Глава 19

Брук бежала до тех пор, пока мышцы над коленями не свело судорогой, отчего ноги подкосились, и она рухнула на землю. Боли от падения не было, ее заглушили горящие огнем легкие — дыхание вырывалось из груди с надсадным хрипом. Голова раскалывалась, губы онемели, а сердце билось где-то в районе живота, к которому она бережно прижимала рюкзак Бенджамина.

Эхо выстрелов все еще звучало набатом между висками, и Брук подумалось, что это конец. Не трогать вещи Бенджамина — это было самым первым правилом, которое вбивалось в нее кулаками. Никогда ни при каких условиях не трогать вещи Бенджамина. Вообще-то, до недавнего времени это даже и не приходило в голову, поэтому Брук удивилась сама себе, когда перед тем, как выбежать из этого чертова номера, все-таки потянулась за рюкзаком.

Застонав от боли во всем теле и по-прежнему прижимая к себе свой трофей, она перевернулась на спину и прислушалась. Постаралась даже не дышать. Никаких звуков, совсем. Ночной лес обнял ее плотным коконом тишины — если Бен гонится за ней, она услышит издалека. И все же, в лесу редко бывает так тихо — ни скрипа деревьев, ни криков ночных птиц. Только ее сердце.

Он убьет ее. Найдет, как всегда это делал, и убьет — Брук уже не сомневалась. Но что если... да, что если теперь она сможет постоять за себя? Не вставая, она дернула молнию рюкзака и запустила внутрь руку. Деньги, поддельные документы, оружие — хоть что-нибудь, хоть какой-то путь к отступлению. Резкая боль пронзила все тело — будто она прикоснулась к раскаленному железу, перед глазами заметались разрозненные картины: пустыня, средневековый город, причудливо одетые люди, зелень, кругом зелень, и в нос ударил едкий запах костра.

— Какого черта?!

Брук отшвырнула рюкзак и вскочила на четвереньки, глядя на него, как на активированную бомбу. Внутри мерцал слабый красноватый огонек, то становясь почти незаметным, то разгораясь с новой силой — в такт ударам ее сердца. Выждав немного Брук притянула сумку за одну из лямок и подхватив, вытрясла на землю все содержимое.

У Бена вряд ли было разрешение на ношение оружия, но внутри действительно лежал еще один пистолет. А также какие-то бумаги, ключи, документы, бумажник, небольшой бархатный мешочек, какие раньше делали для мелочи, и тетрадь. Брук еле сдержалась от нервного смеха — надо же, вполне обычный набор, как будто она ожидала увидеть комплект ножей или что-то в этом роде. Наибольший интерес, пока вокруг еще было тихо, представляла тетрадь — Брук даже не подозревала, что брат делал какие-то пометки. Тем не менее половина листов была исписана его прыгающим закругленным почерком.

«Что-то все-таки мы делаем неправильно. Ее сила начинает ослабевать, а вместе с ней и моя власть. Заметил это еще в прошлый раз, но не придал значения, теперь, думаю, будет сложнее. Нужно отвезти ее в лес».

На периферии зрения снова показалось красноватое свечение и исходило оно от того, что лежало в мешочке для мелочи. Теплый пульсирующий огонек гипнотизировал, обещая забвение и освобождение от всех тревог. Брук вдруг стало холодно и жутко захотелось спать, веки налились свинцом, будто она не спала несколько суток. Медленно, словно уже провалилась в сон, она встала на четвереньки, а потом и вовсе легла на землю, накрыв огонёк грудью, забирая себе его тепло.

Резкая боль была нестерпимой, такой сильной и едкой, словно голову окунули в чан с кипящей водой, а грудную клетку вспороли и напихали внутрь горящего сена. Все что она смогла — это приподнять от земли лицо, распахнуть глаза и разинуть в немом крике рот, из которого тут же наружу вырвался все тот же столп красноватого света. Он заполнил все ее тело, распирал изнутри, давил, и кожа готова была лопнуть, как мыльный пузырь. Так Брук Уолш вспомнила все свои жизни.

Начиная с самой первой, с самой горькой — отдающей запахом крови и хвои, и заканчивая последней, когда Богу, которому она отдала душу, надоело наблюдать за ее мучениями. Как он посмел. Как он посмел, жалкий человечишка, которому одним движением пальца она могла переломить хребет, как он посмел заточить ее в плен, подчинить своей воле?! Унизительно, гадко, стыдно!

Брук почувствовала, как огонь, охвативший тело на несколько секунд, оставил ее без одежды, и в свете луны, пробившейся, чтобы взглянуть на свое дитя, она увидела кожу, за годы истязаний ставшую серой, и пальцы, удлинившиеся и почерневшие от того, что не могли взять свое.

Кем только она ни была: рабыней, наложницей, вероотступницей. Неверной женой, детоубийцей, инакомыслящей. Наркоманкой, шлюхой, мученицей. Вечно гонимая, истязаемая, непонятая, нелюбимая. Как больно, подумала Брук, как невыносимо больно, потому что вся эта несправедливость разом обрушилась на сердце, что снова билось в ее груди, найдя дом. И было ли оно черным с самого начала или почернело от враз обрушившейся на него печали, но жаждало оно лишь одного — мести.

И вот она — ловкая кошка, взбирается по стволу самой высокой сосны, чувствуя, как на лице жжется ядовитая улыбка. Руками и ногами обхватывает верхушку дерева, горящими глазами обводит целое море леса, и наконец поворачивает голову в сторону, куда дует ветер. Среди покачивающихся шелестящих волн, к самой кромке разрезающей их дороги жмется приземистое здание, в одной из комнат которого на полу сидит человек.

Все внутри Брук заходится злобным шипением при виде опустившихся плеч и склоненной головы.

— Ну что же ты... братец? — первые слова с клокотом изливаются из груди и разносятся над зеленым морем, словно раскаты грома. — Растерял весь свой праведный пыл? Твоя сестрица о тебе позаботится, о всех вас позаботится.

***

— Город Винд Оук, Орегон, о котором мы говорили в наших репортажах ранее, все еще закрыт на карантин, в связи с внезапной вспышкой эпидемии, унесшей жизни почти половины населения...

Джейсон тут же схватил пульт и выключил телевизор, не дав диктору назвать точное число погибших от загадочной эпидемии, якобы связанной с загрязнением воды на местном уровне и развившимися в ней смертоносными бактериями. Все это он слышал уже тысячу раз. Бактерии или ведьмы — его это волновало мало. Он просто был рад, что успел убраться из этого захолустья раньше, чем на него свалилась эта неведомая болезнь.

В Калифорнии было спокойно, в Калифорнии был его дом. Болеющий отец, который при должном уходе не то чтобы шел на поправку, но и не проваливался в забытье, говорливая мать и обожаемый дом старшего брата. Всего этого Джейсону было достаточно, по крайней мере пока. Произошедшее в Винд Оуке он вспоминал как страшный сон и надеялся, что страшным сном оно и было. Загадочная девушка, ее не менее загадочный старший брат и какие-то южно-американские легенды о магии Вуду — Джейсон точно не помнил, будто наспех собранные вещи и скорый отъезд стерли из памяти все самые важные детали. Причем здесь магия Вуду, если речь об Орегоне?

— Джей, милый, — послышался сверху голос матери, — кажется, в дом по соседству заселяются новые жильцы. Сходи спроси, не нужна ли им помощь.

Джейсон прислушался — и правда, снаружи доносился сигнал пытающегося припарковаться автомобиля. Семья, жившая по соседству до этого, уехала в спешке, и ему самому было любопытно взглянуть на новеньких, а заодно и узнать, может быть, причину столь скорого отъезда Кимов.

Окончательно забыв о Винд Оуке, Джейсон поднялся с дивана, пересек гостиную и вышел на крыльцо. У соседнего дома действительно только что припарковались огромный грузовой трак и компактный серый внедорожник. Водительская дверца распахнулась, и из машины вышел молодой мужчина, руки которого были увиты татуировками. Он обошел внедорожник, нагнулся над пассажирским сиденьем и через мгновенье поставил на землю рыжеволосую девочку лет десяти.

Сколь бы мало Джейсон ни помнил о Винд Оуке, он ни за что не перепутал бы эти глубокие зеленые глаза, что взглянули на него с лукавой улыбкой, скрытой на самом дне зрачков, когда девочка, держа отца за руку, прошествовала по подъездной дорожке к соседнему дому.