаться в этом подземелье, если он не будет меня привязывать и приковывать...

Но... пытаюсь пошевелиться и понимаю, что одна из ног всё же не свободна. Открываю глаза, с недоверием глядя на него.

— Серьёзно? — внутри уже поднимается шторм.

Тучи сгущаются, ветер усиливается...

— Доброго утра воскресенья, принцесса, — нежно проводит пальцем по моей щеке и тянется поцеловать меня, но я отворачиваюсь и повышаю тон.

— Ты серьёзно снова приковал меня к кровати?! — голос срывается, становясь всё громче.

Крупные брызги бьющих волн заливают его гордый деревянный корабль...

— Прости, так будет лучше. Никаких глупых искушений сбежать, — хмурится и сжимает губы в одну линию.

— Я не твоя вещь!!! — начинаю срываться на крик. Меня уже несёт, как поезд, что не остановить.

Первая волна, накрывающая его с верхом...

— Конечно, нет! Но ты переживаешь о родителях и брате и очень упряма и непреклонна. Хочу защитить тебя... — снова тянется к моей щеке, но отдёргиваюсь. Нервная система взрывается пороховой бочкой.

Молния бьёт в воду рядом с кораблём...

Да что с ним не так? Я не птица и не питомец, чтобы сидеть в клетке и радовать его своим присутствием. Мои родители в больнице!...

— Да ты не лучше него! Такой же одержимый маньяк. Отстегнул меня от кровати только для того, чтобы переспать? Можно было не напрягаться и трахать прямо так! Я бы не надеялась, что между нами что-то изменилось, — силу моего разочарования трудно описать. На щеке дёргается нерв, а губы начинают болеть от того, как сильно их сжимаю и прикусываю.

— Прекрати, принцесса... Пожалуйста... Понимаю, ты разочарована, но, зная тебя, не могу рисковать, — напряжённым, но извиняющимся тоном отвечает мне.

Не найдя на моём лице понимания, он встаёт, поспешно надевает брюки и отходит к стулу, схватившись за его спинку. Замечаю маленькую татуировку на лопатке, ближе к руке. Всего четыре буквы: U.S.N.S.

И ещё несколько синяков. Но мне сейчас не до этого. Не могу с собой бороться.

— Конечно, нет! По-другому ты вряд ли заполучил бы меня. Понравилась власть, да?! А когда маньяк устанет меня искать и переедет в другой город за жертвами, я так и останусь здесь, привязанная секс-игрушка? — язвительность густо сочится из меня, но внутри накрывает волной паники от такой возможности.

— Зачем ты так?! Ты — не игрушка для меня, сама ведь знаешь! И это был не просто секс! Ты тоже этого хотела, — сначала громкий и злой, голос превращается в потерянный и севший. И сам он, развернувшись, выглядит удручённо, выкручивая запястье одной руки другой.

— А разве у меня был выбор?! Я надеялась, что хоть так что-то изменится! -— выпаливаю вопреки себе.

Гром гремит, сотрясая небеса и корабль, в то время, как другие тяжёлые тучи сближаются и взрываются новыми молниями и раскатами ужасного звука...

— И всё же это был полностью твой выбор, я ни к чему не принуждал тебя!

— А то, что я пленница, которая не знает, чего ей ожидать от следующего дня — это само по себе не принуждение? Я делаю всё, что могу, чтобы выжить и спастись! О Стокгольмском синдроме ты хотя бы слышал?! — кричу до хрипоты.

— То есть, ты переспала со мной в надежде, что отпущу тебя, как ты сразу предлагала?Только из-за этого? — лицо искривляет гримаса разочарования. — Не верю... Ты... так страстно отдавалась мне... Не скрываю, я хотел тебя давно, но не подталкивал ни к чему... Мне не нужен просто секс.

— Я была на пределе нервов, на адреналине, закрытая и запуганная, привязанная и беспомощная. Мне нужна была разрядка, облегчение и надежда... Думала, ты пойдёшь мне навстречу... Это была единственная возможность! А ты снова привязал меня к кровати, как свою личную шлюху, — заливаюсь слезами, даже понимая, что перегибаю, не могу остановиться. — Я хочу на свободу! Хочу увидеть свет солнца, людей и нормальную еду! Ты не имеешь права держать меня здесь и так со мной обходиться. Боже, ты даже не дал мне одеться... Ты — чудовище! Снова приковал меня во сне, даже не предупредив, и не позволив надеть что-то!

Сумасшедший ветер начинает толкать корабль всё сильнее, и он кренится в разные стороны...

— Я помогу тебе одеться... Ради Бога, успокойся, — он снова подходит, медленно и неуверенно, глядя вниз на меня и пытаясь сохранять спокойствие.

— Не подходи ко мне!!! Я хочу на свободу! — ору что есть мочи. Слёзы льются новой струёй.

Вторая волна накрывает его с верхом, затопляя...

— Пожалуйста, Селестия, не воспринимай это так. Мы перешли на другой уровень отношений... Я хочу тебе верить, но ты же не остановишься и сбежишь проведать родных.— его лицо хмурится.

— Какие к чёрту «мы»? Какой уровень?! Ты просто трахнул свою пленницу и снова привязал, чтобы никуда не делась. Это ведь удобно! Что, свободные и непривязанные тебе не дают?! — уже перехожу на визг, не могу совладать со своей обидой и яростью.

— Не говори так. Я не отношусь к тебе, как к пленнице. Эта ночь особенная... — умоляющий тон. Он выглядит растоптанным, но мне мало, я должна добиться своего, надавить.

Больше не буду терпеть оковы, я не домашний скот!...

— Я притворялась! Думала, это то, чего ты хочешь — самоутвердиться. У меня за плечами годы практики. Я ничего не чувствую. Почему, по-твоему, просила «пощады»? Просто не могла уже терпеть и дальше притворяться, — слёзы в глазах жгут и закрывают видимость его лица, но сморгнув их на щёку, отчётливо вижу, как блестят чёрные прицелы.

Следующая волна закидывает корабль на рифы, пробивая борт, страшный треск деревянных досок...

— Не думал, что ты так жестока и прагматична... — роняет растерянно и разочарованно, глядя на меня так, будто увидел нечто новое, чего ранее не замечал.

— А чего ты ждал? Что такая, как я, влюбиться в такого, как ты, и мы счастливо заживём в твоей землянке, я нарожаю тебе детишек и буду супы варить на костре? Ты такой же маньяк! Ты выкопал это подземелье, благоустроил, ещё до появления психопата! Сколько времени нужно на такую постройку? Год? Столько ты планировал меня сюда притащить? С тех пор, как увидел? Начал снимать, следить за мной, узнавать привычки, продумывать всё? А всеобщая паника только на руку. Как удобно: похитить ту, кем одержим, и списать на спасение. Или до меня здесь уже были другие? На ком ты оттачивал свои сексуальные навыки? Ты же одиночка и неудачник! — продолжаю нещадно пускать в него острые стрелы, одну за одной, добивая и добиваясь своего.

Новая волна опрокидывает судно набок и заливает его, обходя борта. Мачты переламываются и ныряют под воду... Он не потонет на рифах... но и плыть больше не сможет...

Он разочаровал меня, и в ответ хочу сделать так больно, как смогу. Я так привыкла. Совсем не так представляла это утро, но больше не желаю быть на привязи. Утыкаюсь в подушку и рыдаю, не зная, в ком разочарована больше : в нём, что не отпускает меня, или в себе, что и половины дня не продержалась в достойном споре, что не попыталась поступить по-другому, по-честному, а не в своей привычной манере манипулировать и причинять боль.

Мамочка... как же хочу к маме! Она испугана? Нужно лишь добраться до дома, взять карту или открыть отцовский сейф и нанять охрану, и меня никто не достанет. Я не слабачка! Я - Стенсон, чёрт возьми! У меня есть деньги и связи отца, брат, которого надо защищать!...

— Объясню некоторые факты и потом поступай как знаешь. Я полнейший идиот, если решил, что у тебя могут быть ко мне чувства. Ещё и так быстро. Ты просто голодная, необласканная самка с бурлящими гормонами, или ещё хуже — слишком хорошая актриса... Но важно не это. Как бы банально ни звучало, я влюбился в тебя тогда и уже не мог прожить ни дня без мыслей, захваченных тобою в плен, без возможности тебя видеть. Твоя трогательная беспомощность, твои красивые уши, которые ты хотела скрыть волосами, и то, как особенно ты светилась непосредственностью, бегая с Фелисити за бумажками... Невозможно было отвести взгляд от тебя и твоих растрёпанных волос.

Он глубоко вздыхает. Я неосознанно повторяю вздох и чуть поворачиваюсь в его сторону. Бросаю мельком взгляд, пока он бесцельно буравит своим стену.

— Не я строил это подземелье, но да... тысячи раз смаковал фантазию, как ты оказываешься здесь со мной, взаперти. И всё же не стал бы... Я следил за тобой тайком: в школе и часто приходил к твоему дому. Знаю, как это звучит... Хотел изучить тебя; узнать, как завоевать... и влипал всё серьёзнее, понимая, что ты не просто привлекательная, яркая и сексуальная. В тебе есть стержень. Умная, начитанная, смелая, сильная, со своими принципами и мнением, которые готова отстаивать. Морально более зрелая, чем все окружающие тебя девушки, ты смело вступала в полемику со всеми учителями, с кем была не согласна, но так удивительно преподносила это, что никто не мог на тебя сердиться. Ты добилась уважения к себе от всех... — тяжело вздыхает, запуская пальцы в волосы. Уже тише добавляет:

— ... и нездорового обожания от меня. Я бы не навредил тебе и не стал бы держать здесь, если бы угроза исчезла... я же знаю твои слабости и страхи.

Знает мои слабости и страхи? Но всё же не причинил боли и не унижал...

Мои тучи уносит ветром. Слой сплошного нещадного ливня движется дальше, и скромный луч солнца прыгает на покорёженный корабль, спрашивая, всё ли с ним в порядке. Корабль всё же оказался крепче чем эта буря, но уже не такой стойкий и цельный, чтобы продолжить плаванье, даже выровнявшись, ему не сдвинуться с рифов...

— Я постепенно сменил все свои предметы на те, которые посещала ты. Стал чаще отвечать на уроках и выдвигать предположения в открытую, но ты продолжала игнорировать меня. И за год я так и не прибегнул к действиям: не похищал тебя, не угрожал ничем, пока не узнал, что ты в опасности. Попытался в который раз подступиться к тебе, но ты же не даёшь ни шанса! Чем ты лучше меня, Лести? В человеческих качествах? Почему решила, что я недостоин тебя? Почему считаешь, что миром правят только деньги? — его слова, идущие наружу через надорванный край, через треснувший борт корабля, заставляют чувствовать стыд и вину.

— Подумай, куда это тебя приведёт? Хочешь создать ещё одну такую же семью одиноких и несчастных эгоистов, как твоя? Я ни разу не видел тебя счастливой и расслабленной, кроме первого дня с Фелисити; не видел в вашем доме и семье объятий или других проявлений любви.

— Откуда тебе знать, что творится в нашем доме? С дерева всё видно?! — пытаюсь язвить в подушку, но надломленный голос предаёт меня.

— Я устроился в кейтеринг, обслуживающий всё высшее общество, чтобы попробовать заговорить с тобой. Я уже упоминал. Долго ждал момента, но всё же ты в упор меня не видела. Ты, вероятно, даже не запомнила, как парень из обслуживания банкетов пытался тебя рассмешить на годовщине твоих родителей после скандала; как забрал у тебя бокал, не позволив взрослому богатому уроду тебя опоить, подсыпая тебе дрянь на дне рождения твоего отца; и как вылил красное вино на платье твоей пьяной матери, когда она при гостях позорила и отчитывала тебя, убеждая в необходимости пластической операции, — затихает на минуту. Вдохнув, продолжает: — Помню твоё лицо, когда она высказала прилюдно, что ты не та дочь, которую она хотела. Ни разу не видел вас вместе улыбающимися. Зато Таэлия Сизли отлично показала мне, как вы относитесь к окружающим, когда оскорбляла тебя за разговор с прислугой, и затем меня, за то, что посмел на тебя глянуть. Несчастная, одинокая женщина, что не желает спуститься с пьедестала и быть ближе к родным... — говорит это с горечью и жалостью. И мне тоже горько, всё хуже и хуже.

— Такой хочешь быть? Так жить? — разочарование сквозит в его вопросе. — Я изнутри увидел ваши отношения в семье. Словно враги на переговорах... Если это тот успех, к которому ты стремишься — мне жаль тебя, но выбираешь ты. Мой выбор был предотвратить для тебя ту же участь, что настигла других жертв Охотника. Я сглупил, позволив себе поддаться искушению, и теперь, когда чувствую себя виновным, ты заставляешь меня поступить так, как тебе угодно, несмотря на опасность...

Удивлённо внимаю каждому слову, чуть повернув голову и нос к воздуху. Действительно не помню, чтобы замечала его раньше, тем более в нашем доме. Да и не с моей занятостью: не будь я подругой Фел, вообще вряд ли общалась бы с кем-то из школы.

— Это место было домом моей семьи, с самого основания города, и передавалось от отцов к сыновьям, постепенно перестраиваясь под их нужды. Во времена сухого закона и гангстерских разборок мой прадед вырыл под домом небольшое подземелье-убежище. Многие так поступали тогда. Со временем его совершенствовали и расширяли. Здесь прятали алкоголь и ценные вещи, и всегда было три выхода наружу. Во времена гангстерских набегов тут скрывалась вся семья. Позже, в более спокойные времена, мой дед, уже будучи взрослым, похитил первую красавицу Саванны — Сицилию Уинстон, в которую много лет был влюблён. Обещал отпустить её, если она станет его женой. Через три недели они поженились, по любви, — снова замолкает, возможно, ожидая моей реакции.

Вот откуда землянка, кровать и ржавые наручники с длинной цепочкой ...

— Долгое время у них не было детей, но уже в более зрелом возрасте, благодаря чуду медицины под названием ЭКО, они дали жизнь двум сыновьям — моему отцу Джеймсу и через два года Джейсону. Оба стали военными, как дедушка, — он всё продолжает, а я с интересом слушаю. Даже не знаю, что теперь можно сказать после всех моих ядовитых обвинений и оскорблений. — Мой отец женился достаточно рано из-за маминой беременности. Ей было сложно, многие осуждали её за ранний брак и беременность, ведь вся семья переселилась в город, а сюда приезжали только на отдых от городского шума. Через полгода от моего рождения отец, по требованию начальства, вернулся в Корпус Морской пехоты США. Его высоко ценили и продвигали по рангам очень быстро, благодаря усердию и подготовке деда Уильяма Геллофри, генерал-майора в отставке.

— Пока он был на службе, во время сильного урагана этот дом — что находился здесь, в одном из близлежащих лесов, вдали от городской суеты — разрушило поваленными деревьями, — снова пауза. Чувствую, как нелегко ему даются некоторые воспоминания, но он рассказывает всё, отвечая на все обвинения, заданные и незаданные вопросы. — Моя мама погибла здесь, в день шторма. Её придавило провалившейся крышей. Бабушка с дедом и дядей спасли меня и вернулись в город, получив страховку за дом. Когда отец возвратился, он был вне себя от горя и набросился на брата, обвиняя что тот не спас маму.

Можно ли во всё это верить?...

— Вскоре отец вернулся на службу, они были в разных подразделениях. Время от времени возвращались домой, ненадолго... и почти всегда в разное время, чтобы не видеться. Родителями я считал деда с бабушкой: они отдавали мне всё своё время и любовь. Не могу сказать, что был близок с отцом или его братом: кое-как общались, они помогали меня тренировать... Мой отец погиб во время службы, когда мне было четырнадцать. Нам выплатили немалую страховку, и эти деньги сохранили для меня. Я мечтал стать солдатом, как и все в нашей семье, потому упорно готовился, обучался, на это не жалели денег. Но после пропажи отца, начал сомневаться в своём выборе. О дяде после того тоже редко слышал, а через время, после смерти деда, и его объявили без вести пропавшим. Снова страховка, кровавые деньги. Дед Уильям привёл меня сюда и рассказал о бабушке и моих родителях. Он тренировал меня и обучал воинскому делу, чтоб отвлечь от трагедии. Это место особенное для меня, — Рой замолкает и, мне кажется, печально улыбается воспоминаниям.

— Мы вместе провели сюда отдельную линию электричества и вывели печную трубу в вывод от камина верхнего дома, который разрушен не полностью. Наш штаб никто не мог найти даже зимой благодаря хитрости: когда разжигали печку здесь, то поднимались и разжигали угли в камине. И любой, кто видел дым, приходя, обнаруживал покинутый дом, в котором кто-то недавно разжигал камин. Здесь наверху, над нами, иногда тусуются туристы, бродяги и молодёжь, кто также считает это своим секретным местом. Но никто не знает о подземелье.

Он затихает ненадолго, снова задумавшись о чём-то или воскрешая давние времена. Не знаю, что ответить, потому просто лежу лицом в подушку, отвернувшись от него.

— Исследуй его хорошенько, перед тем, как покинуть, и, если когда-нибудь захочешь здесь спрятаться, убедись, что никто не следует за тобой. Я постараюсь его найти и убить, до того, как ты доберёшься до города. Он ведь тоже ранен в живот, слева, посерьёзнее моего. Не вызывай сюда полицию, это моё личное убежище, не хочу видеть здесь посторонних! — отрешённый тон звучит неестественно для его тёплого голоса.

Внезапно чувствую, как он бросает рядом со мной что-то тяжёлое, но не шевелюсь, пока звук закрываемого деревянного люка не выводит из оцепенения.

Неужели ушёл?...

И что это значит?! Он сказал «покинуть», но не отстегнул меня. Резко встаю и вижу его чёрный рюкзак. А ещё сказал «убить» или мне почудилось? Внутри что-то давит и не даёт дышать. Хоть я наревелась в волю, напряжение и ком в горле не покидают, а ещё подташнивает... Но не даю себе расслабиться, подтаскиваю одной рукой тяжёлый рюкзак и начинаю обшаривать его и вываливать всё наружу. Ключ от наручников находится быстро — в верхнем кармане на молнии. Вздыхаю с облегчением. Теперь смогу наконец одеть брюки, что он притащил.

Замираю, прислушиваясь к чувствам. Я могу быть свободна! Он, кажется, отпустил меня... Руки трясутся от волнения. Перебираю содержимое: еда, верёвка, блокнот, ручка, фонарик, медикаменты, небольшой нож (соврал мне, и сама дура, ведь уже видела его)... зажигалка, маникюрные ножницы... Пытаюсь улыбнуться, но лицо искривляет, будто в истерике.

Вдруг начинаю плакать, сметая находки с кровати на пол. Плотину прорвало.

Почему?! Почему, твою мать, ты не украл меня в тот день, когда впервые увидел! Я стала в тысячи раз злее, несчастнее и гораздо более одинока, чем год назад! Что я натворила?... — такой тупой банальный вопрос, когда, как в комедии, хочется ударить себя по лбу и трагично упасть на пол.

Обнимаю себя руками и трясусь со слезами на кровати, где только ночью он избавлял меня от ночных кошмаров и внутренних комплексов. Как хорошо, что нет зеркал! Я больше не хочу её видеть! Не хочу видеть «гадину», которую так никто и не наказал... Не хочу убегать. Боже, что со мной?! Словно рассыпаюсь на мелкие части и не могу себя собрать... Не хочу свободы, не хочу домой, туда где я чужая и ненужная! Только хочу, чтобы он вернулся! В меня забирается этот коварный страх, ужасает меня, выскребает душу своей неотвратимостью — страх, что я его больше не увижу.

— Ро-о-й! — выкрикиваю в пустоту.

Моя глупая надежда, что он стоит за дверью и молча страдает, что услышит, как я плачу, и вернётся — конечно же, не оправдывается! Смотрю на люк-дверь наверху и боюсь подойти. Там открыто, должно быть. Он отпустил меня... Но я не хочу. Становится страшно. Я, словно маленькая девочка, спрятанная в шкафу, что боится выйти, потому что снаружи плохой человек.

Меня там ждёт опасность, и я осталась совсем одна. Может, если подожду — он вернётся и обрадуется мне? Это же его важное место: он должен сюда вернуться. Я просто подожду...

Вспоминаю свои слова и представляю, как он возвращается и велит мне убираться прочь. Нет, моя гордость не вынесет этого! Лучше встречусь с ним в школе и поговорю! Нет, не в школе... нельзя, чтобы нас видели вместе!

Кстати, как он пробрался внутрь? Я же закрыла дверь изнутри...

Он что-то говорил о трёх выходах из этого места. Наверное, стоит слушать внимательнее и действительно ещё раз осмотреть всё. Но тоска по свежему воздуху, солнцу и деревьям пересиливает.

Начинаю успокаиваться. Домой. Сейф. Дуэйн. Потом больница и родители. Найти стрёмного Артура и нанять охрану. Сначала надо понять, где нахожусь, и в какую сторону идти. Сгребаю всё в рюкзак, одеваюсь, щаворачиваю волосы в небрежный пучок с помощью карандаша, трясущимися ногами иду по лестнице к выходу. Открываю деревянную дверь и оказываюсь в подвале дома, полном хлама, досок, поломанной пыльной и грязной мебели. Слезаю на пол с небольшого возвышения (фу, пол мокрый, воняет плесенью) и тихо закрываю дверь в убежище.

Снаружи и не поймёшь, что это вход! Смотрю внимательно: прямоугольный сплошной стол-ящик, сбитый из старых деревяшек. Сверху лежит всякая труха, доски, мусор и пара поломанных, грязных, в чём-то липком стульев. Но почему всё это не загремело, когда открыла эту дверь, похожую на псевдо-стол. Я аккуратно двумя пальцами беру за ножку стула и пытаюсь его пошевелить: он словно впаянный в камень, хотя видится «ненадёжно стоящим». Пробую взять одну из досок и она также не двигается с места.

Как находчиво! Этот угол создает впечатление, что сюда лучше и не соваться: противно мокрый пол, ненадёжно закреплённая мебель, неприятного вида тряпки. Никто даже случайно не захочет трогать эти стулья! Ищу отверстие или хоть что-то, за что можно взяться и открыть дверь обратно, и не могу! Ладно. Наверняка своя какая-то хитрость. Прохожу далее и в последний момент ловлю на весу задетый мною стул, на похожем, сбитом из досок столе. Так и хочется похлопать тому, кто всё продумал! Пара манекенов, небольшое овальное треснутое зеркало и старая швейная машинка, поломанная кукла, разная мебель и хлам — всё, как в лучших хоррор-фильмах. Здесь вообще должно быть стрёмно и жутковато всем, кто зайдёт из любопытства. Потрясающая идея! И мне не страшно здесь только оттого, что я не гостья, а словно часть этого дома и его хитро-спланированной и диковинной «охранной системы».

И это дом Роя, его особенное место...

Внутри меня, в груди, в горле и в животе воет пронзительная необратимая вьюга о нём. Воет, ноет и гнёт меня в дугу, как тонкое молодое деревце.

Поднимаюсь выше. Попадаю в коридор, недалеко от прихожей. Иду гулять по комнатам. Дом обветшалый, но большой, красивый, со старинным камином; остатками мебели в виде небольшого дивана, покошенного столика, палки от торшера; мусором, бутылками от пива и окурками. Часть дома обвалена. Второго этажа почти нет, только лестница, и местами нет крыши, но в нём всё равно необыкновенная атмосфера тепла. Возможно, оттого, что теперь я знаю историю этого дома. Выхожу наружу и в полной растерянности оглядываюсь.

Я в лесу! Снова. Как найти дорогу к городу? Пытаюсь прислушаться: звуков дороги или речки рядом нет. Как он мог меня тут одну оставить?

«Я постараюсь его найти и убить, до того, как ты доберёшься до города».

Вот что он имел в виду. Что я не смогу быстро разобраться, куда мне двигаться. Он правда собрался найти и убить маньяка, что держит в страхе весь город?

Господи, береги его, ради всего святого!...

Ради чего святого и ради кого? В тебе нет ничего святого и ты даже не веришь в Бога! — тут же отрезвляю себя. Во мне правда нет ничего святого? Я ведь хочу верить: в Бога, в себя, в Роя. И есть же люди, что любят его? Его бабушка с дедом...

Ройситер Гэллофри. Почему ты так быстро сдался? Ты — идиот! Ну наговорила тебе избалованная девчонка немного гадостей! Так и что? Сразу бросаться в бой на неравного врага? Кто оценит такую глупую храбрость? Я нашла бы тебе занятие получше, — улыбаюсь и краснею от этой мысли.

Я должна стать его тайной любовницей. Просто обязана. И попросить прощения. И затариться презервативами. Вот чёрт! Не хочу презервативов между нами, хоть и понимаю, как важна безопасность. Снова хочется вернуться в землянку! Всё ещё не верю, что это произошло. Он ведь говорил, что я должна хорошо исследовать её, прежде чем покинуть! А я поспешила на волю, дура! Фелисити, к примеру, глупая, но хотя бы послушная, я же не страдаю этим даже самую малость!

И долго буду здесь стоять?...

Начинаю внимательно оглядывать землю: вот же, всё так просто! Легко нахожу пару тропинок, по которым ходили чаще всего, и начинаю двигаться, закрутив несвежие мешающие волосы в пучок. Первая приводит куда надо, к трассе. Занятный факт: чем ближе к месту, где дорога уже слышна и просматривается, тем менее заметна сама тропинка! И я понимаю почему! Оборачиваюсь на свои следы. Беру недалеко отломанную ветку и начинаю разметать и спутывать следы. Затем, прыгая, как ребёнок, по участкам, где больше всего травы или выглядывают корни деревьев, выбираюсь к дороге

Не повторить ошибку! Запомнить это место! Пытаюсь оглядеться, найти какой-то приметный знак, но это просто парквэй меж деревьев с двух сторон: ни знаков, ни необычных стволов и кустов, ни рекламных щитов. Стою и соображаю. Прохожу чуть дальше и вижу небольшой съезд в гущу. Хоть что-то.

Приближается красный кроссовер Мазда. Останавливается. Женщина средних лет за рулём, в пиджаке и юбке-карандаш. Ухоженная и строгая, с цепким взглядом и каштаново-рыжими волосами ниже плеч, но под глазами слишком заметны синеватые мешки. Что-то в ней напрягает и даже кажется знакомым, но я объясняю куда мне надо, и всё же сажусь в машину.

Вот оно! Смотрю на приборную доску и отмечаю километраж. Когда мы приедем в город, я смогу высчитать количество миль до этого места. Или можно невзначай спросить.

— Прошу прощения, что это за дорога? — внезапно ощущаю слабый запашок алкоголя.

Она выпивает за рулём?... Хоть бы доехать в целости...

— Восьмидесятая трасса, ведущая к Блумингдейлу. Ты из Саванны? — голос настороженный, и она странно посматривает меня, отвлекаясь от дороги. Понимаю, что скоро будут вопросы ко мне, и немало. Прячу руки с синяками под здоровым чёрным рюкзаком на своих коленях.

— Да. А сколько миль до Саванны? Мне так повезло, что вы направляетесь туда! Когда доберусь домой, смогу с вами рассчитаться за хлопоты! — включаю милашку.

— Чуть больше пяти миль (меньше семи километров). Как очутилась здесь одна? Знаешь, что в городе опасный преступник? Девушки исчезают одна за другой! — голос выдаёт раздражение и беспокойство. Отлично, что она сообщила мне расстояние, теперь без труда найду это место. Жаль только, что нельзя взять мою хондочку для передвижений. Сразу ведь определят, если за моим домом и машиной слежка. Надо стать незаметной.

— Ничего себе! Не знала! Мы с друзьями-экологами полмесяца назад ушли в туристический поход. Я вот... отстала от компании, — понимаю, что внимательную взрослую женщину не устроит эта отговорка, потому продолжаю более тихо, на ходу в уме придумывая вероятные подробности. — Точнее сбежала... была причина.

— Совершенно одна? И они тебя не ищут? Дать тебе сотовый позвонить кому-то? Если ты свой потеряла... — снова внимательно смотрит на мой прикид: мужскую чёрную футболку, спортивные штаны и совершенно не женский рюкзак.

— Нет. Не надо, спасибо. Если честно, я просто на эмоциях сглупила. Там, во время одного из привалов, мы хорошенько напились все. А утром я нашла своего парня в объятиях подруги, в недвусмысленном виде и позе. Просто не знала, что делать! Психанула. Не могла там больше оставаться и пешком ушла в сторону дома. Немного заблудилась. В отместку забрала его рюкзак, там важные для него вещи. Хочу, чтобы он пришёл за ним, и я соберу ему все его шмотки и выброшу! — я очень убедительна, даже слёзы навернулись на глаза... от мысли, что чувствовал Рой, когда говорила ему все эти ужасные слова. Интересно, он простит меня?

Дама расслабляется и больше не бросает на меня подозрительных взглядов. Но задаёт много вопросов, будто допрашивает. Уверенный жёсткий голос, внимательный взгляд, формальная одежда, хоть и слегка примятая уже, рация в машине. Она, похоже, коп.

— Знаешь, дорогая, все мужики — животные. Им важен только секс и обслуживание. Никаких чувств! Я два раза была замужем и дважды разведена. Больше этой ошибки не совершу. Они до сих пор видят в нас лишь средство для развлечения и удовлетворения своих нужд и заодно домработниц! Не торопись замуж и не давай привязать себя детьми, пока не убедишься, что это твой человек. Как твоё имя, кстати? — снова настороженный голос и пронзительный взгляд.

— Эмма, — отвечаю сразу же. Что-то во мне кричит не говорить своего имени.

Снова предчувствие? Не схожу ли я с ума?...

И я ведь не вру: Эммануэль — моё второе имя. Мама постаралась: Селестия Эммануэль Джин Сизли Стенсон. Селестия — как подарок небес, Эммануэль — в честь известной книжной героини, Джин — в честь Мерилин Монро, настоящее имя которой было — Норма Джин Бейкер. Сизли — девичья фамилия Таэлии. Я и с Селестией с трудом сжилась. Раньше нравилось называть себя Джин. Но в новой школе меня знали только как Селестию Стенсон.

Вспоминаю малышку Джин, запуганную уродом Итаном. Она была добрее и скромнее: тихая милашка была бы рада вниманию смелого и нежного Роя Гэллофри. Но она исчезла с лица Земли уже в следующей школе Лос-Анжелеса. Умерла от тяжёлой психологической травмы... Зато на смену ей пришла сильная и закалённая Селестия Стенсон.

— Эмма, ты должна быть осторожнее. В городе ввели комендантский час с 22.00. Шестеро девушек пропали всего за три недели и уже найдены останки троих. Не оставайся одна и никому не доверяй, — голос женщины выводит меня из прострации.

— Какой кошмар. А что предпринимает полиция? — изумление моё неподдельно.

"Шестеро""..."останки троих"...

Останки троих... даже не трупы? Звучит страшнее, чем предполагала. Почему тогда он отпустил меня, если в городе настолько опасно?...

В машине, обрывая негромкое пение Фила Коллинза, раздаётся телефонный звонок. Женщина отключает блютус и берет смартфон прямо к уху.

А ведь это запрещено делать за рулём!Не говоря уже о выпивке... Не хочет, чтобы я слышала?...

— Да, Джек... Не может быть! — её твёрдый тон управленца сменяется на взбудоражено-агрессивный. — Буду через двадцать минут, пусть Эликотт сделает мне двойной крепкий кофе. Никого не пускать на опознание, пока мы с Уорреном не осмотрим труп. Кто пропал?! О, Господи! Что говорят федералы? Нужно её фото и вся информация! А что с этой девицей, Стенсон? А родители? Наблюдение за домом? Я была уверена, что он остановится, когда псих потребовал выдать ему дочь Стенсонов, что не будет искать других жертв... А по соседям Вудсов? Ясно. Проверь. Сама уже начинаю желать, чтоб он заполучил её поскорее, или найду и торжественно вручу, только бы прекратить всё это. Вы отслеживаете их карты? Хорошо, до связи.

— Мамочки, мне всё страшнее. Вы из полиции? Что происходит в городе? Уже не уверена, что хочу домой. Мама гостит у кузины в Юте, — мой растерянный голос имеет под собой основания: она не должна узнать, что я та самая "девица Стенсон". По телу проходит неприятный озноб.

Может, смогу убедить её, что не хочу в город, и она высадит меня на окраине? Нет. Слишком подозрительно...

— У тебя есть родственники или близкие друзья? Нельзя оставаться одной. Он нападает ночью.

— Да, тётка Джемма, — неуверенно мямлю, заворачивая на лицо выпавшую прядь волос и прикусывая её, прикидывая в уме, кого назначить своей тёткой.

— Я отвезу тебя к твоей тётке, рассчитываться со мной не надо. Лучше береги себя. Моя... племянница... в его лапах! — она резко вздыхает и часто моргает, чтобы прогнать слёзы, тембр осипший. — Я все средства и ресурсы привлекаю, чтобы помочь ФБР найти девочек, ещё и постоянно отчитываюсь тем, кто выше... а докладывать-то нечего! В такие моменты... я даже радуюсь, что у меня нет дочери! — сказано странно нервно, словно она хотела произнести другие слова.

Вот это я попала! Нет у меня никакой тётки, и сказать свой домашний адрес, к шикарному дому Стенсонов, тоже не могу. Соображай, Сили! Быстро соображай... Фел нет в городе, и объявляться там слишком опасно. Вспоминаю свой салон красоты. Мы уже подъезжаем к городу, и я называю адрес.

— Вот возьми, моя визитка, меня зовут Миранда Фэйрфилд. Я Заместитель Шерифа и главный детектив по делу о пропаже девушек. Если что-то узнаешь или тебе будет грозить опасность — звони в любое время дня и ночи! — приказным тоном вещает властная женщина, проолжая парковаться и не глядя на меня.

— Спасибо вам огромное! — выскакиваю из машины и уже поднимаюсь по ступенькам к стеклянному входу, когда она окликает меня.

— Постой, Эмма! В какой школе ты учишься? — она хмурится, словно составляя части паззла в голове. Я уже хотела ответить «в Savannah Early College High School», но я бы не была Селестией Стенсон, если б не поняла вовремя, как это опасно.

— Не в школе, в институте экологии и океанографии Skidaway, я же упоминала... Спасибо ещё раз!

Слышу, что она всё ещё не уехала, и потому, зайдя в салон, сразу же подбегаю к своей парикмахерше и обнимаю её! Она слегка удивлена, но искренне обнимает меня в ответ. Келли Миллинс — чудесная девушка: красивая, умная, милая и весёлая. Мы всегда отлично ладили, но нас не назовёшь подругами из-за разницы в возрасте и социальном положении. Что может быть общего у тридцатилетней замужней девушки-парикмахера и богатенькой семнадцатилетней ученицы старшей школы? Но она делится со мной мудростью жизни, а я впитываю всё. Каждый раз встречаясь, мы ведём себя, как давние подруги.

Машина перед салоном отъезжает, я вздыхаю с облегчением: Миранда купилась.