4. На равных. Воскресенье. 19.10

Прихожу в себя с чувством разбитости. Мгновенно вспоминаю где нахожусь. Но всё ещё жива.

Время ближе к полудню. Хочется призраком переместиться домой и узнать: заметил кто-то моё исчезновение? Папа должен бы отнестись серьёзно после первого похищения. Надеюсь, он меня ищет и этот Артур поможет. Хотя вовсе не уверена, что Бродерик Стенсон готов платить за меня выкуп.

Снова злость на черноглазого: как посмел он вырвать меня из моей распланированной жизни?! Пусть не очень счастливой, но не худшей точно.

Чёрт! Агенство... Это был такой шанс! Не просто разовый показ или фото в журнале. Они хотели « работать с дочерью Таэлии Сизли»... Геллофри, ты заплатишь за это!...

На что он рассчитывал? Правда хочет убить меня? Запугать и лишить права выбора? Украсть, ослабить, влюбить в себя? Или попросту хотел красивую вещь для удовольствия?

И если он садист и психопат, каков смысл ждать? Пик моего ужаса был бы лакомым кусочком: истерика, страх, боль, торг, слабость. Что теперь? Когда завершит дела и вернётся, у него будет масса времени. На меня. Эта мысль прожаривает на медленном огне ожидания.

Сев, нахожу на тумбе бутерброды и термос с чаем, пачку мокрых салфеток, ополаскиватель для рта, гигиеническую помаду и записку. Хватаюсь за еду, моё главное успокоительное. Текст гласит:

«Принцесса, не совершай глупостей. Только здесь ты в безопасности»

Ага, конечно...

Но если это симпатия, он, как минимум, не убьёт меня. Зачем заботиться о губах и зубах, если жить жертве недолго осталось?

Нужно найти то, что пригодилось бы или помогло себя защитить...

Подозреваю, что кричать здесь нет смысла, да и моя нервная система не потянет больше этого. Постоянное беспокойство выматывает. К тому же он может быть недалеко. Надо думать как выбираться.

Осматриваю ремень на запястьях и пробую ослабить его зубами. Ничего. Но хоть не так больно, как наручники!

Наручники... Точно!...

Откуда подземелье, кровать, подготовленное для пленницы место и оковы, аж две пары?! Охватывает злость.

Значит, «просто спас меня»?! За идиотку меня держишь?...

А ведь он хотел не просто получить меня через силу, а вызвать желание отблагодарить «спасителя».

Изощрённая месть, черноглазый... только Стенсоны тебе не по зубам... Я подыграю тебе и после сотру в порошок...

Здесь прохладно, и я даже не могу растереть плечи, только злость помогает не впадать в отчаяние. Тянусь к прикроватной тумбе и открываю ящик: там записка и ранозаживляющая мазь.

«Моя любопытная лисица, я знал, что ты её найдёшь. Нанеси на раны на ногах, а я займусь руками»

Перемещаюсь, как гусеница, к другой стороне кровати, чтобы дотянуться до второго выдвижного ящика, но цепь с ног не пускает. Интересно, он это тоже продумал? И что же там? Оглядываюсь вокруг: ничего полезного. И тут вспоминаю про лифчик. Аккуратно достаю одну из косточек из места на середине.

Полукруглой формой поддеваю, как крюком, ручку с колечком и открываю. Заглядываю внутрь: там плитка шоколада и записка с крупными буквами.

«Это тебе за сообразительность, я в тебе не сомневался»

Сволочь!...Не прощу насмешки!...

С силой ударяю руками по кровати, и снова приходит боль от врезающихся в посиневшие ноги оков.

Ещё этот ремень на руках! Пекло!...

Лихорадочно хватаю воздух, чтобы справиться и удержаться от дальнейших ругательств. Достоинство превыше всего. Я же Стенсон!

Звуки у двери загоняют сердце в тревожный галоп, ведь даже не успела заготовить план защиты. Кость от лифа прячу в складке постельного белья. Вся надежда на неё.

Чёртов недоносок открывает люк и спускается. Взвинчивает мою нервную систему до предела.

— Наконец-то, я вообще-то голодна, — почти бесстрастный тон смирившейся пленницы, хотя внутри ураган.

Каковы его планы на меня?...

— Смотрю, ты тут развлекаешься, — улыбаясь, он подходит ко второй открытой тумбочке. — Почему не съела? Не любишь сладкое?

Не срывайся! Не смей поддаваться на это! Быть безопасной глупышкой, как Фел...

— Не смогла достать, — показываю, как тянусь к ящику. Напряжение нарастает, пока слежу за каждым его шагом и движением.

Геллофри, будто чувствуя мои опасения, двигается медленно и расслабленно, словно ленивый кот. Подходит к ящику и достает шоколад, не спеша разворачивает и подаёт мне.

— Вот, держи. Ты всё же смогла открыть его, — словно искренне хвалит меня. Выждав паузу, похититель продолжает более серьёзно: — Пусть хоть что-то тебя порадует, ведь хороших новостей я не принёс.

— Хочу в туалет, — перебиваю его, неожиданно ощутив нужду. Откладываю даже долгожданное лакомство. Странно, что раньше этого естественного желания не возникло(стресс?), сейчас от него буквально режет низ живота. — Срочно!

Времени прошло достаточно, но я мало пила и ноги сильно отекли... Ещё не хватало проблем с почками от той наркоты, которой он меня усыпляет!...

— Хорошо, — он изучает меня с опаской и отправляется в угол за ведром. Подносит его к кровати и начинает отстёгивать мои занемевшие ноги.

— Я не могу так! Отпусти наверх, в нормальный туалет! Молли сказала, ты сирота, значит, никто меня не увидит! — не могу скрыть нетерпение и волнительную надежду на согласие.

— Наверху нет туалета, и это не мой дом. Было бы слишком глупо, не находишь? Я отвернусь, — подходит и отвязывает верёвку с моими руками от кровати. Меня сильно прижало, но хочу отвоевать хоть что-то.

— Ты не животное тут закрыл... Может, хотя бы выйдешь? — не помню у себя таких умоляющих ноток. Правда, гордость не главное, если смогу добиться своего.

— Селестия, я отвязал тебя полностью и не хочу сюрпризов. Я отойду и отвернусь, сосчитаю до восьми. Воспользуйся моментом, другого не будет, — голос спокоен, но твёрд, как гранит.

Сюрпризов?!... И это говорит сталкер с дерева! Я подведу тебе туда кабель под высоковольтным напряжением... Вот это будет сюрприз, твою мать!...

— Ты... ты — негодяй! И извращенец, — хочу задеть его за живое, но подлец не реагирует и уже начинает отходить, спиной ко мне.

Хватаю ведро непослушными руками, придвигаю к себе и понемногу с каждой стороны снимаю штаны вместе с трусиками, опасаясь не успеть. Связанными вместе руками делать это крайне неудобно, плюс ноги дрожат от слабости. Спешу присесть, чтобы вздохнуть с облегчением.

Тихонько достаю косточку из складки, сгрызаю зубами силиконовое закругление на конце железяки, чтобы сделать её острой, затем спешно надеваю штаны назад. Он уже завершает счёт.

— Стой! Я не успею одеться, руки онемели! Слышишь?! — голос выдаёт неловкость и раздражение. Он стоит неподвижно и, после небольшой паузы, продолжает счёт до двенадцати.

Затянув штаны шнурочком, перевожу дыхание. Ведро с крышкой прячу под кровать, сама забираюсь сверху. Заодно получше прячу своё единственное оружие. Геллофри оборачивается, подходит к стулу и начинает распаковывать рюкзак: достаёт еду, бутылку с чистой водой и блокнот. Но, обернувшись, вздыхает, откладывает всё и подходит ко мне. Не сразу осознаю, с какой целью.

— Мне нужно пристегнуть хотя бы одну твою ногу, — можно подумать, что он уговаривает, хотя выбора нет как раз у меня.

— Не нужно, — отрицательно мотаю головой. Выставляю вперёд руки, связанные ремнём: — Я и так связана. Этого хватит...

— Не сегодня. Я стану доверять тебе больше, если и ты начнёшь доверять. Давай обсудим это завтра? — снова «просит» меня похититель.

— Завтра, — твёрдо даю понять, что не забуду. Смирюсь пока, чтобы дать себе пространство для манёвра позже. Мне нужно чуть больше шансов, чем сейчас.

Удивлён. Хоть бы не разгадал мой план.

— Ты не смазала их... — Геллофри с сочувствием смотрит на мои лодыжки, и в нём заметна некая борьба. Пристёгивает только одну.

— Искала способ открыть второй ящик... — невинно отвечаю, осматривая вертикальные балки на стенах. Есть ли что-то ещё за этими стенами?

— Расскажешь, как справилась? — усмехается, будто зная ответ. Игнорирую. Он возвращается к еде, а на смену моим опасениям приходит тревога.

Здесь есть камеры?...

— Любишь следить за людьми? Похищать и мучить? — выдаю не подумав, и тут же сожалею.

Не будь упрямой дурой, не выводи его, Сили...

Тщательно обшариваю взглядом все углы и стены, но камер не нахожу.

— За тобой да, ты притягиваешь меня с первого дня в школе. Похищать и мучить — нет, — вздыхает и углубляется в размышления.

Значит, в чём-то согласен... Это хорошо... Вызвать в нём как можно больше сомнений и угрызений...

После съестного похититель достаёт из рюкзака две книги, откладывает на тумбу, затем берёт блокнот и записывает что-то. Спрашивать нет смысла: вряд ли скажет, только выявлю свой интерес.

— Только за мной, значит... Кого-то попроще выбрать не думал? — сквозящий в ответе сарказм всегда был моим верным спутником, всё время забываю, что здесь ему не место.

— В каком смысле? — спрашивает так обыденно, будто правда не понимает.

— Не чувствуешь некий барьер между нами? — хмурюсь и спрашиваю ещё язвительнее.

— Так ты тоже заметила свою Китайскую стену самовлюблённой заносчивости и непомерного эгоизма? — вздыхает с притворным облегчением. — Я-то думал ты безнадёжна, после того представления в школе.

Ты ещё и издеваешься?!...

Несколько теряюсь, не зная, что ответить. Он всё ещё записывает, что вызывает любопытство и ужасно раздражает. Это обо мне?

— Не строй из себя дурака, ты должен видеть разницу между нами! — по привычке начинаю заправлять непослушные пряди волос за ухо. Со связанными руками это довольно неудобно и выглядит глупо. Тут же одёргиваю себя.

Чем же перерезать верёвку? Перегрызть зубами?... Но что делать с ремнём и наручниками на щиколотках?...

Боль становится явнее, будто радуясь, что о ней вспомнили и танцуя перед затуманенным рассудком. Отчаяние подхватывает танец и зовёт все вчерашние страхи присоединиться, чтобы включить главный хит — истерику. Нет уж! Не дождётся!

— Вижу. Но хочу верить, что тебя ещё можно вернуть к человеческому мировоззрению.

Он наконец откладывает блокнот, высыпает содержимое неясного горшочка в тарелку и подносит мне. Нервно орудую ложкой в гуще овощей с мясом.

Ройситер тянется за мазью... Боже, ну и имя!... и принимается аккуратно, едва касаясь, втирать её в мои раненые ноги. Болезненное удовольствие, что испытываю сейчас, повергает моё сознание в шок. Даже забываю, что должна ответить.

Откуда эта чувствительность? Из-за ощущения опасности?...

— Да это ты безнадёжен... — пытаюсь звучать недовольно после невольно вырвавшегося стона, ведь он дарит моим ногам облегчение...

Тёплое удовольствие поднимается по ногам всё выше, и все нервные окончания сплетаются во вьющийся плющ. Чуть прикусываю щеку изнутри.

— Заледенели и опухли. Это плохо, нужно кровь разогнать, — хмурится, и звучит так, словно чувствует вину и сожаление. — Извини, если больно, это необходимо, чтобы ты не потеряла чувствительность в ногах и не появилось тромбов.

Что со мной?! Он же враг!... Ещё немного, и я начну стонать вслух... Нельзя себе такое позволять...

И этот гад, словно читая меня, берётся массировать ноги выше, возле колен, старательно и нежно, ещё чуть выше; потом вниз к стопам и пальцы, и опять поднимается наверх. Дыхание перехватывает, внутри всё опасно щекочет. Когда с сожалением думаю, что сейчас он прекратит, он набирает ещё немного мази. Пульс ускоряется против воли.

— Приляг, будет легче терпеть.

Громко выдыхаю от облегчения и безропотно укладываюсь назад, опираясь на локти. Значит, он принял это за стон боли и чувствует вину. Отлично. Закрываю глаза, стараясь сохранить недовольную физиономию. Чуть вздрагиваю. Его мягкие прикосновения пьянят.

Зачем заботиться о пленнице, если можно получить всё силой? У него власть и преимущество, а я в изоляции и беспомощна, свидетелей нет... В мире всё основано на превосходстве: сильнейший получает трофеи... всегда...

По ногам уже идёт опасно поглощающий жар, что мешает здраво мыслить. Тело требует продолжения, но он не даёт рукам воли зайти выше, хотя свобода моих пижамных штанов позволяет... И я бы не смогла возразить, не сейчас. Во рту впервые пересохло не от страха. Облизываю губы, инстинктивно. И вот, всё исчезает...

Хочу ещё!... Боже... что это было?...

Открываю глаза. Черноглазый теперь занят наручниками и новым слоем мягкой материи на них.

— Не надо... — голос звучит хрипло, просяще и гораздо более жалко, чем хотела бы. Он смотрит внимательно, переводит взгляд на мои губы. Понимаю, что снова неосознанно облизнула их.

— Не стоит так делать. Хочешь пить? — от его взгляда бегут мурашки, и почему-то не могу точно сказать, приятные они или наоборот.

— Очень, — отвечаю растерянно.

Этот взгляд... Он будто тоже хочет меня... Значит, есть шанс соблазнить его? Задурить мозги и убедить отпустить...

Какой бред! Он опасен!... А я словно масло расплавилась! Отец пришёл бы в бешенство!...

Он всё же защёлкивает наручник вокруг лодыжки, за второе кольцо цепляет один из браслетов других наручников и только их край закрывает на кованой спинке кровати. Так свободы у ноги больше.

Затем даёт мне воду и гигиеническую помаду. Не думала даже, что так хочу пить, пока прохладная жидкость не коснулась языка. Сразу возникают мысли о еде, как о единственном спасении от ускользающего контроля и острого желания его прикосновений. Вспомнив о шоколадке, что отложила, голодно хватаюсь за неё. Геллофри некоторое время смотрит с улыбкой и после идёт к рюкзаку.

О, Боже! Шоколад с миндалём и кусочками солёной карамели...Блаженство... И хоть что-то привычное и знакомое здесь...

— Не был уверен, оценишь ли: ни разу не видел тебя со сладостями, — говоря это, подносит мне небольшую тарелку с лазаньей. — Вот, это тебе тоже стоит попробовать, фирменный рецепт бабушки. Ещё принес тебе пару книг, — кивает в сторону тумбы.

Недовольно скривившись, беру вилку. Не стоит ему знать, что я не слишком избалована домашней едой. Вот только со связанными руками крайне неудобно пытаться отломить и набрать еды на вилку. Аппетит всё ещё зверский, словно впитывает в себя весь телесный голод. Пытаюсь одолеть лазанью, как вдруг Геллофри перехватывает прибор из непослушных пальцев, набирает идеальный кусочек и подносит ко рту.

Не хочу, чтобы меня кормили! Чёртов извращенец, здесь нет твоих питомцев!...

Мы некоторое время упрямо воюем глазами, без слов. Не хочу сдаваться, и он не настаивает, просто держит её и смотрит терпеливо. Впервые сложно не отводить взгляд.

Плохо... Уверена, в поединке на силу воли и терпение он разгромит меня, не глядя...

Оказывается, действительно вкусно. Пока позволяю себя кормить, память подкидывает информацию о Стокгольмском синдроме.

Если верно помню, это естественная реакция человека на опасность, и потому он не включён в классификацию психических болезней.

Симпатия к захватчику и отсутствие агрессии снижает риск быть убитым или покалеченным поэтому Стокгольмский синдром подталкивает жертву принимать позицию врага, ведь проявление ответной симпатии — залог безопасности. Главное не переходить грань, ведь время и изоляция работают против меня.

— Обдумываешь план побега? — спрашивает с располагающей улыбкой, но внимательно сканирующими глазами.

Он видит меня почти насквозь... Это жутко...

— Вот с этим всем?! Я похожа на идиотку? — демонстративно приподнимаю руки в ремне и прикованную ногу.

— Нет, наоборот, ты очень умная девушка, просто иногда действуешь сгоряча, а иногда творишь глупые вещи от скуки, — ласковым тоном он, кажется, старается сгладить острые углы. Недовольно хмыкаю и отворачиваюсь от еды. Отодвигаюсь от него подальше.

Геллофри игнорирует грубость и начинает убирать тарелки, крошки и остатки еды в принесённый пакет и рюкзак, а я зависаю в своих размышлениях.

Выглядеть покорной, не внушать опасений. Значит сейчас не время нападать на него с острой костью от лифчика. В подходящий момент, когда он отходит, достаю её и перекладываю под подушку.

Придёт время, и я воспользуюсь любым шансом, чтобы выбраться отсюда...

— Ты ведь знаешь, что иногда разговариваешь странно, верно? — заполняет он тишину и смотрит на меня внимательно и серьёзно, почти не моргая. 

— О чём ты? — не могу до конца сейчас понять не издевается ли он.

— Ты почти не произносишь «я», и активные конструкции и сленг у тебя встречаются редко, зато много канцеляризма заумной адвокатской терминологии. Это что, твоя фишка?

— Что за вопрос вообще? Ещё один недостаток в лицо, попытка сделать чужой язык странным, как будто с ним что-то не так... Ты правда сейчас ищешь во мне изъяны, чтобы почувствовать себя выше? Лучше? Умнее, может?

Его губы чуть дёргаются, но на провокацию он не поддаётся

— Нет, нет, что ты... Искать дефекты в совершенстве? Как глупо и низко это было бы с моей стороны, — открытая улыбка смягчает тон. — Это просто любопытная особенность, как то, что ты не помнишь меня. Или не запоминаешь.

— Не помню... может быть, потому что до семнадцатого октября мы не встречались, а? — моим сарказмом сейчас можно камень резать. — И ни единого намёка на то, что ты сталкерил за мной.

Он сухо усмехается — Значит, у тебя есть двойник?

— Ты пьян или под чем, что это за чушь?

— Мы встречались много раз, — в ответе оседает тонкая пыль печали.

— Не было этого, — произнесено максимально жёстко, с прямым взглядом в его упрямые чёрные глаза

Он сумасшедший или просто бредит?...

— Ладно, не будем спорить с твоей памятью, — он снова звучит не столько мягко, сколько внимательно, — насчёт того, как ты разговариваешь... разве никто раньше не говорил, что ты общаешься не как остальные подростки, не так, как девушки твоего возраста. Неужели сама не слышишь?

Он наклоняется ко мне совсем чуть-чуть, желая разглядеть хоть искру реакции. Дистанцию почти не сокращает, но воздух между нами сдвигается. Его взгляд не отпускает, мягкий, почти тёплый, и при этом неестественно устойчивый. Как дикий зверь, который смотрит на слишком хрупкую добычу и не трогает её, не из жалости, а из чего-то древнего, глубинного, узнавания, наверное. Как в той истории про тигрицу, что нашла новорождённого оленёнка, должна была съесть, но не съела, а приняла и охраняла как своего ребёнка.

Нет, это не та история, как бы ни хотелось того, чего в доме никогда не было: доброты, безопасности, любви и заботы...

— Сперва я думал это осознанно, но сейчас больше похоже на какую-то скрытую травму.

— Бред какой... Как манера речи может быть связана с травмой? — стараюсь звучать одновременно насмешливо и невозмутимо, только голос тихий и слабый, будто сам как раненый зверь.

Далее только натянутая тишина, словно комната сама стягивается, он делает паузу и говорит тише, не давя, почти шепотом мысли вслух:

— Порой кажется, что ты не только говоришь без «я», ты и думаешь так же. Будто всё происходит просто вокруг, а не с тобой... Может, поэтому лица размываются и люди стираются из памяти, пока не приблизятся настолько, что смогут причинить боль...

Что-то сдвигается, будто температура падает на пару градусов, хотя здесь нет открытых окон. Приглушённый далёкий гул собирается в ушах, как давление изнутри. Он тут же подмечает перемену.

— Зрачки так расширились... Ты настолько боишься меня? Или страшнее, что тебя увидят сквозь плотные доспехи?

Тишина держится ещё мгновение

— Как складываются мысли, как выбираются слова и интонации... всё это не предмет твоего препарирования и вовсе не твоё собачье дело! — сказано медленно, с зафиксированным взглядом в его глаза

Чёрт, он прав, очередная фраза без «я», неужели так выходит всегда?...

Гораздо тяжелее, чем ожидалось, поэтому следующая строка выходит строго отмеренной, каждый слог прозрачный — Я не твоя пациентка, не сканируй и не лечи, не исправляй меня, просто отпусти! Он наконец отклоняется назад, медленно, но будто от пощёчины. Пауза, затем смиренный выдох. — В тебе нечего чинить, только хочу тебя понять, — лёгкий пожим плечами, — насчёт «отпустить», эта часть не обсуждается. Пока нет. Тёмноглазый отступает на шаг, удерживает взгляд ещё миг, нечитабельный, затем принимается собирать тарелки, крошки, остатки приглушённой нервирующей тишины.

— Ты снова притихла... Я действительно не пытался уколоть тебя и искать изъяны.

— Задумалась о твоих словах насчёт «вернуть к человеческому поведению и мировоззрению». Что значит вернуть? Ты меня совсем не знаешь и не мог знать ранее. И почему к «человеческому»? — раздражение снова не поддаётся контролю.

Ох, плохую тему выбрала: уже чувствую закипающую злость в себе, а характер показывать тут точно не стоит.

— Скажем проще: почему считаешь себя лучше меня, лучше остальных учеников или других жителей Саванны? Не претензия, чистое любопытство, — любезный тон, без намёка на издевку и осуждение, сбивает меня с толку.

В привычках отвечать на выпад, вызов или агрессию, но сложнее на простой заданный вопрос, не ощущая интонацию.

— Это же очевидно: мы на разных ступеньках социальной иерархии. Я более умна, образованна, финансово обеспечена, красива, наконец! У меня другие цели в жизни и другие шансы на успех, — будто сама себя в этом убеждаю. Злит.

— Более, чем кто? Ты осознаёшь, что застряла во временах расизма и рабовладельческого строя. Ваша семья до сих пор считает некоторые расы низшими и воспринимает людей из сферы обслуживания рабами, и я лично с этим столкнулся, побывав у вас в доме.

— Что значит «побывав у вас в доме»? — слегка пугаюсь и не успеваю скрыть реакцию.

Он вломился к нам в дом?...

— Годовщина свадьбы твоих родителей. Я был в обслуживающем персонале, на разливе выпивки. Даже заговорил с тобой, когда ты подошла, за что меня отчитала твоя мать и потребовала уволить. Что было дальше припоминаешь?

— Совершенно не помню ничего подобного... — и это правда.

— Выходит, что любой недостаточно богатый человек не может общаться с тобой на равных? Я, кстати, абсолютно не оспариваю твои достоинства, — он произносит последнее предложение как комплимент, с такой улыбкой и взглядом, что, боюсь, начинаю краснеть. — Но, по-твоему, умных людей настолько мало, что их стоит определить в отдельную касту? Или твоя внешность настолько неосягаема, что не позволено с тобой заговорить? Какая-то фашистская евгеника, не находишь? А степень образованности вообще понятие относительное, не подвергающееся строгому оцениванию, и, уж точно, она не является критерием принижения других людей. Задумайся, Лести, чем обусловлено твоё отношение к окружающим? — говорит размеренно, доброжелательно, изучая моё лицо и реакцию.

Лести... меня так никто не называет...

Пытаюсь разложить по полочкам вопросы, чтобы дать ответ без лишних эмоций, и... не выходит. Нельзя зависать и злиться как-то мелочно. Его вопросы поставлены так, что в них уже и содержится ответ. Вот только меня и мою систему ценностей он не устраивает...

— Нужно обдумать, — осторожно выкраиваю себе немного форы, чтобы найти чем возразить.

— Конечно, нам некуда спешить, — мягко соглашается.

— Попробую ответить, не касаясь нашей ситуации: более образованные и умные люди всегда стремятся найти себе окружение из таких же индивидов. Это возможность расти и развиваться в ментальном смысле. Общаясь с менее образованным окружением, человек деградирует, — улыбаюсь с выражением лица: «что теперь скажешь, умник?»

— Это твоё личное мнение? Или подкреплённое исследованиями, фактами и аксиомами людей, разбирающихся в работе мозга и его активности при разных видах взаимодействий? — слегка ухмыляется. Почему он легко находит ответ на всё, а мне нужно задумываться? Начинаю чувствовать себя глупой.

Наверное, этого он и добивается... Хочет лишить меня уверенности в себе...

— Конечно, если ты поклонник кастового разделения и дискриминации по любому из признаков отличия, будет сложно убедить тебя в неверности твоей позиции, — его тембр одновременно твёрд в высказываниях и мягок в интонации. Отмечаю его умение достойно вести спор, не принижая оппонента, не раздражаясь, не повышая тона, не перебивая. Стоит перенять.

— То есть, ты считаешь, что такая, как я, может запросто общаться с тебе подобными и это никак не повлияет на успех моих достижений и положение в обществе?! —выпаливаю, недовольно сощурив глаза.

Бесит, что он спокоен. Я проигрываю не в самом споре, а в ведении его, тем самым умаляя свои шансы убедить его хоть в чём-то. Ведь сама начинаю сомневаться в собственных непреложных истинах.

— Не могла бы ты конкретнее обозначить разницу фраз «такая, как я» и «тебе подобными», раз уж мы обсуждаем теорию «не касаясь нашей ситуации». Пожалуйста, — он выводит из себя, продолжая оставаться спокойным и внимательным. На слове «пожалуйста» и вовсе так улыбается, что хочется его...

— Ты меня бесишь! — отвечаю пламенно и едко. И всё моё существо не соглашается с выпадом. Ведь врать себе — последнее дело...

— Значит, у тебя ко мне необоснованная личная неприязнь и проблема не в кастовых, физических или ментальных различиях, верно? Могу ли предположить, что у тебя такая же личная неприязнь почти ко всем жителям Саванны, кроме узкого круга твоего общения? Не замечал тебя в компании других людей, — словно насмехается надо мной своей доброй улыбкой и снисходительно-дружелюбным тоном.

— О личной неприязни речи не шло, только о том, что ты меня раздражаешь и выводишь из себя! — нервничая, начинаю приглаживать пальцами кончики волос и прочёсывать их, будто это сейчас самое важное занятие.

— Могу уточнить, чем именно? — чуть наклоняется ко мне и прищуривается всё с той же улыбкой. Почему он всё время ведёт себя так, будто ловит меня на лжи?

— Да вот этим всем! — эмоционально взмахиваю связанными руками. — Ты меня похитил и лишил гражданских прав на свободу действий и передвижений, свободу выбора и свободу слова. Ты — угроза моей безопасности! — всё более возмущена его непониманием простых вещей.

— Допустим. А до похищения? — и вот сейчас он уже серьёзен. Смотрит без тени улыбки, наклонившись и опершись на кулак, в позе Роденовского мыслителя.

Замолкаю, распознав подвох. Об этом не подумала, и готовых ответов в голове нет. Личная неприязнь. Чем она была вызвана?

Да не было никакой неприязни! Просто разочарование, что он не соответствовал воображаемому образу и одет как попало...

— Ты ведь знаешь, что означает слово дискриминация? — снова спрашивает спокойно и авторитетно. Чувствую себя провинившимся ребёнком. Терпеть не могу это чувство.

— Дискриминация это негативное или предвзятое отношение к человеку, лишение его определённых прав и свобод на основании наличия какого-либо признака и неприятия его оппонентом, — автоматически выдаю определение и внезапно сама начинаю задумываться о том, что Гэллофри пытается до меня донести. Я ведь не гомофоб, не расист, лояльна к разным вариациям населения. Почти. — Да, я знаю, что означает это слово. У меня нет предвзятого отношения.

— И ты сейчас честна с собой, ходячая Википедия? — этот вопрос уже серьёзен, несмотря на иронию про известный интернет-словарь.

— Если ты о себе, ты просто не в моём вкусе, — отвечаю нервно, неосознанно прикусываю губу и, словив себя на этом, удивляюсь. Явный жест лгуна или того, кто хочет нечто скрыть: закусывать губы, язык; прикрывать рот; тянутся к губам или почесывать нос, щеку, поправлять волосы или галстук.

— Мы ведь говорим сейчас в целом... Но, если касательно меня и тебя, то у меня встречный вопрос... — снова смеётся надо мной.

— Кто в моём вкусе? — спрашиваю с лёгкой ироничной улыбкой.

Прости, парень, сейчас я тебя сделаю...

— Ты всегда перебиваешь в разговоре? Хотя это риторический вопрос, — слегка хмурится мой собеседник. — В твоём вкусе Фьюэр, это я и так знаю. Он гей, кстати. Меня интересует другое: ты всех людей своего окружения выбираешь по своему вкусу, и на чём он базируется, если так?

Брендон Фьюэр гей?! Вот же... Следовало раньше догадаться...

— Мои предпочтения во внешней привлекательности и чувстве стиля, успешности, амбициозности, перспективах развития. Также в том, насколько человек интересен для меня, насколько умён, воспитан, образован, сексуально-привлекателен, — перечисляю с удовольствием, давая понять Геллофри, что ему ничего не светит.

— Из твоих слов следует, что Алиса, Кэндис и Меган воспитаны, успешны и сексуально-привлекательны в твоих глазах? Фелисити и Молли с прекрасным чувством стиля, образованы, амбициозны, умны и интересны для тебя? Вы просто одеваетесь одинаково, — слегка подначивающий весёлый тон передаётся и мне. Сжимаю губы, чтобы не рассмеяться. — А Энди, Грэг, Кайл... Они также все сексуально-привлекательны, образованны, красивы, воспитаны и интересны для тебя? Я верно понимаю, что человек должен обладать всеми перечисленными качествами, чтобы заинтересовать тебя? — он еле сдерживает улыбку, зная, что подловил меня.

Все перечисленные люди не обладают и половиной указанных качеств, кроме Джареда, чьего имени он не назвал. Он заводит меня в ловушку моими же фразами и заставляет задуматься о сказанном. Они все примерно в равной степени обеспечены, но среди них немного по-настоящему умных и образованных, амбициозных и воспитанных. Интересны для меня далеко не все, с кем приходится общаться.

— В школе выбор невелик, — пытаюсь спасти ситуацию с серьёзным лицом.

— Тогда скажи, кроме школы: где и кого выбираешь в свой круг и всегда ли довольна общением? Какие критерии наиболее важные?

— Так ты хотел быть просто моим другом? Для чего критерии? Попытаешься им соответствовать? — спрашиваю прямо, с тенью сарказма.

Вот я тебя и подловила, Ройситер!...

— Сперва, я хотел начать с тобой общаться, дабы разобраться, насколько мы друг друга понимаем. А дальше, мы бы вместе решили, во что это выльется. Я не подстраиваюсь под других людей и стараюсь не подстраивать их под себя, но ты меня пока плохо знаешь. Возможно, я подхожу под твои требования, и ты бы заметила это, не будь так упряма и эгоистична. Так это всё, что для тебя важно?

— Ещё честность и надёжность, порядочность, умение поддержать и защитить, развеселить, — чем больше продолжаю, тем ярче раскрываются истинно важные для меня качества. Но есть такие, что вслух не произнесёшь...

Из всех названых им людей, меня никогда не напрягает общаться только с Джаредом. Но я бы не сказала, что он для меня сексуально привлекателен или стильно одет и с хорошими перспективами. Просто общаться с ним легко и к тому же ценно, что он не лезет ко мне под юбку. Фел принимаю за её непосредственность и позитив, от неё не ждёшь ножа в спину, а остальные девушки просто рыбы-прилипалы для количества.

Мы ещё некоторое время продолжаем спорить, приводя каждый свои доводы и аргументы. Затем он предупреждает, что покинет меня до вечера, по своим делам, и уходит. А я ещё размышляю о новых вопросах.

Он хочет убедить меня, что мы могли бы быть парой? Или друзьями? У меня в принципе друзей нет. Знакомые и те, кто считает, что мы друзья. Отец приучил никому не доверять, но в чём-то Ройситер, конечно, прав. Мне всегда казалось, что в принципе не нуждаюсь в общении, но тут остро чувствую нехватку приевшегося социума.

За размышлениями время пролетает быстро. Некоторую его часть трачу на ковыряние замка наручников железкой от лифчика, но без успеха. Принимаю решение сильно не царапать металл, не выдавать попыток. Поспешно прячу косточку обратно под покрывало, когда слышу шаги, и дверь начинает открываться.

— Соскучилась? — его дурацкий магический голос вкупе с покоряющей улыбкой заполняют пустое подземелье особой атмосферой. Но всё ещё с осторожностью воспринимаю его присутствие.

— Не будь о себе столь высокого мнения, — язвлю по привычке.

— Может, хотя бы по человеческому общению? Я купил тебе одежду и вкуснейший в Саванне брауни.

— Брауни съем. А больше мне от тебя ничего не нужно, особенно одежды. Ты планируешь меня здесь до старости держать? — не могу скрыть, что вопрос и ответ на него пугают. Снова поправляю волосы, часть пряча за ухо, так, чтобы некоторые пряди всё же прикрывали его.

— Только пока тебе угрожает опасность.

— А если мне угрожаешь ты? Меня уже ищут и, поверь, тебе несдобровать, когда найдут, - заявляю спокойно, как бы между прочим. Парень только усмехается в ответ.

Вручает мне пирог и молоко в бутылке, за которые с жадностью хватаюсь. Он же присаживается со своей порцией на кровать у моих ног и, вместо того, чтоб есть, завороженно глядит на меня и улыбается.

Мама и Аманда прибили бы меня за такой ужин...

— Но у меня нет выбора... — неосознанно улыбаюсь себе, вгрызаясь в пирог.

— Ты о чём? — его голос приятно слышать, и, должна признать, он не урод. Вполне обычный парень, просто не мой типаж.

Только знаю ли я какой мой...

— Дома мне бы выели мозг за такой ужин, ведь "нужно тщательно следить за параметрами и весом" — перекривила своего самого строгого тренера — мать. А здесь у меня нет выбора. Я бы ещё чего-то съела, — говорю, слизывая последнюю крошку с ладони.

— Тогда отдам тебе свою порцию. Он с добавлением соли, но именно потому мне и нравится. А ещё эти хрустящие вкрапления... — передаёт мне ещё кусок пирога.

Без зазрения совести съедаю ещё и его часть вкусности, стараясь не замечать тёплого обволакивающего взгляда

— Не смотри так, сам предложил, уже не верну. С солью ничего так, — киваю сама себе с полным ртом. — Сам, что ли, готовил? — пытаюсь отвлечь его, чтобы не затягивать неловкие паузы.

— Я смотрю не на пирог, а на тебя, — и этот взгляд странно действует на меня.

— Так ты сам готовил?

— Не-е-ет, что ты! Пожарить овощи или яичницу, отварить кашу, макароны или простой суп — да, но на большее я не способен, — он забавляется моему предположению.

Я даже этого не могу, если на то пошло...

— Снова планируешь спать здесь? — спрашиваю как бы между прочим, но чувствую, как щёки заливает горячим соусом из смешанных чувств.

— Да, — отвечает просто, будто это само собой разумеется.

— Почему не дома? Нравится усыплять и лапать беззащитную пленницу? — стараюсь звучать осуждающе.

— Верю, что сегодня обойдёмся без крайних мер, и ты уснёшь сама, без криков. Лапать нет, обнимать да. Так приятнее, теплее и удобнее. Сегодня ещё один плед притащил, отдельно для тебя.

— Кому удобнее? — с издевкой бормочу.

— Я не сделаю ничего, что причинило бы тебе боль, — наклоняется и берёт мои связанные руки в свои. С небольшим запозданием высвобождаю их и гляжу на него с осуждением.

Мне нечего на это ответить. Вспомнив его объятия, чувствую странное тепло внутри. Ройситер снова аккуратно покрывает мазью и старательно растирает мои ноги, надевает свежекупленные носки и мягкий наручник, уже на вторую ногу. Затем подходит и снова привязывает длинной верёвкой мои стянутые ремнём руки к кровати, стараясь оставить побольше свободы для движения. Отговаривать его нет сил, да и массаж ног меня расслабил. Ловлю себя на мысли, что уже слишком хочу спать, чтобы пререкаться с ним.

— Который сейчас час? Ужасно не видеть окон и не знать время, — жалуюсь и зеваю. — Я даже в днях недели уже запуталась...

— 23.13. Воскресенье. Спокойной ночи, принцесса, — он произносит это как-то... ласково, что ли? И, выключив свет, укладывается рядом и обнимает меня аккуратно, накрыв нас обоих пледом.