Глава VI

Shortparis — НОВОЕ НОВОЕ_________________________

Человеческая жестокость, кажется, страшнее животной. Животные убивают для того, чтобы себя прокормить, защититься, но никогда для удовольствия. Лишь человек получает от убийства какое-то сладкое, бьющее кровавыми толчками из артерий, наслаждение. Липкое блаженство, стекающее по пальцам и между ними багровыми каплями, словно расплавленное стекло. Медленно, тягуче, как пытка.

Та же пытка, которой мучили Наташеньку Быкову, чье тело было найдено пасмурным утром в черных зарослях возле трассы А-106 на двадцать девятом километре Рублево-Успенского.

В тени кустов, среди смятой зеленой травы, лежала бедная девочка. Словно выброшенная тряпичная кукла, которую небрежно отбросил уставший от игры с ней ребенок. Ноги, вывернутые под противоестественным углом, напоминали сломанные ветви молодого деревца. Руки застыли в конечном предсмертном жесте, пытаясь защититься от нападавшего.

Под ногтями застряли комки влажной земли — последние прикосновения к жизни, отчаянная попытка ухватиться за реальность перед тем, как тьма окончательно поглотила ее.

Лицо, некогда юное и прекрасное, теперь представляло собой полотно кровавого месива. Уродливые порезы изрезали нежную кожу, превратив в ужасающий узор. Некоторые раны были настолько глубокими, что, даже если бы чудо вернуло ее к жизни, эти шрамы навсегда остались бы ужасным напоминанием о пережитом. Они стали бы источником бесконечных комплексов, насмешек одноклассников и нескончаемых слез, преследуя бедную Наташеньку до последнего вздоха.

Вокруг все пропиталось запахом смерти, который, казалось, стал самым главным преследователем, ходящим постоянно по пятам. Он всегда ощущался где-то рядом, выглядывая из-за соседнего угла, но почему-то не подзывая; не как те покойники, что снятся и зовут за собой. Обязательно еще кто-нибудь скажет, что следовать за ними нельзя, иначе путь только один — в гроб. Этот запах забивал ноздри, удушливо опоясывал горло, как тот проклятый белый мохеровый шарф, напитавшийся насквозь кровью пятнадцатого марта тысяча девятьсот восемьдесят девятого.

Варя отлепила лоб от запотевшего стекла, медленно моргнув. Взгляд затуманился, словно пытался сфокусироваться на реальности. Все посторонние звуки воспринимались как монотонный белый шум — рев мотора, шелест листьев за окном, голоса коллег. Даже баритон Евгения Афанасьевича слышался как-то особенно приглушенно, будто пробиваясь сквозь плотную завесу Вариных мыслей.

Выйдя из «УАЗика», Варя прохрустела всем телом, уделяя особое внимание затекшей шее, которая ныла от боли. Мышцы окаменели, и Варе отчаянно хотелось потянуться, размять плечи. Она натянула спину в надежде услышать долгожданный хруст, который принес бы желаемое облегчение.

Но его не было. И в лесополосе на двадцать девятом километре царила неестественно густая, вязкая тишина. Казалось, будто все звуки окружающего мира выключили, нажав кнопку с перечеркнутым мегафоном, как на пульте от телевизора.

Еще одни родители остались без своего ребенка, который по каким-то чудовищным, непостижимым человеческому сознанию обстоятельствам оказался не в то время и не в том месте. Или это все-таки система, дьявольский план, по которому Областной потрошитель — так его неофициально называли в отделе, в основном из-за изощренного способа убийства и состояния, в котором находили изуродованные тела, — выбирал своих жертв?

Что объединяло четверых девочек из Москвы, Реутова и Одинцовского района? Возраст? Да, все были подростками. Внешние данные? Нет, у них разные цвета глаз и волос — от темных до светлых. Телосложение, пожалуй, да, схожее: общая худощавость и миниатюрность. Но под такое описание подходит необъятно большое количество людей по всей стране. Даже Варя могла с легкостью попасть под это описание, но не подходила по возрасту.

Следователи раз за разом просматривали фотографии жертв, пытаясь найти хоть какую-то связь, закономерность, маленькую подсказку, но все тщетно. Убийца словно играл с ними, выбирая своих жертв по неизвестному работникам милиции принципу.

Взять эту мразь на «живца» не получится — он слишком осторожен и хитер, слишком хорошо маскируется под обычного человека. Единственный шанс — это если сам сознается, покажет места преступлений, собственноручно проведет по своей квартире, где в укромных углах спрятаны зловещие трофеи. Где в тайниках пылятся ножи, ржавые полотна ножовки, пропитанные человеческой кровью. Где в коробках хранятся личные вещи несчастных девочек, ставших для маньяка сладким напоминанием о содеянном.

Под ногами шуршала мокрая от росы трава, которая обдавала влагой щиколотки, оставляя на туфлях серебряные капли. Каждая травинка, казалось, была покрыта тончайшим слоем ядовитой ртути. Холодный утренний ветер, пропитанный запахом сырой земли, заставлял ежиться и пытаться согреться, укутавшись в скользящую подкладку пиджака.

Уши горели и покраснели, словно их обжигало пламенем, а ласковые ветренные пальцы касались шеи, заползая под ворот рубашки и вызывая мурашки по всему телу. Промозглый воздух пробирал до самых костей, заставляя зубы выбивать нервную дробь, а руки и веснушчатые плечи покрываться гусиной кожей.

Варя, вынув замерзшие ладони из-под подмышек, приняла перчатки, которые ей безэмоционально протягивал московский криминалист. Она коротко кивнула ему, ощущая, что кровь отхлынула от лица. Натянув перчатки, Варя дрожала животным страхом. Каждый раз тяжело, как в первый.

Остановившись за спиной Евгения Афанасьевича, она осторожно заглянула ему через плечо, увидев там обнаженное детское туловище, застывшее навсегда в неестественной позе. Бледная, почти мраморная кожа, казалось, светилась в лучах пробивающегося сквозь нависшие тучи солнца. Застывшие черты лица хранили лишь печать вечного ужаса без надежды на упокоение. Варя резко зажмурила глаза, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу кислой волной, и отвернулась, смахивая со лба выступившие капли соленого, холодного пота.

Боков шмыгнул носом и сплюнул вязкую слюну. Варя не видела его лица, но знала, что оно оставалось непроницаемым. Для него, что неудивительно, не впервой видеть подобное — смерть, вероятно, давно перестала быть чем-то священным и сковывающим, превратившись в обыденность. Он шагнул к телу, не оставляя даже тени сомнения в своем профессионализме.

Она сделала неуверенный шаг за ним, слыша, как в ушах шумит бурлящая кровь, и чувствуя, как земля уходит из-под ног. Евгений Афанасьевич присел на корточки, похрустев шеей.

— Так, — начал Боков, аккуратно смахивая с белоснежного лица Наташи темные пряди, — основных вопросов у меня два. Первый: как она тут оказалась и почему? Второй: куда делась одежда и зачем она убийце?

Формально вопросов было четыре. И — Варя была в этом абсолютно точно уверена — Боков знал на все ответы. Просто проверял. Гонял, как самый противный препод в институте на зачете, который получал удовольствие от чужих мучений и метаний. Она опустилась рядом с Евгением Афанасьевичем, глаза внимательно обводили тело бедной девочки.

Голова ее была на месте, но глубокая зияющая рана на шее явно говорила о том, что убийца собирался ее иссечь. Однако что-то — или кто-то — помешал завершить начатое. Темная кровь, запекшаяся на простынно-белой коже, казалась почти черной.

Варя нахмурилась, почувствовав, как по спине пробежал холодок, и подняла глаза на Алика, что стоял напротив, ссутулено облокотившись плечом на ствол дерева.

— У меня такая версия, — медленно произнес Черепанов, оглядывая коллег. Его взгляд задержался на каждом, словно проверяя, кто с ним согласится. Боков и Варя подняли глаза. — Быкова была увезена из Горок-10 под предлогом распития спиртных напитков, потому что следов волочения у дороги нет, значит, пришла сама. Бутылки от пива разбросаны чуть дальше. — Альберт развернулся и, вытянув руку, показал примерное расположение, где находилась раскиданная стеклянная тара. — Лежат здесь недолго: не пыльные, на дне осталась жидкость.

Евгений Афанасьевич вздохнул, резко откинул голову назад и раздраженно закатил глаза:

— А ты не думал, шо он могх на плече ее сюда принести? — усмехнулся он, словно это было очевидно. — Она-то, вон, совсем крохотная. Я не думаю, шо принести ее сюда сложно. А бутылки эти — может, мусор с дорогхи?

— Если бы их выкинули с трассы — они бы разбились, — Варя аккуратно приподняла безвольную кисть девочки. Пальцы дрожали от напряжения, пока она пыталась разглядеть кровь под ногтями. — Оказаться здесь случайно они тоже не могли, если вы обратили внимание, то возле дороги металлический забор, — рукой она обвела место вокруг, словно хотела подчеркнуть и добавить аргументации своим словам. — Скорее всего, это ее бутылки.

Слова, произнесенные вслух, скорее, были для всех, чем являлись прямым ответом на вопрос Бокова. Варя бы предпочла его полностью игнорировать, не обращать на него и капли своего внимания, но получалось это с каждым разом все хуже и хуже: он был повсюду. В голове его баритон повторялся многократно, вытесняя мысли. Он был где-то под ребрами — заставлял сердечную мышцу усиленно качать кровь по организму. Боков заползал в ноздри, оставшись в них ароматом «Шипра» и перегара.

Евгений Афанасьевич скептично посмотрел на нее и изогнул бровь.

— Ну, то есть, — запнулась Варя, пытаясь выражаться как можно четче, — я хочу сказать, что, скорее всего, убийца выкинул бутылки жертвы, из которых она пила. Свои же он не будет выкидывать в этом же месте, правильно?

Nf6.

Борьба за контроль центра продолжалась со вчерашнего вечера. Варя выдвинула коня, остановив его на поле f6. Это был не просто ход — это был ответ, продуманный до мелочей. Теперь черный конь защищал пешку на е4, которая оказалась под прицелом белоснежного коня Евгения Афанасьевича. Если же тот, поддавшись порыву, решится на атаку — потеряет материальный перевес. Развитием фигуры Варя не только укрепляла свои позиции, но и незаметно отвоевывала пространство, которое у нее вчера отняли. Поля d5 и g4 оказались под надзором, как будто сам воздух вокруг них уплотнился. Конь, будто живой, сторожил подступы, готовый в любой момент рвануться вперед.

Она обвела взглядом коллег, надеясь найти поддержку в их глазах. И лишь на карих, хищно сощуренных, задержалась на секунду подольше.

— Так, ну мысль хорошо у тебя полетела, — Боков выпрямился, расправил плечи, хрустнул суставами, будто стряхивал с себя усталость. Сняв перчатки с характерным хлопком, привычным движением запихнул их в карман поношенной куртки. — Дальше шо?

— Я думаю, что она действительно согласилась выпить с убийцей, — Варя опустила взгляд; глаза чуть сузились от концентрации. — Может, они приехали сюда, чтоб их вместе не увидели? Он опоил ее. Что ей, много надо, что ли? Здесь и убил, ну, судя по следам крови.

— Так, — Евгений Афанасьевич, не вынимая рук из карманов, что-то пристально в них искал. Достав помятую пачку «Бонда», он потряс ее, выбивая. Варя почувствовала, как его взгляд — тяжелый, сосредоточенный — уперся ей между лопаток. — Дальше?

— Одежду, не знаю, — Варя замолчала на секунду, пытаясь сформулировать мысль, — забрал как трофей.

— Хуево, — протянул Боков, сдвигая брови и медленно засовывая сигарету между губ. Чиркнув по колесику зажигалки, он прикрыл ее ладонью от ветра и прикурил, сделав короткую затяжку. Серый дым тонкой струйкой пополз вбок. — А время сколько щас?

— Восемь пятнадцать, — откликнулся Альберт. Он отдернул рукав и скосил взгляд на наручные часы.

— Причину смерти пока точно не знаю, — держа зубами фильтр, Евгений Афанасьевич наклонился ниже, в полуприсед, и слегка качнул головой, не отрывая взгляда от тела девочки, — но по трупным пятнам могху предположить, шо смерть наступила пять-шесть часов назад. Изнасилована. Анатомические навыки есть. Смотри, видишь?

Он подозвал Альберта, указывая пальцем на окровавленную рану на шее.

— Срез косой, рваный, видно, шо рука ходила. То ли нож тупой, то ли он торопился, — Боков на секунду поднял глаза и мельком взглянул на Варю, словно проверяя реакцию. — Может, в этот раз он не гхотовился?

Варя молча поднялась с корточек, приглушенно выдохнув, с усилием отгоняя дрожь. Она специально старалась не смотреть на тело — только на улики, которые можно было вписать в отчет. Осознавать, что бедная Наташенька еще только накануне вечером гуляла и радовалась жизни — было невыносимо. Варя шагнула в сторону, к валяющимся бутылкам, почти на цыпочках, чтобы не поскользнуться на влажной, черной от сырости земле.

— У него точно есть машина, — сказала она, оглядываясь по сторонам, будто представляя в уме маршрут. — Ведь из Горок-10 по-другому не добраться сюда: железнодорожных станций поблизости нет. И, если вы говорите, что она умерла примерно в два-три часа ночи, то автобусы тоже уже не ходят.

— Ну а если они раньше приехали? — Альберт почесал затылок, поворачиваясь к Варе.

— Значит так, — Евгений Афанасьевич обвел всех взглядом и провел рукой по голове. — Ставим, значит, оперов, ментов, шоб они работать начали. Пусть опрашивают всех во всем районе. В магхазинах продавщиц этих, у когхо он могх алкашку купить, да? Остановки тут какие ближайшие?

— СНТ Иславское, — Варя остановилась возле Альберта, разворачиваясь лицом к Бокову.

— Там всех опрашиваем, — Евгений Афанасьевич достал сигарету изо рта. — ГХАИшников всех от направления Гхорок до сюда. Всех, всех, всех. Улики собираем. Варя, — Боков затянулся, — съезди в школу, погховори с классной, там, подругх опроси — с кем водилась, кто нравился, куда бегхала. Телефон у них был домашний? Узнай, слышал хто, с кем вчера гховорила. Нужно все отработать. Алик, ты занимайся дальше по зэкам освободившимся.

Варя слушала Евгения Афанасьевича слишком внимательно. Она следила за каждым движением его рук, за легким дрожанием его длинных пальцев, что сжимали сигаретный фильтр; мимикой лица, за черными тенями под его глазами. Видела, как отчетливо клубился дым вокруг его головы, создавая какое-то подобие ореола. Когда до нее дошел смысл его слов, она с усилием закивала, отбрасывая ненужные мысли прочь из черепной коробки.

***

Воздух, словно вязкая жидкость, обволакивал с головы до пяток, затрудняя дыхание и движение, как будто сама смерть держала за руку, ведя внутрь. Здесь, казалось, мир переставал существовать — его вытесняла тишина, слипшаяся с сыростью и слабым запахом формалина, с едва уловимыми примесями старой крови, хлорки и чего-то сладковато-разлагающегося. Все вокруг будто застыло в белой, стерильной массе, плотной, как снежный наст под мартовским солнцем, но с иным, металлическим привкусом на языке — вкусом скорби. Горьким, неприятно терпким.

Звук каблуков в этой гулкой, мертвой тишине казался кощунственным. Неестественным и почти противозаконным. Он не просто отражался от стен — он впивался в барабанные перепонки, будто напоминание, что кто-то здесь еще жив, еще дышит, еще может бояться.

Смерть должна быть естественной и спокойной, в старости и желательно без болезней. Дети не должны умирать. Для Вари казалось, что детская жизнь — священна. Они ничего плохого этому миру не успели сделать. Ни Миша Тилькин, вероломно убитый на автобусной остановке в феврале восемьдесят девятого, ни девочки, которые убиты тем, кого Варя ни за что в жизни не назвала бы человеком.

За спиной плелась мать Наташи, Светлана Николаевна Быкова. Несчастная женщина то и дело нарушала спокойствие, почти трезвонящую тишину морга, своим высмаркиванием в носовой платок и тихими причитаниями. Мольбами всем богам, но лишь бы там, на секционном столе, не лежала ее дочь.

От этого было еще больше тошно. Стыдно за то, что следственная группа так и не двинулась с места, имея минимальное количество улик. За то, что они почти саморучно дали убийце возможность отнять еще одну детскую жизнь.

Варя сжала челюсти до противного скрипа зубов — это был единственный способ не закричать. Задержавшись на мгновение у двери, она протянула руку. Холодная металлическая ручка, казалось, обожгла кожу, словно на ней остался иней.

Сглотнув вязкую слюну, оцарапывающую горло, она бросила взгляд через плечо на мать Наташи. Женщина стояла, словно неживая — вытянутая, бледная, с остекленевшими глазами.

— Готовы? — спросила Варя. Голос прозвучал тише, чем ей хотелось, словно его заглушала сама смерть, витавшая за дверью.

Светлана Николаевна неуверенно кивнула — медленно, как кукла на шарнирах. Варя качнула головой в ответ, будто подтверждая ее молчаливое согласие.

Она толкнула дверь морга. За ней — густой запах формалина и чего-то еще, более плотного, тяжелого, как застойная боль вперемешку с кровью. Варя пропустила женщину вперед, сама осталась держать дверь.

— Скажите, пожалуйста... — начала она, ощущая, как земля уходит из-под ног, — это ваша дочка?

Каждый раз это сущий ад. Привозить родственников на опознание — все равно что подталкивать их к краю пропасти и смотреть, как они падают. Слышать их крики, рыдания, если жертва действительно оказывалась той, кого они еще вчера искали с молитвами. Варе казалось, что к такому нельзя привыкнуть. Ни к слезам, ни к мольбам, ни к облегченным вздохам и суетливому перекрещиванию.

Светлана Николаевна шагнула вперед, продолжая сморкаться в платок. Ее движения были деревянными, будто она двигалась не по собственной воле, а ведомая невидимой, чужой силой, что подталкивала ее в лопатки. Шаг — пауза. Еще шаг. И снова пауза. Каждый звук — словно гвоздь в гроб, эхом отражался от холодных кафельных стен, наполняя морг мрачным, пустым звоном.

Кроме этого звука, не было ничего. Даже стук собственного сердца, казалось, затих в висках под этим оглушительным, боящимся маршем. Варя почувствовала, как в груди нарастает страх замкнутых пространств — не от тесноты, а от невозможности уйти, сбежать, просто исчезнуть. Воздух здесь будто плотнее, насыщен чужой болью, застывшей и липкой, как старый дым.

Она краем глаза глянула на патологоанатома — мужчина лет сорока, с уставшим лицом и бесконечной тенью под глазами, буднично заполнял какие-то бумаги. Вероятнее всего, акт судебно-медицинского исследования: дата, время смерти, при каких обстоятельствах; факт любого опьянения, если такое есть. И с копией этого отчета Варе придется поехать в Москву и пришить его к материалам уголовного дела.

Когда он заметил приближающуюся к секционному столу Светлану Николаевну, бумажки тут же исчезли под крышкой папки. Он поднялся со скрипом стула — звук, прозвучавший почти торжественно в этой гнетущей тишине, — и шагнул к телу, накрытому простыней. Безупречно ровная, как будто кто-то особенно тщательно укрыл умершего, стараясь сохранить хоть какое-то достоинство.

Мужчина коротко взглянул на Варю — взгляд был немым вопросом: «Вы уверены?». Она кивнула, почти незаметно.

Патологоанатом вздохнул, будто заранее знал, что за этой простыней скрывается не просто тело — а чей-то целый мир, разрушенный до основания. Он аккуратно взялся за край и начал медленно откидывать ткань.

Варя отвернулась. Она устало потерла глаза, чувствуя, как под пальцами ноют виски. Хотелось хоть на миг отвлечься, ускользнуть в небытие. Хоть на пару вдохов — чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать. Но реальность возвращалась с пронзительной ясностью: запах формалина, свет люминесцентных ламп, стук шагов и тишина, когда простыня оказалась полностью откинута.

Варя не видела, что происходило, но почувствовала слишком отчетливо: воздух изменился. Как будто он стал тяжелее, гуще. Как будто в этом помещении стало невыносимо много боли.

Светлана Николаевна молчала. В эту тишину не прорвалось ни крика, ни всхлипа. Только странный, сухой звук — как будто кто-то вдохнул, но не смог выдохнуть. Варя обернулась. Женщина стояла, закрыв рот рукой, и дрожала. Не от холода. От чего-то, что глубже страха.

— Это она, — хрипло выдохнула Светлана, сжимая платок до белизны костяшек. — Это моя девочка...

Варя выпустила весь оставшийся воздух из легких, прикусив язык, чтоб не сматериться. Ее рука почему-то автоматически нырнула в карман, нащупывая целлофан от пачки сигарет. Пальцы ловко сжали его уголок — и шелест, еле различимый в этой звенящей тишине, подействовал почти как ингаляция. Знакомый, глупо-живой, он будто на секунду вернул Варю в тело. Вытеснил мысли, оставив только желание поскорее выйти на улицу и закурить. Одну за одной, пока не стошнит.

— Подпишите акт опознания, — проговорил патологоанатом, протягивая несчастной, ставшей белой Светлане бумагу и ручку.

Варя качнула головой, подумав о том, что местный врач — воплощение ханжества. Ну вот кем надо быть, чтоб в такой момент протягивать женщине, увидевшей на секционном столе своего ребенка, бумажки? Закатив глаза, она молча смотрела на весь этот фарс.

Светлана Николаевна, пошатываясь, вышла из помещения. Варя проследила за ней взглядом. Быкова на мгновение задержалась у выхода, как будто в голове кто-то поставил точку. И все. Никакой надежды больше. Никаких «вдруг».

Женщина опустилась на деревянную скамейку, стоящую в тусклом коридоре. Ее спина согнулась, плечи дрожали, но слез не было. Только пустой взгляд, устремленный куда-то вглубь стены. Не на плитку, не на пол. Сквозь. Как будто там, в бесцветном ничто, она могла найти ответ.

Варя стояла рядом, не решаясь ни сесть, ни заговорить. Все внутри противилось — не хотелось ее трогать, хотелось просто оставить в покое. Дать немного времени — переварить, впитать эту правду, как яд, от которого не умереть, а просто больше никогда не стать прежней.

Но тишина не могла длиться вечно.

— Светлана Николаевна, — аккуратно нарушила молчание Варя. — Вы извините, Бога ради, но... Может, вы вспомните что-нибудь? Может, Наташа попала в какую-то плохую компанию? Друзья какие-нибудь новые появились? Она вам ничего не рассказывала?

Ее слова повисли в воздухе, тяжелые, преступно неуместные. Как будто она кинула камень в воду, надеясь увидеть рябь, а получила тишину.

Светлана не ответила. Только медленно, почти механически покачала головой. Раз — влево. Два — вправо. И снова вперед, уставившись в никуда.

— Она была хорошей девочкой... — прошептала женщина, почти беззвучно.

Ее голос дрогнул, и Варя почувствовала, как где-то в груди сжался тугой узел. Это была та боль, от которой не застрахован ни один живой человек. Боль, что корежит навсегда.

Та, что была слишком знакомой. Которая до сих пор не отпустила, явившись к ней снова, облаченная в пиджак и пахнущая «Шипром».

— Простите... — добавила Светлана после паузы. — Я... Я правда не знаю... Наташенька утром ушла в школу... И все... Домой она больше не приходила.

— А подружки есть у нее?

— Да, — Быкова медленно кивнула. — В соседней квартире подружка ее живет. Ле-Лена, кажется.

***

Варя зашла в кабинет следом за Еленой Жилиной, что оказалась именно той подругой, о которой говорила мать Наташи в кафельных стенах морга. Лена охотно согласилась помочь следствию в поисках того, кто лишил жизни ее лучшую подругу.

Она указала Леночке на свой стул. Тот скрипнул под ней. Девочка оглядывала все вокруг: шкафы с документами, телефоны, но ее взгляд остановился на пепельнице, полной недокуренных сигарет. Она взглянула на Варю, но та лишь отрицательно покачала головой.

В кабинете оказалось непривычно пусто — ни Бокова, ни Алика там не было. Варя даже не стала ломать голову над тем, куда они могли деться, — все ее внимание сфокусировалось на маленькой худенькой девочке, которая могла стать самым ценным свидетелем, что поможет восстановить по крупицам день погибшей Наташи Быковой.

Приемник лениво трещал, ловя какую-то радиостанцию. Заунывная, знакомая до боли, от которой сводило все кости, мелодия лилась из динамиков, разбавляя трезвонящую тишину кабинета. «Я хочу быть с тобой» — песня, набившая оскомину еще с восемьдесят девятого года, вызывала лишь тошнотворный спазм в желудке.

Варя, не раздумывая, стремительно подошла к столу Евгения Афанасьевича. Перегнувшись через его полированную поверхность, она протянула руку к радио. Пальцы, вцепившись со злостью, рожденной болезненными воспоминаниями, с силой выкрутили колесико регулятора громкости до минимума. Варя отсекала ножом эту песню каждый раз, когда слышала первую ноту. До сих пор больно.

Резко развернувшись на каблуках, Варя вцепилась взглядом в милое личико Лены. Казалось, будто весь воздух покинул легкие в едином порыве, оставив внутри лишь вакуум.

Варя сделала шаг к стулу Альберта — медленный, почти нереальный, ощущающийся, как будто во сне. Отодвинув его от стола с пронзительным скрипом ножек по полу, она опустилась на него.

Слова кружились в голове, но никак не могли сложиться в осмысленное предложение. Они царапали изнутри, но не находили выхода, застревая в глотке колючей проволокой. Слишком много вопросов Варя хотела задать Лене.

Она достала блокнот, то и дело поглядывая на возможную свидетельницу. Та же сидела сгорбившись, словно на ее плечах лежал какой-то невидимый груз, небрежно-нервно качала ногой. Проведя рукой по лицу, чтобы смахнуть усталость, Варя снова посмотрела на Лену и поджала губы.

— Лена, — начала Варя, раскрывая откидной блокнот, — я хочу тебя сразу предупредить, что за дачу заведомо ложных показаний в нашей стране предусмотрено уголовное наказание. Попытайся, пожалуйста, вспомнить, с кем Наташа общалась в последнее время? Может, у нее ухажер какой-нибудь появился? Это все очень серьезно.

Девочка молчала. Ее лицо не выражало никаких эмоций, словно их отключили тумблером, оставив лишь пустую маску безразличия. Она опустила голову, начав ковырять на ногтях лак с какой-то сосредоточенностью.

— Она недавно с парнем каким-то познакомилась, — тихонько заговорила Лена, не поднимая взгляда. — Наташа меня звала с ней поехать, но меня мама наказала.

Варя нахмурилась. Взглянув на тяжелый хрустальный графин, она аккуратно сняла крышку и положила рядом. Налив в стакан воды, медленно пододвинула его Лене. Нужно вызвать у девочки максимальное доверие; показать, что она в безопасности: здесь никто не обидит и не осудит. Плата за гарантированную заботу маленькая — быть откровенной и рассказывать только правду. Варе казалась, что это честная сделка.

— Парень? — переспросила она, сжав кончик шариковой ручки пальцами. — Наташа не говорила, как его зовут?

Девочка подняла взгляд, уставившись на стакан с водой. Обхватив его тоненькими пальчиками, она поднесла его к губам, но наклонять не торопилась.

— Нет, — Леночка отрицательно покачала головой. — Просто сказала, что он ее на тачке будет катать и купит пива. Все. Они за день до ее пропажи познакомились.

— А ты его видела? — Варя выпрямилась, вжимаясь позвоночником в спинку стула. В голове — пустой гул, как будто кто-то с силой хлопнул дверью внутри черепа. Варя взглянула на девочку, сидящую напротив, — внимательно, остро, как хирург на кожную складку перед первым разрезом.

Лена медленно наклонила стакан и сделала крошечный глоток, с такой осторожностью, будто это была не вода, а водка. Варя все это время наблюдала за девочкой, не отрывая взгляда, — будто пыталась поймать момент, в котором Лена выдаст себя: движение бровей, дрожь в губах, неловкий поворот запястья. Ничего. Она не врала.

— Нет, — отозвалась Лена, поставив стакан обратно на стол. — Но он за ней на машине приехал.

— И номера ты не запомнила, да?

— Нет, не запомнила, — согласилась Лена, пожав плечиками. — «Восьмерка» синяя приехала. Я еще подумала, что это ведро какое-то.

Варя раздосадовано выдохнула и обреченно закатила глаза. Внутри, за ребрами, пронеслась волна бессилия — холодная, тягучая. Всё, что сказала Лена, уже было в деле: синяя «восьмерка», молодой мужчина, питавший явное неравнодушие к девочкам-подросткам. Ни крупицы новой информации, что могла бы сдвинуть расследование с мертвой точки.

Варя снова посмотрела на девочку — та сидела неподвижно, будто кто-то вырезал ее из плотной бумаги и забыл дорисовать глаза.

— Ты не знаешь, как Наташа с ним познакомилась? — Варя попыталась снова нырнуть в память Лены, пусть даже и мутную.

— Ну, — протянула Лена задумчиво, — она рассказала, что он с ней познакомился, когда она с музыкалки выходила.

— Понятно.

Варя склонилась над своим блокнотом. Ручкой она выцарапывала номер своего рабочего телефона на клетчатой бумаге. Цифры плясали между строго очерченных блекло-голубых клеток, вырисовываясь во что-то размашистое, полностью заполнившее весь прямоугольник листа.

Закончив писать, Варя выдохнула и вырвала лист. Согнув его пополам, она уверенно протянула его Лене.

— Лен, смотри, одна не гуляй, ладно? — Варя заглянула точно в глаза девочки. В голосе звучало даже не предупреждение, почти мольба. — Новых знакомств не заводи. Если вдруг что-то новое вспомнишь, — она выдержала недолгую паузу, — звони. Иди, вас с мамой отвезут домой.

***

— Шо у нас? — входя в кабинет, Боков с порога разорвал тишину своим усталым, прокуренным баритоном, словно включил в комнате лампу дневного света — грубо, резко, но без которой ничего не видно. — Докладывайте.

Он уверенно проскользил по кабинету, подходя к своему столу.

Варя целенаправленно опустила глаза в отчеты экспертов, которые принесли совсем недавно. Пальцы скользили по шершавому краю листов, но мозг отказывался всерьез вчитываться в цифры и формулировки.

Она отчетливо слышала, как Евгений Афанасьевич выдвинул ящик стола. Слышала это даже отчетливее, чем собственное дыхание. Металлический звон — алюминиевая крышка от бутылки. Поскрипывание стекла под его длинными пальцами. Звонкое «тук» — граненый стакан о стол. Все это повторялось изо дня в день, почти как по часам. Он пил с достоинством, не оправдываясь ни перед кем. Молча, никому не предлагая его поддержать. И все-таки поразительным оставалось то, как он продолжал функционировать. Как Боков не терял той профессиональной хватки? Сохранял трезвость ума и четкость памяти?

Варя подняла голову и встретилась взглядом с Альбертом, который сидел напротив. Он сунул руку в карман своего пиджака. Вытащив из него «Дукат», Алик с коротким вздохом бросил пачку на стол, и она с глухим звуком ударилась о деревянную поверхность, едва не соскользнув к краю.

До этого дня она даже не подозревала, что Алик курил. Всегда аккуратный, чистый, собранный до противности — из тех, кто даже в ливень пахнет дорогим одеколоном, а не сыростью. Ни запаха табака от одежды, ни желтизны на пальцах, ни нервных щелчков зажигалкой — ни единого признака. Только сейчас до нее дошло: раньше он не курил.

Сегодня — начал.

Молчание между ними натянулось. Варя будто услышала, как под полом скрипит старая доска — напряжение было таким плотным, что даже стены будто затаили дыхание.

Черепанов, слегка вжавшись спиной в спинку стула, опустил взгляд и с механической точностью вытащил сигарету. Вставил ее между губ — не торопясь, не глядя ни на кого.

Он чиркнул зажигалкой. Раз, другой, третий.

Металлическое колесико поскрипывало, высекая слабые искры. Пальцы Альберта дрогнули — едва заметно, но Варя все равно это уловила.

Даже он нервничал.

На четвертый раз огонь все же вспыхнул. Дрожащий, как последняя надежда найти того, кто лишал родителей их драгоценных детей. Алик затянулся, медленно, глубоко, с закрытыми глазами — будто пытался вдохнуть не дым, а тишину, в которой можно укрыться хотя бы на пару секунд.

— Я опросила классную руководительницу Наташи, как вы и просили, — Варя оторвалась от мыслей, переведя взгляд на Евгения Афанасьевича. — Характеристика у девочки положительная: отличница, активистка класса, за ничем плохим замечена не была. Поговорила с ее подругой, Леной.

— И? — нетерпеливо перебил Боков. Он сделал резкий глоток из стакана — водка плеснулась, блеснув в стекле тусклым светом из окна.

4. f3 —

Евгений Афанасьевич продолжал наступать. Всегда. Его метод был прост и беспощаден: держать собеседника под давлением, давить, давить, пока тот либо не сломается, либо не выложит все до последней мелочи. Любой его вопрос — это нападение, которое он просчитывал с феноменально холодным расчетом. Своим белым пехотинцем он перетягивал одеяло внимания на себя. Не давал сфокусироваться ни на чем другом.

— Она ничего нового не рассказала, — Варя сглотнула вязкую слюну и опустила взгляд на отчет. — Сказала, что убийца познакомился с Наташей возле музыкальной школы. Все та же синяя «восьмерка», номера она не видела. Кто за рулем сидел — тоже.

Боков шумно выдохнул, как будто выкурил целую пачку сигарет залпом. Его плечи опустились. Он провел рукой по стриженной голове — неуверенным, почти бессильным движением — и бухнулся в свой стул.

— Заебись свидетель, — буркнул Евгений Афанасьевич сквозь зубы и покачал головой. — А эксперты шо?

— Все то же самое, — Варя выдохнула и приподнявшись со стула, протянула Бокову отчет. — В крови обнаружены барбитураты и алкоголь, — она выдержала недолгую паузу. — Музыкальной школы в Горках нет. Самая ближайшая в Одинцово. Получается, что убийца познакомился с ней, договорился о встрече и увез ее. Я уже позвонила Хвану, чтоб он наведался туда, поспрашивал, может, кто что видел.

еxf3.

Размен пешек, предполагающий точный ответ на еще не поставленный вопрос. Варя опережала Евгения Афанасьевича, будто зная, что дальше он спросил бы про музыкальную школу. Слишком очевидно. Стратегия проста: нужно быть немного на шаг впереди. Черный солдат, смотря на своего белого брата-близнеца, без колебаний срубил голову с его хиленьких плеч. Та, покатившись, упала к его ногам.

— Понятно, — выдохнул Боков, не дожидаясь уточнений. Он неспешно вытащил сигарету из помятой пачки «Бонда», бросая ее на стол так, будто это был усталый жест капитуляции или, наоборот, вызов. Повернув голову, он уставился на Альберта, который все это время сидел молча, будто растворился в табачном дыме. — У тебя шо?

Алик вздрогнул. Варя увидела это слишком ясно — как нервно дернулась его верхняя губа, как дрогнули ресницы, как он сильнее сжал пальцами сигаретный фильтр.

Он втянул в себя воздух — резко, через ноздри, будто пытался втянуть в себя самообладание, которого катастрофически не хватало. Кончиком указательного пальца сбросил пепел в переполненную пепельницу, оставив на краю мутное серое облачко. Затем, точно раздражаясь на самого себя, Черепанов ткнул сигаретой в стекло коротким, почти жестоким движением, будто хотел ее сломать, уничтожить, заткнуть.

Не говоря ни слова, он потянулся к своему портфелю. Достал три пухлые папки, захватив их ладонями, как карточную колоду, и с отрывистым, почти злым движением швырнул на стол. Картон глухо ударился о столешницу, папки распластались в разные стороны.

— Трое, — сказал Черепанов, не глядя ни на кого. Он сипел, как будто каждый звук ему приходилось выжимать из горла. — Трое по похожим статьям. Подходят по возрасту и... — он усмехнулся без улыбки, — блядь, как на подбор все из трех разных районов: Одинцово, Реутово, Москва.

Варя выпрямилась; мозг отказывался верить в услышанное. Осознание оказалось сравнимо с ударом обуха по голове: оно отрезвило, вытеснило все остальные мысли, оставив после себя повторяющиеся слова Алика. Они звенели в ушах, накатывали волнами, как эхо, теряющееся в пустом коридоре.

Ее пальцы нащупали ближайшую папку движениями резкими, почти судорожными. Варя начала листать документы, перескакивая с одного листа на другой, — что угодно, хоть тень намека, крошечную зацепку, что подтвердит: Альберт прав. Она ему верила — безоговорочно, глубоко, так, как верят немногим. Но в голове никак не укладывалось: неужели все это время они были так близко к подозреваемым? Почти на расстоянии вытянутой руки?

Страницы шелестели под похолодевшими пальцами. Сердце билось в горле. Если бы они раньше начали копаться в этих материалах — может быть, Наташа Быкова осталась жива?..

Варя коротко взглянула на Евгения Афанасьевича, который недовольно качал головой. Он резко выпрямился, словно пружина, будто собирался напасть или взорваться, разразившись гневной тирадой.

Взяв телефон в руку, Боков, продолжая держать зубами сигарету, быстро накрутил номер на дисковом аппарате.

— Алло, — ведя рукой по макушке, говорил Евгений Афанасьевич, — это Боков. К тебе Варвара Сановна спустится и документы отдаст. Всех троих в отдел везите.

Он замолчал, внимательно смотря на корпус телефонного аппарата. Его брови сошлись на переносице, образуя между ними небольшую горизонтальную морщинку. Евгений Афанасьевич закатил глаза и сильнее сжал пластиковую трубку; казалось, что она вот-вот треснет.

— Ну да, щас, епты, а когда?!

Боков звонко вернул трубку на рычаг. Откинувшись на спинку своего стула, он подпер голову ладонью и оглядывая всех своих подчиненных, цокнул языком с явным раздражением.

— Так, Варь, — Евгений Афанасьевич устало потер глаза пальцами, — давай-ка выпиши имена из материалов, адреса, паспортные данные, отдай все дежурному, и пусть опера их сюда везут, да? Ты, Алик, поезжай с ними, пригхляди, шоб нормально работали. А я в Гхенку поехал.

Боков резко ткнул окурок в пепельницу. Поднявшись со стула, он дернул пиджак вниз, расправляя образовавшиеся на нем складки. Он прошел по кабинету, оставляя после себя знакомый хвойный шлейф, что медленно заползал в ноздри. На мгновение Варя почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

Дверь за Евгением Афанасьевичем захлопнулась с глухим грохотом, заставив невольно вздрогнуть. Этот звук разорвал тишину, словно удар, пульсирующий в голове, а после долго напоминающий о себе тупой болью. Варя выждала пару секунд, пытаясь привести свои мысли в порядок, и, наконец, выдохнула, чуть расслабив плечи.

Придвинув папки ближе к себе, она открыла одну из них.

В ней черным по белому буквы выстраивались в стройный ряд имени того, кто когда-то убил ни в чем невинную девочку-подростка. Дымов Владимир Сергеевич совершил свое первое преступление в восемнадцать лет. Его осудили на десятку в колонию строго режима, что он честно отмотал от звонка до звонка. Вернулся в Москву несколько месяцев назад, поселившись в родительской квартире на окраине города.

Вторым кандидатом на подозреваемого стал некий Голубинцев Игорь Ильич. Он совершил свое преступление в пьяном угаре по малолетке. Судя по материалам уголовного дела, он попытался совершить насильственные действия сексуального характера над своей одноклассницей. Не рассчитал силы и убил ее. Испугавшись, что ее тело очень быстро найдут, он в состоянии аффекта попытался ее расчленить и спрятать тело в мусорках в Реутове. Его задержали через три дня, когда запах разложения стал невыносимым. Ему дали меньше всех — восемь лет.

Последним же оказался Баранов Иван Александрович из Одинцово. Тут обошлось без убийств, но его деяния были не менее ужасными: он изнасиловал трех девочек. Во всяком случае, изнасилование было доказано только в одном из трех эпизодов. Остальное следствие переквалифицировало в «совершение действий сексуального характера над несовершеннолетними». Из всех троих ему дали больше остальных — двенадцать лет колонии усиленного режима. Вышел он уже, будучи двадцатипятилетним лбом с клеймом насильника, которое навсегда означало изгнание из общества.

Так неужели Областной Потрошитель оказался обычным уголовником — незаметным, забытым в темных коридорах тюрьмы, которого с большой вероятностью уже давно определили в касту «опущенных»? Человеком, у которого не было ни блеска гения, ни звериной хитрости — просто продуктом мрачной, жесткой среды? Эта мысль казалась странной, почти разочаровывающей. Ведь зверства, оставленные за его спиной, требовали более сложного и изощренного ума.

Интересно, что у всех троих подозреваемых в теории могли быть анатомические навыки — редкий набор знаний и умений, которые могли превратить простое убийство в тщательно спланированное расчленение.

Дымов поступил в медицинское училище в семнадцать лет — молодой, тихий, замкнутый парень с болезненной любовью к книгам по анатомии. В любом случае, так гласила характеристика, взятая следствием с места его учебы.

Голубинцев был сыном мясника и, вероятно, с малых лет знал, как нужно работать с мясом. Как правильно нужно резать тушу так, чтоб обходить кости и сохранить как можно больше плоти.

Баранов же мечтал стать тем, кто помогает животным. Ветеринаром. В голове не укладывалось, как такой человек, искренне любящий братьев меньших, мог пойти на такие страшные преступления.

Варя бросила на Альберта короткий взгляд. Черепанов смотрел в одну точку и был похож на неподвижную фарфоровую куклу: такой же бледный, со стеклянными глазами, в которых сложно было разглядеть хоть какую-то эмоцию. Он курил одну сигарету за другой, безразлично скидывая пепел в толстое стекло пепельницы. Казалось, что Алик лишился всех чувств, став лишь сосудом, где просто поддерживалась жизнедеятельность с помощью монотонного стука сердца и гонения крови.

— Ты в порядке? — выдохнув, она отодвинула от себя папки с материалами уголовных дел.

Альберт едва заметно дернулся. Моргнул так медленно, будто выныривал из глубины, где провел слишком много времени. Лицо у него было сероватое, тени под глазами лежали резко, будто нарисованные. Он устало провел тыльной стороной ладони по глазам, задержав ее на мгновение у виска, и наконец метнул взгляд на Варю — тяжелый, остекленевший, но постепенно возвращающийся к реальности.

— А, — Черепанов ткнул окурок в пепельницу, и пепел осыпался мимо, на край стола, — да. Все нормально.

Алик звучал как-то глухо и неубедительно. Он поднялся со стула с протяжным скрипом, неловко отстранив его ногой. Снял со спинки пиджак, отряхнул невидимую пыль — скорее по привычке, чем из необходимости.

— Я сейчас своим в Реутов позвоню, — засовывая руки в рукава, начал Альберт. Голос его постепенно набирал силу, будто он снова входил в привычный ритм работы. — Скажу им, чтоб Голубинцева везли в Москву. Ты то же самое сделай. А дежурному скажи, чтобы они по городу Дымова искали.

Варя проводила его силуэт взглядом. Алик двигался слишком неторопливо, как в замедленной киносъемке. Он, казалось, был полностью поглощен собственными мыслями, став тенью самого себя. Создавалось ощущение, что он перестал видеть все и вся вокруг, сосредоточившись только на том, чтоб поскорее закрыть это чертово дело.

Ощущал ли он кровь на собственных пальцах так же, как и Варя? Чувствовал ли, как она стекает между его пальцев густым месивом, в котором можно было разглядеть свернувшиеся сгустки? Видел ли, что она капает на пол темной каплей, разбрызгавшись, как чернильная клякса в прописи?

***

Стоя под пронзительным взглядом Бокова и Альберта, Варя писала на доске имена подозреваемых, ощущая, как сосредоточенные карие глаза выжигают ей лопатки. Она была уверена в этом. Или, может, только хотела, чтоб Евгений Афанасьевич смотрел на нее.

Мел в руке дрогнул, оставив на доске неровную черту, и Варя, развернувшись на каблуках, будто собираясь поймать этот взгляд — едва ли не физически, — столкнулась лицом к лицу с равнодушием. Боков сидел за своим столом и упорно игнорировал ее присутствие в кабинете.

Карий взгляд увлеченно бегал по строчкам протокола допроса, пытаясь найти там хоть что-то, за что следствие могло бы зацепиться.

Отложив документы, Евгений Афанасьевич все же поднял взгляд. Откинувшись на спинку стула, он задумчиво провел пальцами по губам, спускаясь к подбородку. Боков внимательно глядел на доску, сощурившись, словно с ее помощью он мог сложить два и два и, наконец, понять, кто стоял за всеми этими ужасными преступлениями.

Свет от настольной лампы подсвечивал его лицо. Скулы казались еще резче, тень под глазами — глубже.

— Так, Варь, бей на доске, — снова взяв протокол в руки, начал Боков. Уткнувшись взглядом в бумагу, он провел рукой по коротко стриженной голове и продолжил: — Дымов В.С. в день, когхда убили Быкову, пил с друзьями на своей квартире, после — в районе одиннадцати вечера — ходил с собутыльником за добавкой. Это подтвердила продавщица из ларька возле егхо дома, у которой они купили «Трою».

Евгений Афанасьевич говорил, не отрывая взгляда от бумаги, словно диктовал сам себе, пытался, наверное, уложить услышанное в строгие рамки смысла, выстроить логическую цепочку. Длинные пальцы неосознанно барабанили по краю стола, как метроном, отмеряющий ритм, в котором Варя дышала через раз. Она смотрела так, будто никогда и не видела сосредоточенного мужчину, что был полностью поглощен своим делом. И эта страсть, погруженность во что-то с головой, казалась привлекательнее, чем любое физическое проявление красоты в ее привычном понимании.

Сосредоточенный карий взгляд, уставленный в исписанный протокольный лист, даже по касательной не скользивший по единственной женской фигуре, почему-то чудился слишком целостным, самодостаточным. В нем не было ни тени желания произвести впечатление, ни стремления быть замеченным. Именно эта внутренняя завершенность, почти дурманящая отстраненность и манила сильнее, чем любые слащавые комплименты, цветы или подарки.

И оттого Боков казался более интересным, чем тот же Юра Акимов. Для Евгения Афанасьевича дело — важнее мнений; каждый его сощуренный, коршунский взгляд — глубже любых слов.

Присутствие Вари не замечалось, и именно это, парадоксально, удерживало ее на месте, будто прикованную к полу гвоздями.

Окончательно расслышав слова Евгения Афанасьевича, Варя коротко кивнула и развернулась к доске. Рядом с фамилией Владимира Сергеевича она провела толстую стрелку и тезисно вписала то, что продиктовал ей Боков. Мел скрипнул под напряженными пальцами, осыпаясь на пол мелкой белой крошкой, пачкая носки начищенных туфель. Она взглянула на свою неровную писанину оценивающим взглядом, понимая, что буквы то и дело скакали то вверх, то вниз.

— Гхолубинцева вычеркивай, — откомандовал Евгений Афанасьевич. — У негхо алиби и машины нет.

Варя не повернулась, молча начала нервно зачеркивать Игоря Ильича, рисуя длинные белые полосы. Линии были четкими, будто вычерченными с особой злостью и жестокостью. Так, будто именно Голубинцев был тем, кто заставлял Бокова целенаправленно игнорировать Варю, приставив к спинке его стула дуло пистолета, угрожая и шипя, мол, если Евгений Афанасьевич и осмелится бросить взгляд, он, без колебаний, выстрелит.

Она выдохнула и устало помассировала виски пальцами, пытаясь выжать из головы остатки хаоса и разложить мысли по полкам. Кончики пальцев скользили по коже, оставляя едва ощутимое жжение — не то от усталости, не то от бессилия. Сфокусироваться на работе удавалось с переменным успехом, и то лишь в те короткие моменты, когда Боков выходил из кабинета.

Стоило Евгению Афанасьевичу выйти — Варя словно включалась рубильником: соображала так четко, будто кто-то стоял над ее вскрытой черепной коробкой в хирургических перчатках и бережно укладывал мозги на свое место.

Но стоило Бокову снова появиться — все рассыпалось. Мозг, как сломанный, начинал нервно дрожать секундной стрелкой. Внимание по волшебству приковывалось к фигуре Евгения Афанасьевича — пахнущей перегаром, с вечно нахмуренным лбом и тенью под глазами, как будто он каждую ночь выбирался из могилы, чтобы продолжать расследование.

Даже когда Евгений Афанасьевич молчал, он был громче любого звука в кабинете.

Раздражала собственная беспомощность. Как ребенка, разозленного на то, что ему не подарили обещанный ранее «Сникерс» на день рождения. Варя обреченно понимала, что ничего не может с собой поделать. Все то, что раньше помогало взять себя в руки — не работало. Даже мысль о Юре не трезвила.

Больше не спасала. Эта мысль просто была — как назойливая муха, летающая в голове, бьющаяся о череп и извечно пытающаяся найти несуществующий угол. Фокус все равно оставался там — где хрипловатый, выжженный «Бондом» баритон, запах одеколона «Шипр» вперемешку с водкой и стул, на котором сидел мужчина, что не видел ее в упор. Он смотрел сквозь, мимо, куда угодно: на пятно на полу или на след от кружки с кофе на столе.

— Так, — задумчиво протянул Боков.

Варя обернулась, продолжая сжимать пальцами мел. Евгений Афанасьевич нервно отложил протокол допроса Голубинцева и стал интенсивно шарить по столу, бормоча что-то себе под нос. Что именно он искал на заваленной документами столешнице, было понятно без слов — протокол допроса последнего известного подозреваемого.

— У Баранова нет алиби, — неожиданно констатировал Альберт, приковав к себе взгляды Вари и Бокова.

Черепанов сидел полубоком, одна рука на спинке стула, другая — с зажатой в пальцах кружкой, откуда шел... Нет, уже не пар. Просто запах — кислый, пережженный, от кофейной гущи, давно успевшей остыть.

— Задержать его не смогли, потому что предъявлять ему нечего.

— А топтунов поставили к нему? — Евгений Афанасьевич нахмурился.

Черепанов коротко кивнул, отхлебывая из кружки остатки кофе.

— Выходит, шо Баранов — наш единственный подозреваемый, я правильно понимаю?

— Пока да, — Альберт нервно дернул плечами.

— На основании чего вы его подозреваете? — Варя положила мел и скрестила руки на груди.

Евгений Афанасьевич поднял усталый взгляд, как в замедленной съемке. Уперся карими глазами точно в переносицу. Казалось, еще секунда — и он сорвется с места, метнется вперед, вопьется длинными пальцами в шею. И душить будет далеко не из-за ярости — от сосредоточенного, почти болезненного удовольствия. Будет упиваться моментом, пить его, как водку на голодный желудок. Наблюдать, как из Вари медленно уходит жизнь, как кожа под пальцами будет холодеть и дрожать, как зрачки застекленеют, будут продолжать смотреть лишь на него.

Хотела ли Варя, чтоб так случилось?

Безусловно. Не из страха, а лишь из желания, чтобы прикоснулся.

Боков сипло втянул воздух в легкие. Грудь поднялась, словно не хотела, но пришлось. Как будто тело давно уже сдалось, но что-то еще держало его в вертикали — может, упрямство, может, ярость, тщательно законсервированная под кожей? Закатив глаза, он придвинул к себе стеклянную пепельницу. Протянул ее по столешнице с неприятным, тупым звуком, будто протащил по дереву не предмет, а собственное раздражение.

— В смысле? — прохрипел Евгений Афанасьевич. Достав сигарету из мятой пачки, он повертел ее в пальцах — долго, как будто выбирал момент. Затем медленно, с каким-то почти театральным равнодушием сунул ее в уголок рта. — Я не понял, тебе шо, мало тогхо, шо он изнасиловал одну девочку, а двоих домогхался?

5. Qxf3 —

Если черный пехотинец был Варей — Боков забрал бы его без колебаний. Все было бы предельно просто — не потому, что он не думал, а потому, что думать было нечего. Она стояла у него на пути. Сама. Добровольно. Его белый ферзь, возвышаясь над мертвым противником, приводил такие же железобетонные аргументы. Его меч стал сваей, как та, что вбивают в землю, когда строят дом на вечной мерзлоте. Она проткнула пешку насквозь, упираясь в белое поле f3, желая отмести от своей версии сомнения.

Боков взял со стола спички. Он, почему-то теперь не отрывая своего взгляда от Вари, чиркнул древком по коробку. Оранжевое пламя отразилось в стекле окна, на мгновение оживив в комнате то, что давно умерло. Он сделал, кажется, самую глубокую затяжку за все то время, что Варя за ним наблюдала.

— Это не аргумент, — тихо, но достаточно четко произнесла Варя, натянув спину. — Он отбыл за преступления срок. Он просто человек, и подозревать его просто потому, что он раньше сидел по похожей статье — глупо.

Qxd4.

Ход похожий, но не зеркальный. Дерзкий, рискованный, да и позиционно сомнительный. Варя не защищалась, она нападала на Евгения Афанасьевича так же, как и он на нее — нахально, провокационно. Ее черный ферзь, теперь стоявший на месте белой пешки, смотрел на белого противника, чуть ли не скалясь в победной улыбке. Там же, по двум диагоналям, Варя брала под бой двух коней. От шаха ее отделяли всего два коротких хода. И поставить его было не делом принципа, а лишь стойким, необъяснимым желанием показать, что зубы-то заточены. Что, несмотря на свою дезориентированность в присутствии Евгения Афанасьевича, она еще готова посражаться, доказать свою компетентность, глубокую вовлеченность в это уголовное дело.

В логике Бокова определенно был смысл. Точнее, полуправда — холодная, колкая и потому очень убедительная. Он говорил негромко, но каждое слово, как игла, вонзалось в воздух, оставляя после себя невидимые следы раздражения. Статистика гласила, что в большинстве случаев рецидивисты действительно возвращались в места не столь отдаленные. Цифры, графики, сухие отчеты — все это звучало весомо и не подлежало сомнению, устойчиво, как законы физики.

Но Варя отчаянно бунтовала. Она не верила. Не хотела верить, что такой убийца — пусть и схожий с подозреваемым прошлым — был именно тем, кого подозревал Евгений Афанасьевич. В голове, несмотря на доводы, звучало одно упрямое: «Нет, это не он».

Это совпадение. Глупое, раздражающее совпадение. Как-то, что она — сама того не замечая — задержалась взглядом на сощуренных глазах Бокова неприлично дольше, чем следовало.

Моргнув, Варя выдохнула и сунула руку в карман пиджака, пытаясь нащупать там пачку «Космоса» — шелест целлофана, сухой, знакомый, смог вернуть ее в реальность окончательно. Мир снова обретал границы — сигарета, огонек, вдох, выдох. Все просто. Все осязаемое.

— Да? — протянул Евгений Афанасьевич, выпрямляясь на стуле. Вынув сигарету изо рта, он зажал ее между пальцев. Уперевшись локтями в стол, вжал голову в туловище, как гриф. — Шо ж ты, Варечка, гхолову-то не включала, когхда Ульянова подозревала, а? Или шо, у нас рецидивистов нет? Ты если хочешь посочувствовать кому-то — сходи к матери Быковой. Вот ей-то уж точно нужно твое сочувствие.

6. Ве3 —

Ход позиционный, почти педагогический. Слон двинулся по диагонали с поля c1 на e3. Боков развивал его, выигрывал темп и нападал одновременно. Все также, как и всегда. Он не давал расслабляться; не давал даже малейшей возможности на передышку и желанный, спокойный разговор. Он двигал не фигуру, а собственную мысль, ту самую, что уже несколько минут ползла между строк их разговора: «Ты ошибаешься, Одинцовская Прокуратура. Ой как ошибаешься». Слон закрывал центр, отрезал пути к отступлению, будто Евгений Афанасьевич выстраивал невидимую решетку вокруг приведенных аргументов. Он не повышал голоса — в этом не было нужды. Каждое слово действовало точнее удара: не больно, но достаточно ощутимо било по самолюбию. Боков не выигрывал — он запирал. И делал это с такой методичной, почти нежной жестокостью, что, если бы они с Варей сидели бы на турнире друг напротив друга, она раздраженно бы перевернула доску.

Варя сжала губы в тонкую линию, чувствуя, как нижняя нервно подрагивает. Хотелось разреветься, развернуться на сто восемьдесят градусов и выйти из кабинета, демонстративно громко хлопнув дверью, чтоб дрогнули стекла в рамах.

Евгений Афанасьевич говорил осознанно. Колол четко, под девяносто градусов, чтоб прокол получился идеально ровно относительно тканей. Он хирургически точно знал, куда именно бить, чтобы не осталось ни шанса на оборону, ни капли воздуха для оправданий. Так, чтобы из-под ног выбивалась земля, ответить было нечего, и единственным, что оставалось, — сжать кулаки до беления костяшек, до хруста, до боли.

Пальцы сводило, но физическая боль помогала не расползтись, не расклеиться, не дать себе воли расплакаться. Варя стояла прямо, держась за последнюю тонюсенькую нить собственного достоинства, которую Боков старательно пытался порвать изо дня в день.

Иногда у него это получалось.

***

Варя сидела в утреннем кабинете, потирая виски, пытаясь справиться с тупой головной болью. Она ныла так, будто кто-то методично стучал маленьким молоточком по стенкам черепа, отбивая ритм — монотонный, медленно сводящий с ума. Мозг упирался, отказывался работать, протестуя против систематического недосыпа и эмоционального истощения. Сил не хватало даже на то, чтоб встать и заварить себе кофе. Плечи ломило, шея ныла, а мышцы, казалось, были в постоянном натяжении, готовые разорваться от любого малейшего движения.

Сгорбившись над кипой документов, Варя водила взглядом по строчкам, где все формулировки сливались в одно большое черное пятно. Слова не складывались в смысл — только буквы, буквы, буквы. Глаза резало, как будто в них насыпали песка.

Дело снова встало на мертвой точке. Единственное, что оставалось, — ждать. Надежда — на топтунов, на оперативников, на чудо. На то, что кто-то из них все-таки наткнется на нужную улику, услышит правильное слово, случайную оговорку, которую можно будет зацепить, как нитку, и потянуть.

Телефон на столе молчал, будто насмехаясь. Варя поймала себя на мысли, что третий раз за утро проверила, не выдернут ли из него шнур. Нет — просто тишина, звенящая и очень плотная.

Хван сообщил, что машину, подходящую под описание, видели в день исчезновения Наташи Быковой. Проблема заключалась в другом — таких машин, синих «восьмерок», по Москве и области — от трех до двенадцати тысяч. Колоссальное количество. Обработать каждую — все равно что вручную искать иголку в стоге сена. Даже если подключить все ресурсы милиции, ГАИ, ОМОН — этого не хватит.

В воздухе стоял тяжелый, спертый воздух — смесь табака, отечественной «Савы Голд», пачку которой с утра притащил Альберт, желая угостить коллег. Он настаивал: «Попробуй, Варь! Он не хуже импортного «Нескафе»!» Да только Варя и «Нескафе» никогда не пробовала, а теперь этот шлейф жженого сахара с какими-то противными пыльными нотками словно прилипал к одежде, к волосам, к самому дыханию, не давая вдохнуть полной грудью. Но лучше он, чем извечный перегар и одеколон Евгения Афанасьевича.

Мигающая люминесцентная лампа на потолке только мешала. Раздражала. Белый свет дергался, вспыхивал и гас, будто нервный тик. Хотелось встать на стул, отодвинуть «Амстронг» и просто выкрутить эту чертову лампу к херам — пусть хоть темно будет, чем так.

Достав из дипломата пачку «Космоса», Варя, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями, вытащила сигарету. Раскрытая пачка упала на стол, рассыпав мелкие крошки табака. Выдохнув, Варя провела кончиком языка по пересохшим губам — кожа на нижней все-таки треснула, саднила, заставив тихо зашипеть, но нервно продолжать зализывать рану.

Варя придвинула к себе стеклянную пепельницу. Так же тяжело и с противным звуком, как это вчера сделал Боков. Спичечный коробок лежал на столе чуть дальше. Варя закатила глаза и потянулась к нему, чувствуя, как мышцы окаменевшей спины ноют при движении; как будто Варя таскала баулы на Лубянке, помогая местным предпринимателям разгружать товар.

Спичка загорелась между пальцев. Слабое пламя на миг озарило ее лицо — бледное, с заострившимися скулами, с тенями под глазами, от которых не спасала ни «Невская», ни сон. Варя глубоко затянулась, чувствуя, как ментоловый дым жег глотку, и выдохнула — медленно, сквозь зубы.

Из радио на столе Евгения Афанасьевича вновь доносилось шипение. На этот раз из динамиков пелось про круговую поруку, про красный восход и розовый закат. Про вялые суставы, про бройлерных куриц, про усталость. Выглядело это все как издевка — который день звучал «Наутилус», будто в стране не было других исполнителей. Ни Пугачевой, ни Апиной, ни «Кино» — лишь Бутусов с его кожаными ремнями, с внимательностью при выборе слов, с отсутствием негодяев в кабинетах из кожи. Варе казалось, что и сам Вячеслав Геннадиевич сидел где-то рядом — то ли напротив, то ли на подоконнике — и нарочно выводил эту усталую, тягучую интонацию, чтобы напомнить: ничего не меняется.

Варя выпрямилась и потянулась к радио, откручивая регулятор громкости на минимум. Даже оно мешало ей сосредоточиться. И вряд ли бы что-то помогло.

Но тишина, наступившая после, оказалась еще более вязкой, чем осязаемый липкий аромат, что впитался в стены кабинета. Облегчение не пришло — воздух стал плотнее, тяжелее. В этой тишине Варя слышала все: слабый гул люминесцентной лампы, противное тиканье часов на столе Евгения Афанасьевича, собственное короткое дыхание.

Варя снова припала губами к сигаретному фильтру. Сладковатая свежесть охладила ротовую полость, оставаясь приятным привкусом на кончике языка и кожи губ. Табак потрескивал при каждой затяжке, едва слышно, словно тихонько дышал. Дым средней плотности медленно, почти лениво, полз вверх, расстилаясь вуалью по тусклому свету.

Он узнавался — Варя этого не чувствовала, — но Евгений Афанасьевич бурчал: «Провоняла тут все своими бабскими сигхаретами». Она никогда ему ничего не говорила: его «Шипр» и перегар перебивали все остальные запахи в кабинете. Пусть он сам этого не замечал. И никто — ни Варя, ни Альберт — не осмеливался возразить.

Она провела пальцами по пересушенным светлым волосам — они тоже пахли дымом. Плотным, въевшимся в каждую волосинку. Он не смывался даже шампунем «Ландыш», а его аромат пах так же стойко, как и духи. И, честно, Варя терпеть его не могла — слишком приторный. Сладкий до головной боли, будто кто-то вылил его в ванну. Целый флакон «Ландыша серебристого». Волосы после него скрипели, как только что вымытые тарелки, и электризовались.

Рабочий стационарник неожиданно задребезжал, заставив Варю подпрыгнуть на стуле и тихо сматериться. Звон прорезал тишину, отдавался в ушах, спускался легкой дрожью в кончиках пальцев. Сердце на мгновение ухнуло куда-то в живот и только потом рванулось обратно, гулко ударив по ребрам.

Выдохнув так, будто смерть только что обошла стороной, она, ткнув дотлевающий окурок в пепельницу, потянулась к трубке. Удостоверившись на всякий случай, точно ли это ее телефон, Варя сняла и прижала трубку к уху, подперев ключицей. Плечо слегка поддернуло от напряжения, мышцы неприятно стянулись.

— Юнусова, — деловито представилась Варя, даже не веря интонации собственного голоса. Слишком официально для нее. Притворство чистой воды, не иначе.

— Варюша, — послышался обеспокоенный тон Анны Вадимовны, — это бабушка.

Варя натянулась, как струна. Сердце вдруг дернулось и застучало быстрее, плечи сковало холодное напряжение, лишая возможности сделать даже короткий вдох. В горле пересохло, язык прилип к небу. Анна Вадимовна никогда не звонила на рабочий просто так.

Варя сжала пальцами трубку чуть сильнее. Костяшки побелели, нервная дрожь прошла вдоль предплечья, сводя мышцы чуть ли не судорогой.

— Что случилось? — выдохнула Варя, стараясь сохранить ровный тон. Но голос предательски дрогнул.

С другой стороны провода послышалось глухое всхлипывание. Варя почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Холодный комок ужаса и паники прижался к солнечному сплетению.

Казалось, что время остановилось. Каждая секунда тянулась вязко, словно застряла рыбьей костью в горле где-то между вдохом и выдохом. Варя чувствовала себя, как приговоренный к смертной казни — стоящим лицом к холодной кафельной стене, где отражался дрожащий свет лампочки накаливания.

Ждала, когда грянет выстрел — предсказуемый и неизбежный. Сердце, казалось, тоже билось по счету, не имея даже права на ошибку в ритме.

Так, наверное, себя и чувствуют те, кто стоит на краю крыши: отсчитывают время, молятся всем известным и неизвестным богам, лишь бы все поскорее кончилось. Чтоб не было пытки ожидания — чтоб раз! — и тишина. И нет тебе ни сожалений, ни страха, только всепоглощающее ни-че-го.

— Я даже не знаю, как тебе такое сказать... — вырвал из себя голос бабули. Старушка тяжело выдохнула, и Варя как будто через трубку увидела, как у нее трясется подбородок от рыданий. — Дедушка умер.

Эти два слова ударились об барабанные перепонки, но Варя могла поклясться, что не сразу поняла, о чем говорит Анна Вадимовна. Мысль споткнулась, не успев появиться. Слова повисли в воздухе, сгущали, делая его почти осязаемым — тяжелым, как дым в плохо проветренной комнате.

Сердце замерло в холодном ужасе — и сразу же дернулось к глотке, чтоб оно в очередной раз помешало сделать вдох. Ребра будто кто-то перетянул ремнем. Глаза больно защипало, слезы подступили, но не пролились — застряли, как ячмень, выскочивший под веком. Их хотелось почесать докрасна, до раздражения, лишь бы вернуть себе хоть что-то, кроме оцепенения.

Пальцы машинально сжали трубку — до побелевших костяшек, до боли. Казалось, что пластик телефона сейчас треснет, а острые края войдут в кожу, оставив тонкие полосы, и придется потом заливать руку перекисью над раковиной. В ушах неприятно зазвенело — не звук, а трезвонящая пустота, заполонившая все пространство между звоном и словами.

Варя взглянула на отчет, потом на зажатую трубку, потом снова на отчет — и поняла, что мир вокруг почему-то остался. Лампа все также гудела, за окном продолжал капать дождь. Как будто ее тело все еще осталось сидеть на стуле, а разум уже отошел — туда, откуда нет возврата.

— Когда?.. — едва слышно выдохнула Варя, но слова растворялись в воздухе. Казалось, что она задавала вопрос не Анне Вадимовне, что всхлипывала на той стороне провода, а стенам кабинета, которые издевательски молчали.

— Сегодня, — всхлипывая, выдавила из себя бабушка.

Варя провела ладонью по лицу, пытаясь согнать выступившие слезы. Решение только одно — ехать и хоронить. В горле встал противный ком размером, кажется, с кулак, который неприятно колол.

Да только как уехать, когда уголовное дело стояло без надежды двинуться с места? И разорваться нельзя.

— Так, — Варя снова попыталась поймать мысль за хвост, — я сейчас на почту поеду и тебе со сберкнижки денег отправлю. Я позвоню с почты, ладно?

Она говорила медленно, словно каждое слово приходилось выталкивать из себя силой. Потом отложила трубку на рычаг, еще минуту сидела неподвижно, глядя в одну точку, ожидая, пока в груди не станет хоть чуть полегче. Да только не стало.

Варя потеряла ощущение времени. Стены кабинета сжались, стали выше, давя сверху.

Снова смерть. Она не ушла; так и осталась стоять рядом с ней за спиной, забирая тех, кто был дорог. Смерть не оставляла в покое; Варя почти каждый день молилась об этом.

Отец, мать, Вова... а теперь и дедушка. И самым страшным оказалось то, что слезы так и не полились.

Варя закусила слизистую нижней губы, ощущая неприятное жжение, которое должно было хоть ненадолго вернуть к жизни. Пальцы нервно били по краю стола. Она пыталась организовать дальнейшие действия, строить цепочку мыслей, планировать, что делать дальше. Но ничего не получилось: как бы Варя ни старалась, разум вяз в одной точке — пустой, дрожащей, как зеркало без отражения, и каждая попытка сосредоточиться оборачивалась только умноженным чувством беспомощности.

Каждый вдох давался с трудом, будто легкие отмерли, став черными от некроза тканей. Воздух будто упирался куда-то в горле, застревал, пытаясь найти выход. Сердце больно сжималось, словно кто-то сдавил его ледяными пальцами, а в ушах до сих пор стоял этот противный глухой стук — не звук, а постоянное напоминание о том, что жизнь продолжается, хотя внутри все замерло.

Варя попыталась пошевелиться, поднять руку, встать, что угодно, но тело не слушалось, отказывалось подчиняться импульсам, которые безнадежно посылал мозг. Словно плоть и кости внезапно перестали ей принадлежать, стали чужими, как спертая из гардероба чужая куртка, надетая наспех. Руки казались тяжелыми, ноги — ватными.

Дверь хлопнула — глухо, тяжело, будто кто-то снаружи отбил молотом воздух. Варя не повернулась: ей хватило даже звука шагов и резкого, душного запаха «Шипра», ударившего сразу в ноздри. Аромат был неизменен, как и сам Евгений Афанасьевич — крепкий, въедливый, с ноткой перегара.

— Шо ты, Варя, опять хуем гхруши околачиваешь? — усмехнулся Боков, скользя к своему столу. — Шо хмурная такая? Опять довела когхо-то?

Она проследила взглядом за Евгением Афанасьевичем. Он медленно опустился на стул, скрипнув под собой ножками, и бросил какую-то папку на стол. Звук удара показался в ушах Вари оглушающим — будто уронили железобетонную панель.

Сквозь оцепенение пробивала дикая, почти безмолвная злость — не на Бокова, а на себя за то, что не могла выдавить хоть слово. Варя почувствовала, как тело напряглось, мышцы будто окаменели, а пальцы сжали край стола. Сердце било так, что казалось, его вибрация отдавалась в кончиках пальцев.

— Евгений Афанасьевич, — начала она, ощущая, как нижняя губа предательски задрожала, — мне... мне в Казань надо.

Боков поднял взгляд и нахмурился. Морщины на его лбу поднялись привычными складками вверх, взгляд такой же — вопросительный, пристальный. Достав из кармана пачку «Бонда», он, бросив ее на стол, вынул сигарету и сунул в рот.

— Так, обожди, обожди, — он встряхнул головой, будто пытался отогнать лишние мысли. — Я ниче не понял. Ты можешь нормально объяснить, шо случилось, а не ходить вокругх да около? Шо за срочность?

Он поднес к кончику сигареты зажигалку, и она на мгновение осветила его вытянутое лицо — уставшее, с тусклыми карими глазами, в которых, как ни странно, промелькнуло, кажется, что-то человеческое.

— У меня дед умер, — Варя медленно выдохнула и опустила голову, стыдливо рассматривая пальцы, что судорожно продолжали сжимать край стола.

Лицо Евгения Афанасьевича вытянулось еще сильнее. Он так и смотрел на нее с зажатой зубами сигаретой и хмурился, закатывая глаза вверх, словно пытался достать из мозга какую-то мысль, которая никак не формировалась. Вытащив сигарету изо рта, он медленно провел ладонью по голове. Как обычно, от макушки. Варе казалось, что время растянулось до бесконечности — только медленное, ритмичное постукивание указательного пальца по сигарете и тихий шипящий звук пепла, падающего в пепельницу.

— Смотри, — наконец он выдохнул и придвинулся ближе к столу. Голос Бокова стал тише, без привычной язвительной нотки, — ты сейчас идешь домой, манатки там свои собираешь, шо тебе там нужно. Ехай в свою Казань, а рапорт на матпомощь я напишу.

Варя моргнула и бросила на него взгляд, словно не веря в услышанное. Мир вдруг сузился до стола, пепельницы и сигаретного дыма, вьющегося у лица Бокова. Евгений Афанасьевич затянулся и откинулся на спинку стула. Со скрипом выдвинув ящик из стола, он быстро достал бутылку «Столичной» и граненый стакан. С тупым стуком он поставил их на стол.

— Больше двух дней дать не могху — сама понимаешь, — снова зажав сигарету зубами, Боков щурился от лениво ползущего дыма в глаза и стал раскручивать крышку бутылки. — Щас, короче, ехай в кассу, получай аванс. По приезду привези билеты, копию свидетельства о смерти, по возможности справку о расходах на похороны и копию документа, подтверждающегхо родство.

Варя почувствовала, как грудная клетка разжалась, а руки медленно отпустили край стола. Мир вокруг не вернулся к норме, но пришло странное чувство облегчения. Ноздри расширились, а подбородок снова предательски задрожал.

Евгений Афанасьевич наклонил бутылку над граненым стаканом, и водка медленно, почти лениво стекала по стенкам с характерным булькающим звуком. Боков внимательно следил за уровнем, слегка проворачивая «Столичную», чтоб не пролить ни капли. Наполнив стакан наполовину, мужчина аккуратно поставил бутылку на стол.

Варя смотрела, как Боков поднес к губам стакан. Его пальцы едва заметно подрагивали, но вряд ли это было волнение — скорее, от усталости, от привычки. Он пил без тоста, без паузы, будто глоток был частью его повседневной механики, такой же обязательный, как подпись в протоколе или звонок в отдел. Водка блеснула на секунду в свете из окна и исчезла — будто ее и не было никогда.

Запах спирта мгновенно разошелся по кабинету. Тяжелый, густой, он осел на столе, на документах, на коже, смешавшись с сигаретным дымом и едкой терпкостью «Шипра». Варя почувствовала, как аромат водки врезался в ноздри, оставляя горьковатый, резкий вкус на языке и слегка щекоча заднюю стенку глотки.

Евгений Афанасьевич поставил стакан на стол. Тот звякнул об стеклянную пепельницу — коротко, как звон маленького колокольчика. Боков выдохнул, протянул руку, смахнув упавший на стол пепел.

— Ну че ты сидишь-то, а?

Варя поднялась со стула. Спина и ноги сопротивлялись: казалось, каждый сустав стонал под тяжестью, а мышцы напоминали о себе ноющей болью. Наскоро закинув свои вещи в дипломат, она почувствовала, как горло саднит, сухо царапая трахею изнутри. Казалось, будто она проглотила горстку песка. Руки дрожали, пальцы цеплялись за ручку дипломата, а дыхание выходило тяжелыми, прерывистыми выдохами, чуть сводя легкие спазмом.

Лишь бы не разрыдаться прям здесь.

Развернувшись на каблуках, она зашагала к двери, смотря себе под ноги. Варя мысленно молилась, чтоб не споткнуться, не упасть ничком на пол и не разбить нос.

— Спасибо, — остановившись у двери, поблагодарила она.

— Пиздуй уже, — махнул рукой Боков и развернулся на стуле лицом к окну, не оборачиваясь. Его тень растянулась по линолеуму, а лампа над головой мигнула, бросив тусклое, дергающееся пятно света на стол. — Отзвонись, как на место прибудешь.

Варя глянула на Евгения Афанасьевича и коротко кивнула, выходя из кабинета.

Тг-канал автора:https://t.me/margaretpechataet