Глава 2. Воспоминания

Когда Саймону с братом Бобби было по восемь лет, их отец пришел домой, в очередной раз напившись до беспамятства, но к несчастью, будучи все еще способным устоять на ногах и даже прилагать какие-то усилия к совершению каких-либо действий.

Мать близнецов – Маргарет – и сами мальчики сидели на кухне, скучая и ожидая вскипания чайника. Однако, тоску ожидания оживил глава семейства, с порога скандировавший о том, что его жена – шлюха, не достойная жизни, и потому-то он ее убьет.

Маргарет, услышав эти отвратительные слова, словно ударившие ее по голове, тут же вскочила со стула, отправила сыновей отсиживаться в их комнате и велела запереться, чтобы в случае чего, те не попали под горячую руку. Бобби старший влетел на кухню, перед этим, в порыве гнева снеся все, что попалось ему под руку: домашний телефон, настенные часы, торшер, даже семейные фотографии, стоявшие на полке в красивых рамах и иконы, окружавшие их. Фотографии упали на пол, осколки разлетелись во все стороны. А когда он добрался до кухни, то схватил вилку со стола, нагрел ее над огнем, и попытался прижечь ею кожу на шее жены.

В то время ожогом в виде четырех полос в некоторых районах Мичигана сутенеры помечали своих проституток, чтобы клиенты могли отличать их от обычных откровенно одетых девиц. Женщины с этими метками, если они были выжжены на лице или других постоянно открытых участках тела с трудом могли найти себе работу или заводить новые знакомства, поэтому сутенеры могли не сомневаться в том, что «их девочки» от них никуда не сбегут. К слову, если они и сбегали, угрозами и избиениями их все равно возвращали на место, заставляли ложиться под незнакомых мужчин и выплачивали им за это гроши.

На кухне раздавались жуткие крики, а двойняшки в это время сидели в своей комнате, трясясь от ужаса. Они думали, что вот оно: еще немного, и он ее убьет. Двое маленьких мальчишек окоченели от страха, в горле у них словно застрял огромный ледяной ком, который обдавал все тело изнутри холодом, а где-то там, еще глубже, скатывался другой, на этот раз – из огня. Они были не в силах не то что позвать на помощь, они были не в силах даже сдвинуться с места, пошевелить пальцем.

Боб так и не сумел поднасрать в дальнейшую жизнь жены, поставив на нее гадкую метку, хоть и был вдвое больше. Сильнее? Возможно. Ловчее? Может быть. Но уж точно не в тот момент. Семь банок пива справлялись со своей задачей на ура.

Вилка вывалилась из рук Боба старшего и с грохотом упала на кафельный пол, и пьяница, разозлившись на Маргарет, на себя, на весь мир, схватился за стеклянную миску с конфетами, стоявшую на столе. Разбив ее о край кухонной тумбы, он осколком попытался зарезать жену. Маргарет виляла от него по всей кухне, отбиваясь чем могла, и какое-то время даже успешно, но мужу все же удалось рассечь ей лицо. На нем проступила красная полоса, берущая начало от брови и заканчивающаяся аж у подбородка. Алая кровь брызнула на пол, на белое платье, а затем растеклась по полу, оставляя кляксы. К счастью Маргарет, глаз остался целым.

В конечном счете, ей удалось запереть мужа в кладовой, но тот не намеревался сдаваться, а вместо этого отчаянно колотил огромными кулачищами в дверь, крича оглушительным басом, который от алкоголя стал еще ужаснее и свирепее:

– Я убью тебя, поганая тварь! Думала, я не узнаю, для чего ты ходишь в эту чертову церквушку? Грязная сука, ходишь туда творить свои шлюшьи дела с этим кобелиной-священничком! Что, мордашка его приглянулась? Ну я-то разобью эту мордашку, и твою разобью, вы погодите!

Подозрения Боба основывались на том, что его жена принадлежала к воспитанникам очень редкой по тем временам семьи – семьи атеистов. Он не верил в то, что она могла уверовать.

Маргарет, опершись о стену, сползла на пол, зажмурила глаза и закрыла уши руками. Она тряслась от страха. Горячие соленые слезы брызнули из ее глаз и опалили щеку, от чего рана защипала еще больше. Впрочем, ей было не до раны. Сейчас она думала о другом. Что, если он выломает дверь? От ярости он может сделать с ней все, на что хватит фантазии. Если он выломает эту проклятую дверь, ей придется, разве что, молить о пощаде, и не у него, а у Бога, потому что здесь поможет лишь только чудо. Может, открыть ему? По-хорошему. И тогда максимум, что он сделает – поставит фингал под глаз. Нет, по-хорошему здесь не выйдет. Если Маргарет откроет дверь, он тут же без раздумий ее прикончит. Сорвет разделочный нож со стены, вставит в ее горло и прокрутит несколько раз. И затем, когда кровь перестанет литься из нее фонтаном, ее бездыханное тело упадет на пол, словно мешок с камнями, только тогда он отвяжется от нее. И она останется лежать так: ее рот застынет в страшном бездушном оскале, а глаза закатятся глубоко наверх.

Чайник на плите оглушительно засвистел. Визг этот напоминал мучительные стенания маленького ребенка, который не ел два дня. Точно, зачем ему нож? Он схватит треклятый чайник. Тяжелый, металлический чайник, он схватит его и изо всех сил ударит по голове жены так сильно, что раскроит ее череп на две части. Какой ужас! Всюду будут лужи крови, и как только дети увидят, что сделал отец с их матерью, он решит, что нужно будет расправиться и с ними. А если не так, то всюду будут лужи крови, и они увидят их, сойдут с ума или еще чего похуже... Впрочем, лужи крови уже были повсюду, и она лилась из пореза все еще очень резво. Пол, стол, платье, руки, все было красным, будто в каком-то дешевом фильме ужасов.

Боб все еще кричал. Чайник все еще визжал.

Все вокруг нагнетало, Маргарет тряслась и плакала, боясь за свою жизнь и за жизнь своих сыновей в первую очередь. Но вдруг, крики прекратились. Спустя время, за ними утих и чайник. Маргарет медленно оторвала окровавленные руки от не менее окровавленного лица, оглянулась по сторонам и увидела перед собой Саймона, на лице которого не выражалось ничего, кроме оцепенения. Он выключил чайник.

– А что насчет брата? – спросила Элис, вытянув священника из воспоминаний.

– Понятия не имею что с ним сейчас. Мы не общались довольно долго, – ответил тот.

– Как бы вам сказать, что он за человек... Однажды меня укусила собака, пока мы играли на улице. Огромная, – он втянул воздух сквозь зубы для убедительности, – если бы она встала на задние лапы, то была бы выше меня. Разодрала мне бедро так, что целый клок моей кожи больше моему телу не принадлежал, по крайней мере, пока его обратно не пришили. – Тут воздух втянули уже и все остальные, в особенности Кельвин. – Шрам остался до сих пор, огромный. Конечно же, я закричал тогда как резаный, хотя, в каком-то смысле так оно и было. Звал на помощь так, будто меня подстрелили или собирались убить. А Бобби, находившийся тогда в парочке футов от меня, и глазом не моргнул. Даже не обернулся в мою сторону, представляете! В конце концов, на крики прибежала мама. Нам было лет по девять.

– Но знаете, видимо, я много не терял, не общаясь с ним. Когда мама была жива, я часто с ней созванивался. Она говорила, что Бобби совсем с катушек слетел. И жену поколачивал, и дочь, в общем, весь в отца пошел. Но я виделся с его дочерью Рози где-то год назад, мы с тех пор часто созванивались. Она примерно вашего возраста, может, чуть старше. Работает следовательницей. Преступления раскрывает. Говорят, хорошо, ее даже консультантом отправляют.

– Не сомневаюсь в ее профессионализме, – сказал Питер, стряхнув пепел, – но нам уже пора.

Привстав, он потушил сигарету о ножку стула.