Глава 3

Ради встречи с Итаном Брук пришлось сбежать из колледжа, пропустив лекцию по английскому языку. «Люминал» нужен был срочно. И не только потому, что временами сознание закручивалось в спираль, требуя таблетку, но и из-за назначенного на четыре часа рандеву с новым преподавателем по литературе. Социальные контакты давались Брук нелегко, не хотелось опять выйти из себя и обозвать мистера Мори кем-то вроде «хренова шутника». При воспоминании об их первой встрече возникало острое желание провалиться сквозь землю. Итан был ближе всего к тому, кого она могла бы назвать своим другом. «Люминал» ему прописывали от судорог, как эпилептику, а он за символическую плату делился заветными расслабляющими таблетками с Брук. Иногда они вместе проводили время в компании общих знакомых, в основном в баре или на так называемых пикниках у озера, но дальше пространных разговоров о музыке и кино их отношения не заходили. Брук это вполне устраивало, а что думал по этому поводу Итан, ее заботило мало. — Должно хватить на месяц, — улыбнулся он, облокотившись на прилавок и протягивая пластиковый ярко-оранжевый пузырек, — если не будешь усердствовать. Брук натянуто улыбнулась — не было сил и желания изображать радость от встречи — и молча убрала таблетки в рюкзак. Затем подумала и все-таки приняла одну, попросив у Итана воды. Действовать «Люминал» начинал через час-полтора, значит, к моменту возвращения в колледж, ей уже будет мало дела до происходящего. В музыкальном магазине, за прилавком которого работал Итан, в дневное время всегда было пусто. Брук еще немного побродила среди стеллажей, односложно отвечая на вопросы приятеля, и в конце концов подошла к кассе с пластинкой «My Chemical Romance» в руках. Проигрывателя для винила у нее не было, просто хотелось хоть как-то откупиться от Итана, ведь, скорее всего преследуя какие-то свои цели, за «Люминал» он с нее брал ничтожно мало. — Слышал, через пару недель планируют устроить кинопоказ на свежем воздухе, — Итан предпринял последнюю попытку ее разговорить. — Сходим вместе? Как... друзья. Трубчатая лампа над его головой мигала, корчась в предсмертных муках, потрескивание, казалось, раздавалась прямо в голове. Не понимая толком, на что соглашается, Брук коротко кивнула, попрощалась и поспешила на улицу. Ей отчаянно хотелось на свежий воздух, перед глазами начинал сгущаться уже знакомый туман. После перерыва сначала всегда становилось хуже: руки и язык немели, сознание путалось, мозг будто превращался в желе. Перебежав дорогу, Брук быстрым шагом добралась до расположенного неподалеку сквера и обрушилась на скамью, пустым взглядом уставившись на играющих неподалеку белок. В голове эхом раздались последние слова Итана: «как друзья». Брук нахмурилась, превозмогая желание закрыть глаза и провалиться в чернильную пустоту, растекающуюся под веками. Не было у нее никаких друзей. Никогда. Время, проведенное в приюте, с каждым годом забывалось все больше, но что Брук забыть не могла — так это тихую злобную ненависть, которую испытывали к ней товарки. Серые приютские мышата в одинаковых холщовых грязно-коричневых платьишках, они открыто ее недолюбливали и сторонились. Может быть, из-за того, что она разительно отличалась от них внешне, а может, из-за того, что Брук не так уж и нуждалась в чьей-то компании или покровительстве. В детстве она из кожи вон лезла, захлебываясь желанием нравиться всем, но раз за разом натыкалась на холодную стену и в итоге, стоит признать, неплохо чувствовала себя в одиночестве. Такая самостоятельность вызывала в девочках из приюта иступленную злобу, и синяки, оставленные ими, порой не сходили неделями. В патронатных семьях жилось не лучше. Приют для девочек «Жемчужина» финансировался Церковью Иисуса Христа Святых последних дней, поэтому все семьи в его фостерной системе исповедовали мормонизм, но даже это не уберегло Брук от разочарований. Приветливые и доброжелательные на людях мормоны-взрослые наедине с ней вели себя подчеркнуто холодно, а дети продолжали издеваться. Из семьи в семью, каждый раз кошмар начинался заново. А потом, когда ей исполнилось тринадцать, появился он, и весь мир окрасился в черный и серый цвета. Он не трогал ее, пока она была ребенком — странная причуда, будто рамки приличия или законы могли остановить такого человека. Впрочем, тогда насилия и не требовалось — того, что он говорил, было вполне достаточно, чтобы окончательно сломить ее дух, наметить излом, который в будущем разросся в огромную бездонную трещину. С самой первой встречи Брук всегда чувствовала его незримое присутствие, он словно туча навис над ее миром, закрывая и так скудный солнечный свет. Он говорил ей ужасные вещи, убеждал ее, что она ничего не стоит и никому кроме него не нужна. Она поверила. Как тут было не поверить, если все вокруг в лучшем случае вели себя так, будто ее не существовало. В пятнадцать, обретя дом в числе последних из своих одногодок, Брук первым делом позаботилась о том, чтобы ее внешний вид отвечал внутреннему. Она закрасила свои роскошные локоны черным и продолжала каждое утро выпрямлять их так, что они скрывали собой половину лица, ограждая ее от внешнего мира. После недолгой войны с мягкосердечной приемной матерью она выбила себе право самостоятельно выбирать одежду и облачилась в темные неприглядные вещи. «Пусть так, — думала тогда Брук, — люди теперь будут обходить меня стороной, а мне это и нужно». Юношеский максимализм дал о себе знать, окружающие превратились для нее в потенциальную опасность. Она ощетинилась на весь мир, как бездомное животное, никогда не знавшее человеческой ласки. Сердце ее закрылось, и вхож в него был только он, и то лишь потому, что не просил разрешения. Брук строила свою жизнь так, чтобы по минимуму соприкасаться с другими людьми, делала все, чтобы на нее обращали меньше внимания. И всем действительно не было до нее дела, пока он не перешел от слов к действиям. Тогда-то среди одноклассников, а позже среди однокурсников и поползли слухи, что ее растлевает приемный отец. Взрослые, знавшие мистера Уолша достаточно хорошо, этим россказням не верили, но подростки смаковали каждую деталь. Сначала Брук огрызалась, посылала к черту тех, кто был смелее остальных и высказывался вслух, но потом бросила эту затею. Ее увещевания не давали результата, только больше подстегивали неразумных подростков. Они думали, раз она бесится, значит, то, что они говорят — правда. Брук было жалко отца, ей не хотелось, чтобы слухи добрались и до него, и она умолкла. Стала еще более замкнутой, пытаясь подавить злость и бессилие, бушевавшие в душе. Наверное, он был прав, когда называл ее сущим недоразумением. Когда говорил, что она приносит только беды.

***

Вернувшись в колледж и петляя по уже пустым коридорам на пути к нужному кабинету, Брук про себя поблагодарила бога за существование седативных средств. Тревоги и нервозность, не дававшие покоя еще утром, исчезли, оставив вместо себя мягкую приятную пустоту. Немного хотелось спать, но Брук уже давно привыкла к такому состоянию. Однако, когда она зашла в кабинет и вяло поприветствовала мистера Мори, он ответил ей таким внимательным взглядом, что Брук стало не по себе. Где-то глубоко внутри закопошилось от этого взгляда странное чувство, желание выложить все как есть, пожаловаться, выплакаться, ведь он все-таки был уже причастен к ее тайне. Звук, рвущийся наружу из грудной клетки, застрял в горле, Брук с трудом проглотила его, издав лишь нервный смешок. На смену вязкой расслабленности пришла настороженность — как бы не сболтнуть чего-нибудь лишнего. Обреченно вздохнув, Брук шлепнула свой рюкзак на пол и устроилась на стуле напротив мистера Мори, отводя глаза. Помогать ему уже не казалось такой уж хорошей затеей. Он ведь выбрал ее неспроста, мог попросить ту же Эвер, которая строила ему глазки всю лекцию, или старосту Аманду с ее вечным желанием всем услужить. — Ты в порядке? Самый простой вопрос неожиданно застал врасплох. Почему нельзя было спросить о погоде или, к примеру, о прошедшем дне? В порядке ли она? Что это еще, блядь, значит? — Да, мистер Мори... — Прошу, называй меня по имени, я ведь так тебе представился. Снова вспомнив о той ночи, Брук почувствовала, как к лицу приливает краска. Он тоже, конечно, все помнил: и как она нагрубила ему, и как хлопнула дверцей его машины. Так почему же он так внимателен к ней? Брук поежилась, привычным жестом натянув рукава. Какое ей, в общем-то, дело, главное поскорей со всем этим разобраться. Она указала подбородком на бумаги, лежащие на столе между ними, и вопросительно подняла брови. Джейсон ответил ей невозмутимым взглядом, в глубине которого пряталась веселая искорка. Они провели добрых полтора часа, разгребая завал, оставленный мистером Хэлси. Этим напыщенным козлом, который только с виду был организованным, а на деле оказался настоящим неряхой. Джейсон задавал вопросы почти без пауз, делая пометки в своем ежедневнике, а Брук изо всех сил старалась выглядеть незаинтересованной. Она чувствовала себя как на экзамене, процесс увлек ее не на шутку, но вида подавать не хотелось. Преподаватель мог решить, что ей очень нравится литература, и тогда лишнего внимания на занятиях было не избежать. — Что ж, — подытожил в конце концов Джейсон, — значит, будем проходить с вами «Над пропастью во ржи», хотя, по идее, вы должны были добраться уже до Фицджеральда. Брук натянуто улыбнулась и пожала плечами. Ей хотелось высказаться насчет методов преподавания Хэлси, но она решила, что это выставит ее в невыгодном свете, и промолчала. Не было никакого желания портить негативом возникшую между ними непринужденную атмосферу. Брук слишком редко удавалось достигнуть чего-то подобного в общении с людьми. На какие-то полтора часа она вдруг почувствовала себя нормальной. Однако хорошие моменты стоит ценить именно за то, что они не длятся долго. К великому, хоть и тщательно скрываемому, разочарованию Брук Джейсон поднялся со своего места и принялся укладывать бумаги в ровные стопки. Видимо для того, чтобы потом запустить их в шредер, ведь больше ни на что планы Хэлси не годились. Изо всех сил пытаясь отсрочить неминуемое, Брук тоскливо взглянула на улицу, где угасал свежий ранневесенний день. По бирюзовому полотну неба вдалеке за зданиями и бесконечным лесом расползалось розоватое пятно заката. На неразличимой высоте перекрикивались чайки, их голоса вместе со свежим дыханием ветра проникали в аудиторию сквозь приоткрытое окно. — У тебя есть еще время? — она вздрогнула, на мгновение позабыв о присутствии Джейсона. — Наверняка ты голодная. У меня есть сэндвичи, и я могу принести чай. Брук не хотелось уходить. Тишина и спокойствие обволакивали со всех сторон, на тело навалилась приятная тяжесть. Джейсон смотрел на нее мягко, слегка улыбнувшись, и терпеливо ждал ответа. Во что для нее могли вылиться лишние полчаса в компании преподавателя? Дома ее не ждали, она редко возвращалась засветло. От него со вчерашнего вечера вестей не поступало. Конечно, она планировала отправиться на прогулку по городу, вдыхая весну полной грудью и слушая на повторе любимые песни, заслушанные до последнего аккорда, но разве она не делала так почти каждый вечер? К тому же Брук порядком устала и действительно была голодна. Джейсон ей нравился, с ним было легко. Она вздохнула и снова улыбнулась, всем видом пытаясь выказать свою симпатию. — Конечно, давайте свои сэндвичи. Джейсон кивнул и вышел, а Брук закрыла глаза, прокручивая перед внутренним взором прошедшие полтора часа. Преподаватель был очень мил и обходителен, но при этом вел себя с ней, как с равной, и говорил о деле так, будто ему действительно была необходима ее помощь. На вид ему было чуть больше тридцати, во внешности явно угадывались азиатские черты, но в глазах, которым следовало бы быть карими, клубилась необычная темная синева. Очень редкий цвет, и очень красивый, подумалось вдруг. Как бы она не гнала от себя эти мысли, ей нравилось его внимание, и Брук решила, что вполне могла бы представить себя рядом с ним. Она отметила отсутствие обручального кольца на его левой руке, и подумала, что он, умный и положительный, мог бы быть хорошим мужем. Мужем. Брук горько усмехнулась. Как будто у нее когда-нибудь будет муж. Грозная тень, скользящая за ней по пятам, скорее убьет ее, чем позволит быть счастливой. Нечего было даже думать о Джейсоне, как о мужчине, она могла навлечь беду и на себя, и на него. К тому же, с чего она решила, что сама могла бы ему понравиться. Он жалел ее, это точно. Застал в минуты слабости, сам довез к палачу. Скорее всего, он понимал, что сделал что-то не так и корил себя за это, а теперь пытался загладить вину, вот и все. Помимо всего этого, Джейсон был намного ее старше. Брук спрятала лицо в ладонях, сгорая от стыда перед самой собой. Отчаянно хотелось размозжить себе голову. С чего вдруг она размечталась, с чего вдруг подумала о другом человеке, как о ком-то, способном стать ей близким? Столько лет взращивать в себе брутальную одиночку и ни с того ни с сего растаять от взгляда чьих-то синих глаз! «Идиотка! Не смей даже думать об этом, никому ты не нужна!» Вернувшись, Джейсон застал ее скорчившейся на стуле чуть ли не в позе эмбриона и по-прежнему закрывающей ладонями лицо. Услышав шаги, Брук тут же выпрямилась, но взглянуть в глаза преподавателю не осмелилась, уставилась прямо перед собой, готовая защищаться от неудобных вопросов. Джейсон промолчал, просто сделал вид, что ничего не произошло. Поставив на стол поднос из столовой, на котором стояли два дымящихся стаканчика, он потянулся за портфелем и выудил оттуда бумажный пакет с едой. Они несколько минут посидели в тишине, жуя каждый свою порцию, и Брук, к своему ужасу уверилась, что с Джейсоном ей действительно было комфортно. Конечно, это целиком и полностью было его заслугой, он вел себя так, будто они знакомы много лет, на месте Брук любой бы почувствовал себя в своей тарелке. Однако она знала, что это закончится, ожидание нависло над ней черной тучей. Все люди разные, это точно, но в чем-то все равно сходятся. Никто ничего не делает просто так — это Брук зарубила себе на носу еще в детстве. Сейчас они доедят сэндвичи, и Джейсон наверняка спросит ее о чем-то личном, а говорить о таком она не любила. Да и не делала никогда. Даже выдать постороннему человеку название любимой группы — уже было немного слишком. — Так что «Рэд Худ»? — Джейсон оправдал самые страшные ее опасения, сердце подпрыгнуло в груди. — Ты встречалась там с парнем? Несмотря на прямо заданный вопрос, в его голосе слышалась осторожность, прикрытая будничным тоном. Брук обрадовалась неожиданной подсказке и неуверенно кивнула. В конце концов, если быть конченным извращенцем, это чудовище можно было назвать ее парнем. — Но почему он не отвез тебя сам? — У него нет машины. Брук привыкла врать без запинки. Он никогда не подвозил ее, когда звал к себе. Ему доставляло удовольствие знать, что она бредёт одна по ночному городу: мерзнет, мокнет или изнывает от жары. Он будто ждал, что однажды живой она не доберется, и эта мысль его воодушевляла. К тому же, обычно она доползала к нему изрядно уставшей, и мучить ее было приятнее. — Это неправильно, ты не должна гулять ночью одна, — Джейсон смотрел на нее в упор, будто хотел вбить эту мысль ей в голову. — Если хочешь, я могу иногда отвозить тебя... — Серьезно? — разочарованно фыркнула Брук. — Вы собираетесь возить меня на свиданки к парню? Это как-то жутко, вам не кажется? — Я просто хочу помочь, — принялся оправдываться Джейсон, захваченный врасплох ее возмущением. — Может, это и странно, но не хуже, чем быть зарезанной в темном переулке! Куда, вообще, смотрит твой отец? — Я достаточно взрослая, чтобы не вмешивать отца в свои дела, — ледяным тоном отрезала Брук и поднялась. — Надеюсь, что смогла помочь вам, мистер Мори, увидимся в понедельник. И спасибо за сэндвичи. Она схватила с пола свои вещи и, не взглянув на Джейсона, вышла из кабинета. Лишь бы он не заметил, как она вспыхнула при упоминании об отце. Оставалось только надеяться, что за несколько дней до него не успели добраться мерзкие сплетни, окутавшие ее персону. Брук почувствовала себя грязной, хотелось запереться в ванной и соскрести с себя этот до безобразия длинный день. Коридоры колледжа погрузились в мягкий полумрак и тишину, лишь где-то на нижних этажах слышалось мерное гудение поломоечной машины и мощный голос уборщика, подпевающего какому-то глупому шлягеру. «Дура! — подумала Брук, стараясь прошмыгнуть мимо певца незамеченной. — Не надо было оставаться дольше положенного!» Мало того, что пришлось избавляться от Джейсона и ненужного внимания, так это могло повлечь за собой и другие последствия. Например, если он узнает, что Брук приятно провела хоть пару часов, обычным выслушиванием оскорблений она не отделается. По спине пробежал холодок, Брук поняла, что на всякий случай ей придется придумать себе алиби на этот вечер. Этого не понадобилось. Когда она вышла за ворота колледжа, первое и единственное, что она увидела — его машину, припаркованную через дорогу. Он стоял, прислонившись спиной к водительской дверце, и, сложив руки на груди, не спускал с Брук пристального взгляда. На лице играла хитрая улыбка. В воздухе пахло дымом — на окраине города снова жгли мусор. Густые синеватые сумерки клубились вокруг, смазывая очертания предметов. Сжавшись, словно перед ударом, Брук с опаской вынула из кармана куртки телефон и взглянула на отражение неба в погасшем экране — разрядился. Предчувствуя беду, она повела головой в сторону пустошей, откуда доносился горьковатый запах, и, передернув плечами, быстро перебежала дорогу. — Мне пришлось покататься по городу, чтобы найти тебя, — он улыбнулся, почти ласково, но Брук почувствовала притаившуюся в голосе угрозу. — Я думал, колледж последнее место, где ты станешь задерживаться. Брук помедлила: сказать ему правду значило, скорее всего, нарваться на большие неприятности, но, если бы она солгала, он бы все равно учуял. Иногда ей казалось, связь между ними такая крепкая, что он чувствует то же, что и она. Знает, о чем она думает. Поняв, что слишком долго медлит с ответом, и в его глазах загораются заинтересованные огоньки, Брук попыталась сменить тему. — Прости, я не знала, что мы сегодня... встречаемся. — Не знала, — задумчиво повторил он, прожигая взглядом, будто копаясь в ее голове в поисках правды. — Что ж, это так. Он развел руки, хлопнул себя по бокам и вдруг посмотрел на небо, где бледным полукружием висел тощий месяц. — Залезай в машину, у нас есть дела. Брук в последний раз обернулась на здание колледжа. Окна аудитории, в которой она провела последние два часа, выходили как раз на дорогу, но свет в них не горел, и увидеть, что происходит внутри было невозможно. Следил ли Джейсон за ней или уже давно выбросил из головы и занялся своими делами?

***

Когда они проехали город и свернули на лесную дорогу, он протянул Брук початую бутылку виски и велел выпить все. Если дело касалось леса, это всегда начиналась одинаково: он, видимо, сжалившись, накачивал ее так, что на утро она почти ничего не помнила. Так было лучше. Понимая, что выхода нет, как и нет сил сопротивляться ему, Брук послушно присосалась к горлышку. Она бы, конечно, предпочла еще одну таблетку «Люминала», а лучше две, но светить ими было чревато. — Так что за дела у тебя были в колледже? — бросил он небрежно, когда они миновали очередной поворот, ведущий к поляне для пикников. Брук, чувствуя, как тепло расползается по телу, уже не хотела ни о чем говорить. Она промолчала, упрямо уставившись на проносящиеся мимо ели и кусты можжевельника. Невиданная для нее храбрость. Несмотря на окончание, встреча с Джейсоном была приятным воспоминанием, и ей не хотелось отдавать его. Марать единственную хорошую вещь, произошедшую с ней за последние месяцы. — Ты же знаешь, что если не расскажешь, то я сам узнаю. И будет только хуже, — его тон был вполне будничным, он бросал угрозы с такой привычностью, что они уже не звучали как угрозы. Но по-прежнему ими были. — Я помогала новому преподавателю разобраться с учебными планами, — буркнула Брук, не поворачиваясь. К ее удивлению он рассмеялся. — Черт, я и забыл, что ты довела того старика до гробовой доски, — в его глазах она всегда была виноватой. — И что за новый преподаватель? Мужчина? — Да, — процедила Брук сквозь зубы. Каждое слово давалось с трудом, их словно вырывали из нее раскаленными щипцами. Она не могла не отвечать ему, словно подчинение было вписано в ее генетический код. Обжигающая, ядовитая обида встала комом в горле. — Сколько ему лет? — На вид чуть младше тебя. — Вот как? — он на мгновение взглянул на нее, Брук увидела это боковым зрением, а потом снова уставился на дорогу, задумчиво закусив губу. Остаток пути проехали молча. По мере того, как они заезжали глубже в лес, Брук чувствовала, как у него портится настроение. Он все чаще ругался, когда машина подпрыгивала на ухабах, и неотрывно смотрел вперед. Молчание в салоне стало таким напряженным, что Брук, прикончившей бутылку, захотелось во весь голос загорлопанить какую-нибудь песню. Он остановился, только когда дорога закончилась и врезалась в стену деревьев. Она даже не перерастала в тропу, лес встал перед машиной сплошной непролазной стеной. Брук еле сдержалась от стона, когда представила, сколько им предстоит пробираться сквозь колючие кусты. И все же она сдержалась, чувствуя, что он наблюдает за ней, ждет малейшего проявления слабости, чтобы накинуться. Пришлось заставить себя снова подумать о Джейсоне, чтобы хоть немного расслабиться. За то, что хоть кто-то проявлял к ней заботу, можно было уцепиться, когда станет совсем плохо. Она подумала, что обязательно извинится перед преподавателем, все снова будет хорошо, и эта мысль легла на сердце бальзамом. Когда слева оглушительно хлопнула водительская дверца, Брук поняла, что улыбается. Не чувствуя, правда, при этом своих губ — виски сделал свое дело. К тому же, стоило ей последовать примеру и вылезти из машины, как ноги подкосились и деревья с землей закружились перед глазами в ритмичном танце. К гадалке не ходи, утром будет очень плохо. Он оказался рядом как раз вовремя и услужливо поддержал Брук за локоть, но его забота не вызывала в ней ничего кроме иступленного раздражения и страха тут же получить удар. — Можешь идти? Она кивнула, и он, отпустив, понаблюдал за ней пару мгновений, а потом, надел рюкзак и направился прямиком в чащу. Брук послушно двинулась следом. Идти было неимоверно сложно — ноги проваливались в топкий мох и цеплялись за торчащие корни. Возникающие из ниоткуда ветви деревьев и кустарника больно царапали руки и лицо, к тому же Брук очень быстро начала замерзать. Лес еще не полностью оправился от уходящей зимы, кое-где виднелся снег, а мох и земля были мокрыми и холодными. Весенние сумерки здесь, в чаще, превратились в густой темный кисель, и, хотя деревья останавливали вездесущий апрельский ветер, редкие его дуновения пробирали до костей. Он был одет не теплее Брук, но, казалось, вовсе не чувствовал холода. Ухватившись за лямки своего бессменного рюкзака, он уверенно шел вперед, с неимоверной грацией огибая попадавшиеся на пути препятствия и перепрыгивая кочки. Он всегда двигался очень плавно, словно дикий кот, и Брук, вечно плетущаяся сзади, любила наблюдать за ним. Со спины, с его худощавой фигурой, молодежной одеждой и выбритым затылком, он походил на двадцатилетнего парня из какой-нибудь рок-тусовки. Он оглянулся, словно почувствовал, что Брук думает о нем. Уголки тонкого рта поднялись вверх, отчего вокруг глаз проступили смеющиеся морщинки. — Иди-ка ты вперед, лапушка. От этого слова у Брук к горлу подступила тошнота. Все эти «лапушки», «малышки» и «птички» наводили на нее такую жуть, какую не вызывало ни одно проклятье. Он был не в духе, иначе не назвал бы так. Когда она, пошатываясь, прошла мимо, он погладил ее по плечу. Это означало, что пощады не будет. Они шли еще долго, и вот, когда Брук показалось, что она больше не выдержит, он велел ей остановиться. Небо совсем потемнело, но здесь, за городом было видно звезды, и месяц светил ярко, словно наверху кто-то неплотно задвинул люк, пропуская в земной мир узкое полукружие небесного света. Брук знала, что ей следует делать, она не стала дожидаться команды. Медленно, неслушающимися пальцами она расстегнула куртку и, сняв ее, бросила к стволу сухого уродливого дерева, напоминавшего застывшую в агонии скелетообразную ладонь. Туда же отправились толстовка и джинсы. — Ты же знаешь, куколка, белье тоже, — тон его был до того приторным, что Брук опять затошнило. Ей даже не надо было оборачиваться, чтобы понять, он наслаждается ее стыдом, и на лице его играет довольная улыбка. Хотя, стыд в полной мере она все равно не ощущала — «Люминал» и виски погрузили сознание в вязкую дымку, раскачивающуюся в такт движениям. Да и ритуалы в лесу проходили довольно часто — раз в месяц, иногда два. Брук успела немного притерпеться. К тому же она очень устала: от этого дня, вечера, от него и от себя. Земля, усыпанная горстками тонконогих поганок, манила к себе, словно мягкая перина. Брук так захотелось лечь, почувствовать, как прогнется под телом податливый мох, как от холодной влаги по телу разбегутся мурашки, а волосы тут же намокнут. — Посмотри на меня. Она повернулась, как раз вовремя чтобы увидеть, как он встает держа в руке какую-то ткань, только что взятую из лежащего на земле рюкзака. — Ты ведь знаешь, что так нужно, правда? — не глядя на Брук, он несколько раз обмотал материю вокруг кисти и сжал ее в кулак. Она не знала, кому это нужно и зачем. Она давно перестала спрашивать. Первый удар пришелся в челюсть справа, несильно, что-то вроде пощечины, но Брук отшатнулась, с трудом удержав равновесие.«Дорогой Небесный Отец, благодарю тебя за жизнь, данную мне... Второй — под грудь, выбил весь воздух из легких, из глаз брызнули слезы. Брук согнулась пополам, беспомощно открывая и закрывая рот, но не упала. Она выстоит, сегодня должна выстоять....за семью, меня нашедшую, за теплый кров и пищу, за... От резкой боли в левом виске под закрытыми веками распустились белые пятна. Он зашел со спины и обрушил два удара в область поясницы. Брук закричала....Отец, благодарю тебя за все, но пусть это, блядь, закончится!» Давясь рыданиями, она рухнула на колени, запустила пальцы в опавшие листья и приникла щекой к земле. Она пульсировала, словно где-то глубоко билось огромное сердце. Он подошел, схватил Брук за плечо и перевернул на спину. Свет месяца обжог глаза даже сквозь плотно закрытые веки. Голова неимоверно кружилась, но тошноты и боли больше не ощущалось, только вдруг взявшаяся откуда-то тоска. Брук не знала, по чему тоскует, но грудь отяжелела, словно сверху насыпали тонну земли. Последним, что она почувствовала перед тем как отключиться, было то, что он опустился на колени рядом.