Хочу быть отомщенной

Билли определили в тюрьму Кастелри, что в графстве Роскоммон. Как объяснил мне отец, это не самая плохая из тюрем. Куда лучше дублинского Маунтджоя, где процветают беспредел и тяжелые наркотики. Кастелри располагалась на другом конце Ирландии, в трех часах езды от Дублина.А после перевода в Кастелри мы потеряли с ней связь. Отцу удалось выяснить, что Билли в тюремном лазарете. По непроверенной информации – с ожогами. И пока она там, проведать её никак нельзя.Плакать к тому моменту я уже не могла. Меня обуревали злость и чувство ужасной несправедливости. Я снова обратилась к Инстаграму и выложила фото Одессы, которое сделали в больнице и на котором ее с трудом можно было узнать: не лицо, а кровавое месиво. Под фото я написала большой гневный пост, и чтобы его могло прочитать как можно больше людей, я пожертвовала своей приватностью и открыла аккаунт.«В тюрьме должны сидеть убийцы, воры, насильники, но не те, кем движет желание защищать, не те, кто жаждет справедливости, и не те, кто проводит дни и ночи у постелей своих любимых, завернутых в гипс.Да, Тревор Фьюри получил свое и ближайшие десять лет будет смотреть на мир сквозь решетку, а не сквозь объектив, но поднимите руку те, кто не возражал бы, если бы вместе со свободой это чудовище потеряло еще и пару зубов. Поднимите руку те, кто хотел бы быть отомщенным. Поднимите руку те девушки, кто хотел бы такую девушку, как Билли. Поднимите руку те парни, кто поступил бы на месте Билли так же. Я уверена, что поднятых рук будет целый лес.Хочу повторить, Фьюри изнасиловал и нанес Одесса А' Зион серьезные травмы, среди которых – сломанные кости. Ей потребовалось несколько месяцев, чтобы полностью восстановиться. Свободу Билли О' Коннелл! Приговор несправедлив! Четырнадцатого февраля, в День всех влюбленных, приходите к зданию городского суда Дублина, чтобы высказать протест!»Хэштеги #СвободуБилли, #МнеБыДевушкуКакОна и #ХочуБытьОтомщенной начали разлетаться по соцсетям. К концу третьего дня после публикации мое сообщение перепостили сотни людей. А потом материал об этом деле появился на Ютьюб-канале «Охотники за правдой», после чего о нем узнали тысячи. «Возвращаем тебе долг, Т/и. Прости за все, что было. Надеюсь, Билли освободят. Аарон, Зак и Дик», – прилетело в мою почту.Дело Билли, о котором до суда слышали немногие, после обвинительного приговора и моих публикаций внезапно вылетело на первые полосы ирландских газет:«Норвежка мстит за ирландку. Ирландский суд сажает её в тюрьму». «Что бы вы сказали, будь это ваша дочь, господин судья?» «Два года за расправу над насильником» и так далее...– Есть все шансы, что апелляционный суд вынесет другой приговор, – сказал отец, выкладывая передо мной стопку утренних газет. – Так что продолжай в том же духе. Общественный резонанс нам на руку. И не забивай на университет, о'кей?– Я не забиваю, – соврала я, сунув лицо в тарелку с хлопьями.– Почему же ты здесь, а не на лекциях? – заметил отец. – Т/и, я возвращаюсь в Атлон сегодня, а ты возвращайся к учебе. И никаких правонарушений на демонстрации, о'кей? Мирно, тихо, спокойно. С полицейскими не драться, плакаты в голову им не бросать, чучело судьи не сжигать...Я рассмеялась в голос, хотя настроение было на нуле. Это мой отец – заставит улыбаться даже прокисшее молоко.– От неё никаких вестей?– Я дозвонился до Кастелри сегодня. Билли в порядке. Обжгла запястья во время задержания, но в целом...– И ты не сказал мне это вместо «доброго утра»?! Господи! Когда её можно проведать?– Еще не согласовали.– А с Билли ты говорил? Что, если они врут, и она совсем не в порядке?!– С Билли не говорил, но я верю Райли.– Кто это?– Начальник тюрьмы.* * *Все держались молодцом. Кроме меня. Я расклеилась так, что попросила маму на время переехать ко мне в Дублин. Я не могла бросить учебу и вернуться в Атлон, но очень хотела, чтобы кто-то близкий был рядом. Тяжелей всего было по ночам, когда со всех сторон наваливалась темнота и вокруг начинали кружиться призраки: воспоминания о нас с Билли, мысли о том, где она сейчас и что с ней, мечты о ней...– Боже, дай нам только пережить все это, и мы больше не упустим свой шанс...– Т/и, что ты там шепчешь, милая? – заглянула в комнату мама.– Я хочу, чтобы она была в порядке, чтобы с ней ничего не сделали...Мама села на кровать и взъерошила мои волосы, как будто мне все еще было пять лет и я боялась темноты.– А что с ней может случиться, Т/и? Физиономию ей начистить будет сложно, иначе бы этот Фьюри не упустил свой шанс. Сломать морально – тоже вряд ли. Пока человеку есть, о чем мечтать и чего ждать, – её не сломаешь. Относиться к ней будут хорошо: во-первых, все понимают, что она там незаслуженно, а во-вторых, Ральф знаком с начальником Кастелри и постарается замолвить за неё словечко. А что еще может случиться? Ну разве что сокамерник попадется не ахти или еда будет не очень...– Прости, мам, но это звучит наивно. В тюрьмах убивают, калечат и насилуют...– Не везде и не всегда, – возразила мама. – Окажись Билли в тюрьме где-нибудь в Восточной Европе, то, наверное, ей пришлось бы несладко. Но здесь...Я закатила глаза и нервно рассмеялась. Что моя мать может знать о подобных местах? Да ничего. Но она словно мысли мои прочитала, потому что вдруг замолчала и начала разглядывать потолок, почесывая подбородок аккуратно накрашенным ногтем. А потом выдала нечто, что далеко не каждый однажды услышит от собственной матери:– Я провела два месяца в тюрьме Уитфилд, когда мне было семнадцать.– Что?! – моргнула я.– Глупенькая канарейка из хорошей семьи стала встречаться с человеком, о котором ничего не знала, и даже собралась махнуть с ним на курорт. А этот мерзавец подложил ей в чемодан кое-какие вещества, за попытку провоза которых ее из аэропорта увезли сразу в следственный изолятор.– Ты шутишь...– Если бы! Я отделалась легким испугом, потому что никогда не попадала в подобные истории и потому что полиция быстро взяла след того, кто меня подставил. Но успела... окунуться в среду и могу сказать, что если в тюрьмах все по-старому, то у Билли есть отдельная камера с душевой, телевизором и холодильником. И в её распоряжении библиотека, спортзал и настольные игры. Довольные заключенные – тихие заключенные. А начальство просто обожает тихих заключенных.Я добрых пару минут не могла выдавить ни слова. А потом, когда дар речи вернулся, захихикала:– Моя мать – наркокурьер. С ума сойти!– Смейся, смейся, – проворчала она. – А представь, что чувствовала семнадцатилетняя дурочка, когда ее с четырех сторон обступил конвой с автоматами и собаками. Видит бог, тогда мне не помешал бы большой толстый памперс... Кстати, тогда-то я и познакомилась с твоим отцом. Он проходил юридическую практику после университета и заявился на экскурсию в тюрьму для несовершеннолетних... Только бабушке не говори. Она до сих пор думает, что мы познакомились в картинной галерее... Ты наконец-то улыбаешься. Тебе лучше?– Намного.Мама укрыла меня одеялом и заглянула в глаза:– Я очень надеюсь, что Билли выпустят после апелляционного суда...– И я тоже.– Чем вы планируете заняться после того, как его отпустят?«Три недели будем не вылезать из постели...»– Я бы хотела... съездить с ней в Норвегию.– Здорово. Там очень красиво. Мы с папой бывали там. И, кстати, будем только рады, если вы с Билли начнете встречаться.– Я тоже буду рада начать с ней встречаться. Так что если она не найдет там себе горячего любовника, то, скорее всего...– Т/и! – расхохоталась мама. – Не сходи с ума!Она обняла меня и ушла в свою комнату. После разговора с ней даже темнота показалась не такой темной. Как здорово, когда есть с кем поговорить. Это почти такое же счастье, как прикосновение.* * *– Сюда, мисс Макбрайд. – Конвоир, совсем молодой плечистый парень, вел меня в комнату для встреч. Я шла следом, едва касаясь земли. Я не видела Билли почти три недели. Отец отправился в кабинет начальника тюрьмы, чтобы уладить кое-какие формальности, а мне разрешили сразу встретиться с Билли.Я вошла в узкое, словно сдавленное со всех сторон серыми стенами помещение. В одну из стен были врезаны четыре окна с толстенным стеклом. Напротив каждого окна стоял прикрученный к полу стул. Восемь телефонных трубок – четыре с этой стороны и четыре с другой, крепились к стене, на которой большими черным буквами было написано: «Держите ваши руки на видном месте».На одном из стульев сидела необъятных размеров женщина в розовом спортивном костюме, которая прижимала к уху трубку телефона и громко всхлипывала. А на другом – старик, который то кашлял, то матерился, то снова кашлял.На ватных ногах я подошла к одному из окон и села на стул. «Ты не будешь плакать, когда увидишь её. Не будешь. Ты нужна ей сильной, и ты будешь сильной. Как Халк. Как Арнольд. Как, блин, Дуэйн Скала Джонсон...»Но когда в комнату привели Билли и наши глаза встретились, я тут же забыла том, что обещала себе не плакать. Её руки были перебинтованы, на щеке и виске виднелись следы недавнего ожога, а под глазами залегли глубокие тени.Она опустилась на стул по ту сторону, глядя на меня с таким лучезарным спокойствием в глазах, как будто мы сидели за столиком кафе и держались за руки.– Привет, – улыбнулась я, стараясь не подавать виду, что готова свалиться в обморок от шока и отчаяния.– Привет, – прочла я по её губам.Мы не услышали друг друга и только тогда вспомнили про телефонные трубки. Я обтерла свою стерилизующей салфеткой, но все равно побоялась прижать ее к уху. А у Билли никаких салфеток не было: ей просто пришлось держать ее подальше от своего виска, чтобы не заработать ожог.– Ты слышишь меня? – спросила я.Билли ответила что-то, но её голос словно звучал где-то в соседней галактике.– Я не слышу тебя, – покачала я головой.Она снова попыталась что-то сказать, но тут женщина, сидящая на соседнем стуле, громко разревелась, не сводя глаз с огромного татуированного мужика, что сидел напротив нее за стеклом. Я бы не услышала от Билли ни слова, даже если бы отрастила уши, как у овчарки.– Билли, скажи, как ты. Я попробую прочесть по губам... Только не прижимай к себе эту штуковину... Ты слышишь хоть что-нибудь?Она не слышала. Старик, сидящий слева от меня, снова начал материться и громко кашлять. Рыдающая женщина вдруг ни с того ни с сего стала хохотать, как ненормальная, посылая своему татуированному бойфренду воздушные поцелуи... Я старалась не показывать своего отчаяния, но в горле встал такой комок, что стало больно. «Боже, я не смогу не то что дотронуться до неё, но даже поговорить», – дошло до меня.И тогда Билли положила свою ладонь, обтянутую бинтами и синей перчаткой, на стекло. И я сделала то же самое. Так мы и сидели, беспомощно глядя друг на друга. Разделенные толстым холодным стеклом, не пропускающим ни звука.Я догадалась вырвать из блокнота листок бумаги и успела написать Билли пару слов. Приложила листок к стеклу, и она улыбнулась, когда прочла их. И улыбалась до самого конца нашего невыносимо горького свидания. И улыбалась, когда её уводили...А я не сразу смогла подняться со стула и выйти из комнаты встреч. Ушел старик, ушла женщина в розовом. А я сидела там еще некоторое время, смяв в кулаке бумажку со словами «Elsker deg», написанными дрожащей рукой.* * *Мы с отцом шли к выходу. Верней, он шел, а я яростно колотила каблуками по паркету, не в силах поверить, что так и не смогла перекинуться с Билли даже парой слов. Не говоря уже о прикосновениях! Если бы я только могла обнять её, насколько легче нам стало бы переносить разлуку.– Мне не удалось поговорить с ней! Ужасная комната для встреч с трубками, которые ни один из нас не может приложить к уху! Я надеялась, что все устроено... по-людски, а не... вот так вот! Папа!– Я слышу, слышу! Но боюсь, ничего не смогу сделать, – вздохнул он.– Неужели мы никак не сможем встретиться по-человечески? В какой-то другой комнате! Во всем здании тюрьмы нет других комнат?!– В Кастелри есть еще один зал для встреч, без перегородок, для заключенных с золотым характером, но в нем сейчас ремонт. Мне жаль, дорогая. Боюсь, вам не удастся увидеться в другом месте до самого апелляционного суда.– Я поговорю с этим Райли! – выпалила я.– С начальником тюрьмы? Милая, да он слушать тебя не станет, – оборвал меня отец.– У меня иногда такое чувство, что ты не на моей стороне, – бросила я отцу, о чем сразу же пожалела.Он посмотрел с таким укором, что мне стало стыдно. Но эти мысли не покидали меня с того самого дня, когда он проиграл дело. Мой отец – и проиграл дело! Да с ним такого лет десять точно не случалось...– Я на твоей стороне, Т/и, – ответил он хрипло и не глядя на меня. – И других сторон, кроме твоей, для меня не существует.В полном молчании мы дошли до машины, отец сел за руль.– Не могу отделаться от мысли, что все эти испытания даны нам нарочно, чтобы мы потом ценили каждую минуту, проведенную вместе, – покачала головой я.Папа ничего не ответил. Просто смотрел перед собой с каменным лицом. Потом откашлялся и сказал:– Я говорил с Райли. Тот разделяет мое мнение, что в тюрьме должны сидеть головорезы, а не, господи боже, влюбленные девчонки. Райли тоже надеется, что Билли выйдет после апелляционного. А ты пока займись учебой, хорошо? И не грусти. И одевайся теплее на этих своих демонстрациях.– Ладно...– Мама сказала, что ты собираешься завести котенка? – спросил отец после задумчивой паузы.– Да... Заберу на следующей неделе у заводчика.– Хорошая идея. Малыш не даст тебе раскиснуть. Сколько ему будет?– Почти три месяца.– Такой большой!– Да, его не отдадут раньше, чем сделают все прививки.– Молоко он уже пить не будет?– Нет, – кивнула я, испытывая какое-то странное смущение, обсуждая с отцом «малыша», его прививки и молоко.– Если нужна будет няня, звони.– Пап, мы точно обсуждаем котенка?– Ну да... Вы же с Билли предохранялись?– Пап!– Нет?!– Да! Но я не буду обсуждать это с тобой. Боже, от этой семьи реально хоть что-то сохранить в секрете? – воскликнула я, не в силах поверить, что все семейство в курсе, насколько далеко у нас с Билли все зашло...– Даже не надейся, – рассмеялся отец. – Кстати, чтобы ты знала: бабушка уже придумывает имя для твоего «скандинавского пупсика».– Она не в себе, честное слово!– Ты представить себе не можешь, насколько, – заметил папа, пока я сидела и смотрела в окно, едва дыша от смущения.За окном проносились зеленые рощи и луга с пасущимися овцами, напоминавшими гигантский попкорн, который рассыпал великан.Великан, который ест попкорн и наблюдает сверху.Кто знает, может, за мной и в самом деле наблюдают. Приглядывают. Придумывают мне судьбу. Наказывают за сомнения, забирая того, кого я люблю...* * *Скептицизм отца не остановил меня. Дома я разыскала сайт тюрьмы Кастелри и на странице «Контакты» обнаружила адрес электронной почты самого начальника. Не знаю, что придало мне смелости – отчаяние, злость или вера в то, что даже у начальников тюрем может быть отзывчивое сердце, – но я не постеснялась написать ему письмо, где попросила о встрече с Билли. Я вложила в это письмо всю душу и спросила, не найдется ли у них комнаты, где двум больным людям не пришлось бы рисковать жизнью, прикладывая к ушам тюремные телефонные трубки. Я пообещала, что всегда буду помнить о его доброте и обязательно расскажу о ней в своем блоге. И что если я когда-нибудь напишу о своей жизни роман, то обязательно пришлю ему подписанный экземпляр... Наивно и по-детски эмоционально? Возможно. Но у меня не было ничего, кроме этой наивности и эмоциональности...Не будучи уверенной в том, что этот мистер Райли вообще проверяет почту, я все-таки нажала «отправить». Надеюсь, когда оно долетит до адресата, тот хотя бы прочитает его дальше слова «Здравствуйте».