Часть 2

- Повелитель! Всё готово к ритуалу.

Голос звучал приглушённо и несколько испуганно, как и следовало ожидать от хорошо вышколенного адепта. Кем именно был этот – разобрать было сложно, да и незачем: все они практически не отличались друг от друга. Особенно те, кому повезло пройти высшую ступень обучения. И остаться при этом в живых.

Он обернулся, стоя в пятне света, падавшего сквозь мутноватое серо-голубое стекло. Поворот был выверенным, с расчётом на то, какое впечатление произведёт его силуэт на фоне огромного, от пола до потолка, освещённого окна. На мгновение замер, позволив адепту лицезреть сию великолепную картину. Адепт склонился ещё ниже, украдкой восхищённо взирая из-под капюшона на своего повелителя.

- Девственна?

- О да, мой господин!

- Если это снова окажется не так... - медленно произнёс Ксандер.

Адепт рухнул на колени:

- Повелитель... Никто не прикасался... Клянусь тебе...

- Хорошо, - процедил Ксандер. – Иначе мне пришлось бы сделать с тобой то же самое, что с твоим предшественником.

Из-под капюшона донёсся едва слышный сдавленный писк. Ксандер удовлетворённо ухмыльнулся, зная, что сейчас у адепта не хватит духу поднять глаза, чтобы это заметить. А затем, не обращая более никакого внимания на скукожившегося на полу слугу, прошествовал мимо него к двери.

Крутые, истёртые временем, ступени длинной винтовой лестницы вывели его в высокий холл, заканчивающийся дверью в Зал ритуалов. Два адепта, в таких же чёрных балахонах, почтительно и беззвучно распахнули её перед ним, и он вошёл внутрь.

Огромное круглое помещение без окон освещалось лишь светом факелов. В вышине, под каменным сводом, царил мрак. Здесь невозможно было догадаться о времени суток. Казалось, что здесь вообще не было времени. И он строго следил за тем, чтобы его слуги, его так называемые ученики, поддерживали зал именно в таком состоянии. Даже бездарности должны приносить пользу. Поэтому мраморные полы и стены всегда были тщательно отполированы, светильники начищены и заправлены, факелы зажжены, а инструменты сверкали чистотой металла и были разложены на алтаре в идеальном порядке. И нигде – ни единого пятнышка крови от предыдущих ритуалов. За этим от следил особенно строго.

Ровно пятнадцать шагов отделяли вход от середины зала, где возвышалась массивная колонна из полированного до блеска лабрадорита. Этот зал был святая святых его Асилума. И сегодня он вновь был заполнен зрителями и участниками действа.

Как маг и учёный, он мог бы презирать зрелищность картины. Главным была не красота, а рациональность и полезный эффект. Но он прожил достаточно долго, чтобы разобраться в себе, и понимал: кроме рациональной части, в его натуре есть и другая, не менее важная сторона.

Он был художник. Его холстом была природа, его инструментом – магия, его красками – энергии. Его вдохновением – восторг и ужас тех, кому посчастливилось лицезреть могучие акты его творчества.

Ступая по сверкающему белизной мрамору пола, он оглядел зал.

Адепты затихли в многочисленных нишах стен меж чёрных высоких колонн, в своей неподвижности неотличимые от каменных изваяний на фоне багрового императорского мрамора. Гулкую тишину рассчитанного на акустику зала прерывали лишь одинокие тонкие всхлипы, доносящиеся от центральной колонны. Жертвенной колонны.

Размеренным шагом он шествовал к середине зала. Великолепные белые волосы подрагивали в такт, рассыпавшись по его плечам. Аспидно-чёрная укороченная бархатная мантия, с искрящимися золотым шитьём руническими знаками, колыхалась, отбрасывая причудливые тени в свете ровно горящих факелов. Зеркальным блеском сияли заботливо начищенные адептами высокие кожаные сапоги.

Он был великолепен.

И во всём своём великолепии он приблизился к жертве.

Остановился в паре шагов от колонны, к которой был прикреплён сегодняшний лакомый кусочек. Живой организм из живой плоти, которому выпала судьба отдать величайшему магу весь максимум энергии, возможный к извлечению.

Светильники вспыхнули и ярко озарили зал. Из-под растрёпанных рыжеватых кудряшек на Ксандера затравленно смотрели испуганные и заплаканные серые глаза. Бледные мокрые щёки в веснушках. Не идеал, но весьма мило. Лет шестнадцати, не больше. Для самки – нормальный возраст, самцу потребовалось бы больше времени для дозревания. Поднятые вверх руки открывали очаровательно нежные подмышечные впадины. Кисти и лодыжки были прикованы к столбу железными скобами. Дополнительно были прихвачены локти и колени. Оценив надёжность крепления, он удовлетворённо кивнул.

А затем растянул тонкие губы в подобие улыбки.

- Не бойся, милая. – Прикоснулся пальцами к мокрой щеке. – Твой страх сейчас бесполезен. Успокойся.

Его голос прозвучал ласково ровно настолько, чтобы жертва торопливо запричитала:

- Добрый господин, отпустите меня! Я ни в чём не виновата, это какая-то ошибка! Я ничего не сделала, отпустите, пожалуйста...

Он слегка нахмурился:

- Ответь мне так же честно и искренне, как ты отвечаешь на исповеди своему духовному отцу, дитя моё: ты девственна? Правда ли то, что ты не познала мужа?

- Да, мой добрый господин, - с явным облегчением залепетала она. – Истинная правда, я не согрешила ни с одним мужчиной, клянусь вам!

- Очень хорошо, дитя, очень хорошо, - проворковал он, продолжая улыбаться и поглаживая её по щеке. – Я вижу, что ты говоришь правду. – Затем прикоснулся ногтем к вороту её разорванной рубахи, по его пальцу пробежала искра, и ткань испарилась, будто бы её никогда и не было. – Именно такую, как ты, я и искал. Юную, невинную и прекрасную.

Щёки девушки из бледных вдруг стали пунцовыми, а слёзы на них быстро высохли. Она вжала голову в плечи и зажмурилась. Затем, почувствовав тёплую ладонь на своей груди, под влиянием новой мысли едва слышным прерывистым шёпотом произнесла:

- Доб... добрый господин... Я сделаю всё, что ты прикажешь... Всё, что ты захочешь...

- Конечно, ты сделаешь, моя дорогая, - ответил Ксандер. – Конечно. Я в этом ничуть не сомневаюсь.

Тёплая ладонь покинула её тело, и она опасливо открыла глаза. Он был красив. Пожалуй, она не видела никогда и никого прекраснее, чем этот статный беловолосый мужчина в роскошном одеянии... поверх которого он теперь зачем-то надевал длинный кожаный фартук. Её взгляд снова упал на каменный стол. Теперь на нём возвышался крупный полупрозрачный фиолетовый кристалл. Его грани отливали кровавым блеском, словно глаз древнего и ужасного божества.

И в этот момент к ней пришло осознание предназначения тех странных серебристых штучек...

- Хотя ты не совсем верно поняла, что именно я от тебя хочу, - продолжал Ксандер, собирая свои роскошные длинные волосы в хвост, дабы в процессе не испачкать их кровью. – Но ты очень скоро поймёшь.

Она отчаянно завизжала. Звук, многократно отразившись от сферического свода, наполнил ритуальный зал, стены которого, казалось, задрожали. Тёмные фигуры в чёрных балахонах выступили из своих ниш и запели. Всё громче и громче, они пели один-единственный низкий звук. Протяжный, вибрирующий, похожий на звук колокола, скоро он заглушил её визг.

Но она всё же могла слышать своего мучителя, скорее, она ощущала его слова так же отчётливо, как видела его улыбку.

- Да, теперь ты можешь начинать бояться, дорогая. Филактерий настроен, и теперь ни одна твоя вибрация не пропадёт понапрасну.

Фиолетовый кристалл, казалось, вибрировал вместе со звуком. На его гранях заиграли быстрые багровые сполохи. Он поглощал её волю, оставляя взамен лишь ужас. Глубокий, животный, ледяной ужас, от которого нельзя было укрыться.

Тот, кто был в фартуке, снова приблизился вплотную. Она увидела в его руке кривой серебристый нож. В глазах потемнело, а уши будто бы залило водой.

- О нет, крошка, я не дам тебе улизнуть, - сказал тот, кто был в фартуке, и провёл ладонью перед её глазами.

Обморок отступил. Бежать было некуда. Оставалось только кричать.

– Кричи! Кричи и страдай, потому что именно этого я от тебя хочу, глупая ты самка. И тебе предстоит страдать до самого конца.