epilogue

Я тебя отпускаю.Будь счастлив.

Колокольчик над дверью громко звенит, оповещая официантов о прибытии нового посетителя, который наспех переступает порог давно полюбившейся ему кофейни, вдохнув аромат свежей выпечки с кофе. Он стряхивает с плеч снег, что хлопьями оседает на пушистую землю на улице и встряхивает ладонью блондинистые волосы, смахнув с них снежинки. Обходит стороной большой горшок с ярко-красными антуриумами, на которые обращает внимание всегда, сколько сюда не приходил и приветливо кланяется знакомому мужчине за барной стойкой, который с радостью принимает такую вежливость иностранца, интересуется:

— Kuten aina? — (фин. Тебе как всегда?) смотрит на парня, что опирается локтями о твёрдую поверхность, кивнув с улыбкой. Сам же решает не садиться за стул, так как дождётся своего любимого глинтвейна и уйдёт заниматься делами ресторана, которым владеет вот уже четыре года, сколько тут живёт. Наблюдает за тем, как мужчина делает напиток, при этом продолжая прижимать телефон к уху. Слушает собеседника, мельком глянув на канарейку, сидящую в просторной клетке у окна. Невольно приподнимает уголки губ. Ничего не меняется и слава Богу.

— Не думаю, что у меня получится, — отвечает парень собеседнику, слегка нахмурив брови. Сдувает чёлку с лица, вернув взгляд к мужчине, что добавляет в пластиковый стаканчик корицу. Пахнет вкусно. Тепло. Идеально для зимы в этом тихом городе.

— У меня много дел накопилось, — продолжает оправдываться перед другом, который срывается, слегка повысив голос:

— Это твоя отговорка уже четвёртый год, Чимин, — негодует. По ту сторону слышен шум телевизора, точнее музыкального канала, который там включен. С детскими песнями. Бармен ставит перед Паком большой пластиковый стаканчик и тот улыбается краем губы:

— Kiitos, — (фин. Спасибо) кивает в знак благодарности, протягивая деньги давно знакомому мужчине, с которым они часто разговаривают, когда Чимин заходит в кафе, но в этот раз бармен не отвлекает парня, видя, что тот беседует по телефону. Но от стойки не отходит. Греет одну холодную ладонь о стакан, нахмурившись, когда Сокджин цокает языком:

— Прекращай молчать, — говорит, зная об упрямстве друга, которого не видел уже хер знает сколько. — Мне нужно, чтобы ты приехал, хотя бы один раз, — он уже просит, зная, что больше вариантов не осталось. Чимина ничего не берёт и потому он продолжает противиться:

— Зачем? — тише обычного буркает куда-то в стакан, на котором рассматривает название кафе. Оно находится в старой части Порвоо, где есть множество прекрасных магазинчиков, в которых можно купить что угодно — от кукольных домиков до украшений ручной работы. Пак побывал во многих странах и городах, больших и шумных, но как итог его выбор пал на Финдляндию. Порвоо. Он расположен в Южной Финляндии недалеко от Хельсинки в месте впадения реки Порвоонйоки в узкий залив. Климат тут — морской континентальный, поэтому здесь сравнительно холодно снежной зимой и прохладно летом. Идеально. Город славится многочисленными деревянными постройками, живописно расположенными вдоль реки. Большинство старых домов сосредоточено к северо-западу от современного центра города. Здесь… Идеально. Для Чимина. Здесь он чувствует себя уютно, как дома, а самое главное в безопасности.

— Серьёзно? — Сокджин не верит, что у парня хватило наглости спросить «зачем?», но он терпеливо, с толикой едва различимой грусти продолжает. — Через два дня Новый год, а ты не виделся с нами четыре года, — перечисляет. — У меня дочь родилась, в конце концов, — добивает и да, Чимину вновь становится совестно. — Из Франции приедет Лука, — Ким приподнимает брови, продолжая давить на Пака. — Лулу уже скоро двадцать один, а ты помнишь её пятнадцати…

Чимин не выдерживает, перебивая друга:

— Хватит, — качает головой, давя указательным и большим пальцами на глаза. — Я не приеду, — отказывается, в голосе мелькают еле различимые нотки сомнения, которыми Сокджин умело пользуется. Нет, он в принципе знает, что Чимин хочет, но боится, поэтому прекращает давить, устало заканчивая:

— Прошу, прилети к Новому году, на один чёртов день, а дальше делай, что хочешь, — выдыхает.

— Посмотрим, — кидает Пак вместо своего привычного «как получится», сжимая пальцам стаканчик с глинтвейном, первым прерывая звонок. Пялится в экран телефона ещё несколько долгих минут, после чего суёт его в карман, уже делая шаг от барной стойки, как слышит мужское:

— Ystävä soitti? — (фин. Друг звонил?) интересуется бармен, протирая стакан из-под вина. Одной рукой трёт длинную бороду, исподлобья смотря на Чимина. Тот ничего не говорит, но мужчине ответ и не требуется. Он знает о ситуации, поэтому пожимает плечами:

— Ehkä sinun pitäisi tulla kotiin? — (Может стоит приехать домой?) бросает взгляд на Пака, который разъедает бармена своим тяжёлым взглядом, к которому мужчина никогда не привыкнет. Казалось бы, вроде добрый улыбчивый парень, но как только его настроение падает или лицо приобретает серьёзность, то глаза психологически давят. В них скопилось столько душевной боли и измотанности, которые никогда больше не вернуть к полноценной жизни. Мужчина не знает о прошлом Чимина, кроме того, что он был беженцем из «ночи» Кореи, новости о которой разбежались по всему миру. Что там пережил этот парень бармен так и не знает, а докапываться не смеет. И сейчас он лишь молча наблюдает за тем, как Пак поджимает губы, сжимает в руках сладко пахнущий глинтвейн и разворачивается в сторону выхода из кафе. Не застёгивает длинное бордовое пальто, открывая вид на чёрные джинсы и жёлтый свитер.

Дом. Родные. Семья.

Чимин поправляет уложенные светлые волосы, останавливаясь у входа в кафе. Взгляд мягко скользит по уже привычным ему узким улочкам и одноэтажным старым домам, перекрашенным в яркие осенние цвета. Порвоо даже зимой выделается на всеобщем белом фоне. Пак сдувает чёлку с лица. Снежинки белыми хлопьями медленно падают на пушистый снег, продолжая накрывать город своим одеялом. Деревья словно ненастоящие — слепленные. Солнце яркое, по-зимнему холодное.

Сжимает двумя руками пластмассовый стаканчик, кинув взгляд на вывеску магазина напротив, рядом с которой висит деревянная табличка, которые работники переворачивают по мере смены даты. Двадцать девятое декабря. Чимин хмурится, глотая свежий морозный воздух. Кончик носа краснеет, пальцы, которые он греет о горячий напиток, колет. Парень скользит языком по пухлым здоровым губам, уже давно привыкнув к отсутствию металла на них.

Декабрь. Месяц багровых закатов и желтогрудых синиц, что сидят на белых ветках кустарников небольшими стайками. Месяц глубоких и грустных мелодий моря. Месяц призрачных ночей, деревьев, что качаются на ветру и морозного воздуха. Месяц тяжёлых ярких свитеров, уличных фонарей, освещающих тротуары и чувственных песен ветра среди сосен.

Месяц, который зовёт нас вернуться домой.

***

Машины продолжали кучно двигаться и гудеть клаксонами в многокилометровой пробке. Абсолютно все государственные учреждения были закрыты, не функционировало большинство магазинов и других торговых точек, а образовавшиеся в честь праздника выходные побросали жителей города и в общем всей Кореи в автомобили, поезда, такси, выкинули их на тротуары и пешеходные переходы, холодным декабрьским ветром подгоняя в спины. За окном сновали люди, торопились домой с большими бумажными пакетами в обеих руках, впопыхах докупали продукты в почти опустевших супермаркетах. Все, кто выходил работать в Новый год, получали двойную ставку. Сокджин же подумал, что не вышел бы даже за тройную, пока держал в руках тяжёлый пакет, выбираясь из машины на холодную тёмную улицу, освящённую фонарями. Он здоровается с охранником, когда спешит к лифту, чтобы подняться в свою квартиру. Ждёт. Поправляет тёплую куртку, тёмную чёлку, упавшую на глаза. Двери открываются, позволяя мужчине пройти к нужной двери. Звонит в домофон, слыша за стеной яркий детский смех и прочие голоса, что не может не вызвать улыбку. Удивительно, но дверь открывает запыхавшийся Намджун, с порога ткнув в Кима пальцем:

— Она нас загоняла, — шепчет, кивая назад, в сторону женщины, возящейся у большого стола с белой скатертью. Да, гостиная совмещены с кухней и она большая, с панорамными окнами, выходящими на целый город с миллионами огней. Двадцать пятый этаж всё же.

Сокджин переступает порог помещения, наблюдая за тем, как Хосок спорит с женщиной, которая в последствии просто бьёт его полотенцем по губам. Достаётся также и Юнги, который ворчит, едва не роняя блюдо, что несёт к столу. Да. Она руководит всей оравой, а Сокджин впервые за несколько лет видит эту квартиру такой шумной, переполненной жизнью. Джин щурится, снимая куртку:

— Ты надела чулки? — тут-то Инна и замечает мужчину. Она сморгнула и опустила взгляд на своё бедро: при ходьбе короткая шерстяная юбка с запахом скрывала резинку чулок, но из-за того, что она наклонилась к столу, один из краёв задрался, открывая плотное бежевое кружево. Но её данное нисколько не пугает. Она уже не пытается поправить некогда уложенное каре, что превратилось в минное поле и наклоняется к полу прямо стоя задом к Юнги, поднимая на руки двухгодовалую дочь. Сокджин вешает куртку, приподняв брови:

— Милая, юбка, — напоминает, на что женщина отмахивается:

— У Юнги своя девушка есть, пусть ей под юбку смотрит, — ворчит, на что Мин пожимает плечами, мол, что правда, то не пиздёшь и смотрит на Джина, который закатывает глаза. А потом Инна продолжает, сажая их с Сокджином дочь на диван:

— Мы и так опоздали, — тяжело дышит, явно запыхавшись за это время. — По твоей, между прочим, милости, — указывает на мужа пальцем, быстрым шагом направляясь к кухонной столешнице, предварительно забрав у Кима пакет. Имеет в виду момент, когда они закупали торт.

— Серьёзно? То есть я виноват, что ты вылила на меня всю банку? — а вот это уже отсылка к их утру, когда Инна с Сокджином устроили мини-битву взбитыми сливками, в последствии истратив их все.

— Да, — уверенно кивает женщина, наказывая Лука отнести салат к столу. Тот решает с ней не спорить, ибо себе дороже.

— Ладно, прости, что моё лицо такое большое, — Джин проходит в гостиную, кинув взгляд на Лулу с Антариксой, которые являются единственными, кого его жена не зацапала в свои цепи, аргументируя тем, что они молодые, и ещё в своей жизни набегаются.

— Хорошо, — Инна кивает. — Извинения приняты, — широко улыбается, вскинув брови. — Но чулки тоже твой промах, — добивает, но Ким уже не может сдержать улыбку. Намджун где-то на фоне поднимает руки, а-ля спаси меня от своей женщины, но на помощь к нему приходит Хосок, который шепчет ему что-то на ухо и они улыбаются под закатывание глаз Юнги. Последний шепчет друзьям что-то наподобие «голубые, свалите», на что Хосок лишь смеётся. Он давно не смеялся так громко, искренне. Ребята даже забыли каково это.

— Есть в твоей жизни беды, к которым я не имею отношения? — само собой шутливо интересуется Джин, схватив из миски на столе имбирное печенье.

— Нет, — заявляет Инна твёрдым голосом, хлопнув мужа по руке.

— Потрясающе, — Ким разводит руками. — И в чём же моя вина на этот раз?

— Ну, — женщина снова оттянула подол юбки. — Во-первых, из-за спешки я порвала все колготки, что имелись, — продолжает носиться по всей квартире, переодически поглядывая на часы. 28:57. Нехорошо. Остался час.

Сокджин скептически изгибает брови, кинув взгляд на Врицеллу, что хочет застрелиться, жалея о том, что приехал в этот дом, когда чуть не спотыкается об кота, развалившегося на паркете.

— Пиздец, — тихо шепчет, понимая, что никто из присутствующих, кроме дочерей, не способен этого услышать. Всё-таки все здесь из «дня». Но по мере проживания во Франции мужчина к этому привык, поэтому.

— Я виноват, потому что не купил достаточно колготок, или потому, что ты торопилась из-за моего большого лица, на которое пришлось потратить целую упаковку взбитых сливок, тем самым лишив наших гостей морковного пирога? — проговаривает Сокджин, когда жена проносится мимо него, но вдруг останавливается, полностью развернувшись в сторону мужа. Пристально смотрит ему в глаза, задрав голову:

— И то, и другое, — она хихикнула. — Но, вообще-то, основная проблема заключается в том, что изначально я не собиралась надевать юбку, — пожимает плечами. — Однако потом ты вырулил в своей идеально выглаженной рубашке и этих брюках, весь такой солидный, готовый встречать королеву Британии, — откровенно издевается над Кимом. — Я подумала, что в джинсах и свитере буду смотреться недостаточно красивой или сексуальной на твоём фоне. Пришлось переодеваться. А времени и так было в обрез. Поэтому я торопилась. Поэтому порвались колготки. Поэтому я надела чулки. Поэтому мы опоздали, — она загибает пальцы, перечисляя косяки, но Сокджин на это лишь тянется ниже, к её лицу, прошептав:

— Боги, замолчи уже, — целует в уголок губы, но Инна не отвечает, хлопнув его по этим самым губам:

— Ты съел печенье, теперь мучайся, — и разворачивается, показательно зашагав к столешнице, чтобы взять четыре бутылки розового вина. Мужчина бросает ей в спину, что она невыносима, в то время, как дверь одной из комнат открывается. Никто особо от дел не отрывается, чтобы не смущать женщину среднего возраста, чьи чёрные волосы с небольшой сединой вздулись, как воздушный шарик. Они у неё крепкие, хорошие, несмотря на возраст. Она отказывается красить волосы, чтобы избавить себя от возрастной седины, не видя в этом никакого смысла. Хотя даже в свои пятьдесят она выглядит хорошо. Мягкие черты лица сохранили свою доброту. Она трёт красную отлежавшуюся щёку, щурясь, когда проходит в гостиную. Держит в руках второго рыжего кота, что устроился на её груди. Смотрит на Сокджина, чувствуя боль в глазах от яркого света:

— Сколько сейчас? — интересуется, а следом предлагает. — Может вам торшер включить лучше? — кивает на него, зная, что он даёт приглушённый свет и домашнюю атмосферу. Атмосферу праздника. Правда она его не чувствует вот уже как пятый год подряд. Ким с улыбкой смотрит на неё:

— О, Чон Хони, Вы встали. Мы решили включить, как за стол сядем, — оповещает. — И Вы проспали три часа. Отдохнули? — интересуется, хотя знает, что женщина не ответит. Она никогда не отвечает на этот вопрос, потому что он до невозможности глупый. Она ещё ни разу не ощущала себя спокойной, полностью расслабленной и отдохнувшей. Поэтому лишь коротко качает головой, опуская рыжего кота на пол, позволяя ему гордо вышагивать в сторону высокой ёлки недалеко от стола. Она пышная, «раскрашенная» всевозможными гирляндами и мишурой. Стоит у дивана, на котором сидит дочь Сокджина и Инны — Шису. Мелкая, заметив Хони, округляет кукольные глаза, пытаясь сползти с высокого для неё дивана:

— Бабушка, — радость в голосе. Женщина растягивает губы при виде ребёнка, который заменил ей внуков и ради которого она продолжает существовать в этом мире. Никто из присутствующих здесь не смотрят на Шису в недоумении, потому что уже привыкли к данному. Чон Хони присаживается на корточки, обнимая ребёнка. Поднимает на руки и мелкая смеётся. Сокджин сирота, и был таковым с самого детства, сколько женщина его помнит, поэтому для неё он, как второй родной сын. Так что его ребёнок — считай внук Хони. И Ким рад, что у дочери будет бабушка, хоть и не родная, а у женщины будет стимул к жизни, ведь она потеряла его, как узнала о смерти сына.

Первый год был самым тяжёлым. Чимина сразу же, не давая опомниться, отправили в больницу, в которой ему провели операцию, потому как швы на ране загноились, а запястью нужен был правильный уход. Помимо этого ссадины, ушибы, порезы и что самое главное, черепно-мозговая травма, которая сильно повлияла на состояние Пака. Его рвало, тошнило на протяжении месяца, зрение то ухудшалось, то вновь приобретало чёткость, отчего Сокджину приходилось слушать сплошные душераздирающие рыдание о том, как сильно парень не хочет жить. Его убивало не только физически, но и морально. Джин хорошо помнит это время, оно оставило чёрную жирную печать в памяти, которую не сотрёшь. Стеклянные красные глаза. Беспорядок на голове. Хриплый убитый голос. Сокджин отправил его в лучший в Корее реабилитационный центр, нанял квалифицированного психолога, который пытался парню помочь. Помог ли? Нет. Такие вещи не проходят и если Чимин так и не вернулся сюда хотя бы на день, то ему не стало лучше. На полное физическое восстановление Пака ушёл почти год, в ходе которого он смог наладить отношения с Намджуном и Хосоком. Спасибо им, они приняли Чимина хорошо и не спасибо Юнги, который закрылся в себе. Ушёл с концами и только недавно начал вылазить. Чон Хони же весь чёртов год желала лишь одного для собственного счастья, для собственного успокоения — увидеть Чимина. Увидеть человека, в первую очередь ради которого её сын пошёл на жертву. Увидеть человека, ради которого он так сильно изменился. Просто ради которого было всё. Ей большего не надо. И Сокджин сообщил Паку о желании женщины, и реакция парня была ожидаема. Он сбежал. Да, трусливо поджал хвост, да испугался, да проявил слабость, и он это полностью признаёт, потому что даже думать не хочет о том, как посмотрит в глаза матери, потерявшей из-за него сына. Да, Чимин винит себя, это неправильно, но он не может ничего с собой поделать, потому что не может отпустить. Не. Может. Не знает, как. Не хочет.

Звонок в дверь.

Возня и шум не прекращаются. Хосок и Намджун продолжают спорить о чём-то с Юнги, который отказывается признавать свою ошибку из-за ебливой гордости, отчего Ким скоро оденет ему миску Греческого салата на голову, но пока сдерживается. Лука продолжает говорить о чём-то с дочерьми, наигранно само собой жалуясь на то, что они сюда приехали, ибо это дурдом. Он как-то видел мультик «В гости к Робинсонам», где были поющие лягушки. Здесь же, в огромной квартире на двадцать пятом этаже проживает невыносимая женщина, слава тебе Господи её уравновешенный муж, несколько котов и собака с ребёнком, а теперь здесь ещё плюс семеро человек. Врицелла думает, что уж лучше бы он обменял этот список на поющих лягушек.

Сокджин же идёт открывать дверь, пока все заняты своими обязанностями. Бросает взгляд на настенные часы, которые показывают 29:26. Отлично. Ещё полчаса. Ну, если всё делать в темпе, то они вполне управятся, главное, чтобы ближе к часу ночи Ким не подбирал с пола пьяных людей, и в том числе жену, которая…

Замирает. Прямо на пороге, держась теперь уже влажной от нервов ладонью за ручку двери. Глаза округляются. Стоит. Смотрит. Смотрит. Смотрит. Стоит. Анализирует парня перед собой, что явно уже жалеет, что приехал. На светлых, хорошо уложенных волосах ещё видны мелкие снежинки. Одну руку держит в кармане пальто, в другой сжимает пакет из-за какой-то кондитерской, от неудобства переминаясь с ноги на ноги. Мнётся. Это видно. Нервничает. Очень и очень сильно, особенно его добивает взгляд Сокджина на себе, который не думал, что… Что он приедет.

— Привет, — тихо, скованно, чертовски неуверенно. С долгой заминкой. Секунды тянутся слишком долго, слишком мучительно, прежде чем Ким также говорит:

— Привет, Чимин, — растягивает уголки губ, видя как Пак нервно скользит языком по своим, в которых Сокджин больше не видит двух колечек. Лишь серёжки в ушах и хряще, которые дополняют образ прилежности. Да. Именно так можно выразиться. Длинное прямое пальто, которое распахнуто, и под которым можно разглядеть чёрные узкие джинсы с серым вязаным свитером до шеи. Перекрасился в блондина и волосы теперь на вид такие мягкие, как пушинка. Пак Чимин выглядит совершенно не так, как раньше. Он изменился. Сильно.

— Проходи давай, — Сокджин шире растягивает губы, зная, как парень сейчас нервничает, насколько сильно хочет просто развернуться и убежать отсюда нахер, больше не показываться никому на глаза. Ему страшно. Ему так чертовски страшно, что ещё чуть-чуть и он начнёт задыхаться. Движения настолько скованные, что когда он вешает пальто на крючок, Киму хочется его растормошить. Но всему своё время.

Чимин упирался. Не слишком настойчиво, но ощутимо — Сокджину пришлось волоком тащить этого невозможного человека за собой. На самом деле Ким ещё пытается принять тот факт, что вот он — Пак Чимин. Стоит рядом, держится молодцом и нехотя переставляет ноги. Сокджин сам боится реакции обоих сторон, потому что здесь Юнги, который до сих пор пускает в парня стрелы, Лука с дочерьми, как хорошее напоминание о прошлом и, что является самым страшным, о чём Сокджин так и не предупредил, ведь не знал, что Чимин явится — Чон Хони. Мать Чон Чонгука, которая так долго хотела увидеть Пака и ко встречи с которой парень не готов до сих пор.

Голоса стихли. Мгновенно. Взгляды обращены на самого редкого, на самого побитого физически и морально гостя из всех здесь присутствующих. Сидящий на одном конце дивана пёс приветливо залаял и спрыгнул с места, виляя золотистым хвостом. Влажные из-за волнения пальцы Чимина не находили себе места, просили поддержки. Сокджин был уверен: если прижаться щекой к груди, затянутой в серый свитер, можно услышать, как неровно бьётся чужое сердце.

— Это Юпитер, — Ким делает шаг назад, наблюдая за тем, как собака передними лапами прыгает на Пака, тем самым пугая его ещё сильнее, но он держится, правда держится, не подавляя в себе слабую напряжённую улыбку перед животиной. Взгляд на всех присутствующих так и не поднимает. Боится, да? Это объяснимо, Сокджин понимает, поэтому не торопится, первым делом указав ладонью на женщину, что стоит у столешницы:

— Инна. Мой персональный ад, — добавляет чуть тише, но она слышит, указывая на Кима плошкой, а обращая свой яркий взгляд на Чимина:

— Его жена, — растягивает накрашенные бордовой помадой губы, но Пак подмечает про себя, что она ей чертовски идёт. Каре из иссиня-чёрных волос, невысокий рост, не особо стройная фигура, но есть в этой неидеальности своё очарование. Чимин коротко кивает в знак приветствия, слыша от Сокджина:

— Ага, уже как восемь лет, — буркает, замечая, как Пак в недоумении хмурится. — Если я не говорил о ней, это не значит, что её не существует, — смеётся, пока Чимин продолжает пребывать в себе, искренне не врубаясь, где была эта задорная женщина в год его реабилитации. Хотя… Он многое не помнит с того времени. Ни лица психолога, ни главного врача. Никого. Всё настолько пусто и размыто, что…

— Тут где-то поблизости ошиваются коты, — Чимин резко вскидывает голову, без труда находя источник нового голоса. Точнее, как сказать «нового». Лука. Он проходит мимо, чтобы взять у Инны тарелки. — Поэтому смотри под ноги, если не хочешь остаться без них, случайно наступив кому-то на хвост. Особенно остерегайся Наполеона, — добавляет, и Чимин наконец подаёт голос, хоть и звучит он как-то хрипло:

— Как выглядит Наполеон? — опасливо пробегается взглядом по полу.

— Как Наполеон, если бы был котом — маленький, толстый, вредный, — невозмутимо перечисляет мужчина, пока Сокджин радуется тому, что все они не делают акцента на… Всём. Просто всём. На Чимине, на прошлом, не упоминая о нём. За это Ким благодарен, хотя он ещё не знает, как всё пойдёт дальше.

— Рыжая и пушистая — Мышка, — Лулу решает помочь с заочным знакомством домашнего скота. При этом она параллельно поднимается с дивана, быстрым шагом приближаясь к Чимину. Как умела в свои пятнадцать — мило улыбается, отчего на щеках проступают ямочки и утягивает Пака в свои объятия, шепча:

— Мы очень рады, что ты приехал, — сильно качает парня из стороны в сторону, смеясь. Тот хочет ответить тем же, но не может, поэтому лишь растягивает губы в слабую улыбку. — Мышка, если что, большая, несмотря на прозвище. Ещё есть Икота, — подмечает, отодвигаясь в сторону, как помещение разрезает крик Антариксы:

— Она жрёт цветы! — утягивает двухгодовалую Шису подальше от горшка и поднимает её на руки, тяжело вздохнув, как старуха. — Иногда мне кажется, что у неё в заднице пропеллер — вот уже секунда и она в другом конце комнаты, пожирает листья цветка, — двигается в сторону дивана, пока мелкая своими большими карими глазами вылупилась и смотрит на Чимина, который внимательно изучает её взглядом, развернувшись к Сокджину:

— Это… — догадывается, желая, чтобы друг продолжил, и тот кивает, скорчив смешную рожицу для ребёнка:

— А ты думал мы все пять лет хуи пинали? — скептически изгибает брови, пустив смешок при виде выражения лица Пака, который… И впрямь удивлён. То есть, Ким ему говорил о рождении дочери, и возраст, и имя, но по какой-то причине всё это пролетело мимо Чимина. Вероятно по той, что он не видел всего этого собственными глазами, закрывшись ото всех.

— А это самоназванная бабушка, причём не только Шису, но и всех нас, — уверяет, зная, что эта женщина способна побить тряпками. Эта женщина. Эта. Женщина. Чимин бросает на неё, сидящую на стуле за столом, взгляд и кажется все клетки его организма отмирают, перестают функционировать, падают без шансов на воскрешение. Его выражение лица меняется с микроскопической скоростью, чего не могут не заметить все присутствующие здесь люди. Они пытаются не акцентировать на этом внимания, замечая, как Пак врастает ногами в пол, а его кожу пронзает смертельным холодом. Он копьями пробивает все органы чувств. Больно. Колко. Глаза широко распахнуты в шоке… Ведь, ведь Сокджин не говорил о ней… Он не… И теперь Чимин выпадает. Делает вдох. А выдоха не совершает, словно вернулся туда, в этот кромешный ад, в бесконечно тянущиеся дни полные непроглядного мрака и антрацитовой темноты, что застилает глаза прямо сейчас. Туда. Туда. Просто. Туда. Во всё это.

— Я… — открывает рот, ощущая себя чёртовой рыбой на суше. — Я, — бросает панический взгляд на Сокджина. — Я в ванную, я скоро вернусь, — сбегает? Да, верно, сбегает. Потому что больше ни на что не способен. Потому что не может дышать. Не может совершить нормальный вздох, так как глаза противо горят, но Чимин не позволяет себе моргать, хочет справиться с эмоциями, потому что как же чертовски больно. Невыносимо сильно ломает рёбра, а кожа шеи противно жжётся иллюзией прикосновений.

Хлопает дверью. Громко. Стоит у двери, как вкопанный, не решаясь сдвинуться с места, взглянуть в собственное отражение. Не плачет, нет, но глаза горят. Наконец лёгкие расслабляются. Позволяет себе сделать первый глубокий вдох. Прикрывает ненадолго веки, встряхнув головой. Нет. Всё. Хватит. Не смей уплывать, не смей убиваться, ведь это не то, в чём ты хочешь провести свою жизнь, не то, отчего ты хочешь задыхаться по ночам.

Парень делает шаги в сторону раковины, взглянув на своё лицо. Такое… Убитое. Да, прошли года, но есть люди, оставившие глубокие шрамы и это сказывается на тебе как внутренне, так и внешне. Чимин расслабляет мускулы лица и оно становится таким мрачным, с тяжёлым взглядом. Людям, на которых Пак смотрит, кажется, что он читает их, как открытую книгу, видит насквозь, словно все прозрачные. Пак задирает рукава свитера, чтобы помыть потные от напряжения руки, как взгляд натыкается на шрам чуть выше запястья. Тонкая кожа. С пигментными пятнами. Неровная поверхность. Словно его не кусала собака, а был сильный ожог. Похоже на подобного типа раны.

Отныне у Чимина много шрамов.

Моет руки. В спешке вытирает, и задёргивает рукав свитера. Выходит из ванной комнаты. Пак никогда не понимал, почему некоторые люди не любят рассказывать о своём прошлом, ведь у всех оно было и это нормально. Это жизнь. Единственная причина, по которой Чимин избегал этой темы — вдруг человек, узнав, что его телом торговали, обзовёт его мерзким, отвратительным. Откажется от него. Но боль. Прошлое никогда не доставляло ему боль, пока он не дожил до своих двадцати четырёх годов. И вот минуло пять лет. Секунды, минуты, часы, дни, недели, месяца, года. Всё пролетело и вот он — парень двадцати девяти лет, которому больно вспоминать о том, что было.

Чимин стоит у двери в ванную комнату, смотрит на то, как гости смеются, ведь новогодняя атмосфера окутывает каждого. Гирлянды и мишура, ёлка и приглушённый домашний свет, запах вина и печенья с корицей. И от этого всего Пак сбегает в комнату недалеко. Чимин знает, что это кабинет Сокджина, в котором мужчина часто зависает, но сам Пак там был довольно редко. Один раз, да и давно это было. Поэтому сейчас тихо переступает порог помещения, которое словно другой мир. Нет ничего даже отдалённо напоминающего о том, что скоро наступит Новый год. Темнота. Но она такая до отвращения привычная, что Чимину кажется, словно он вернулся в прошлое. Большой лакированный стол из тёмного дуба, шкаф с большим количеством документов и книг. Пак подходит к нему, пробегаясь взглядом по корешкам. Да тут целая библиотека. Чимин хочет хмыкнуть, но звук застревает в глотке, когда взгляд натыкается на свободный промежуток между книгами. В каменном горшочке мирно растёт сиреневая фиалка, а рядом с ней небольшая пыльная камера с проводом, которую никто не трогал долгое время. Парень хмурит брови, осторожно беря её в руки. Зарядка села. Поэтому Пак подключает в розетку провод. Ждёт некоторое время. Терпеливо. С дрожанием рук. Экран загорается резко, а свет вынуждает сощуриться. Чимин часто моргает, уставившись в камеру. Есть несколько записей, вероятно, сделанных врачом психиатрической больницы, но они не важны. Парень пролистывает в самый конец и чувствует, как пальцы дрожат сильнее, стоит нажать на запуск.

«…— Ты сломаешь камеру, — парень ворчит, проходя в тёмную палату. Медленным шагом подходит к тумбочке у кровати, включая светильник, чтобы он мог хоть что-то разглядеть в этой тьме непроглядной. Знает, что на него направлен объектив.— Я не сломаю её, — Чимин ворчит, слегка увеличивая ракурс. Наблюдает за тем, как Чонгук вытирает мокрые после душа волосы полотенцем, слыша, как Пак буркает:— Надень футболку, — просит, на что Чон качает головой:— Мы уже переспали, так что отъебись, — грубит, но Чимина данное не задевает от слова совсем. Знает, что Чон несерьёзен, поэтому продолжает улыбаться, снимая Чонгука. Тот кидает мокрое полотенце на подоконник, направившись к кровати:— Что? Ты долго будешь пялиться? Выключай уже камеру и дай мне тебя трахнуть ещё раз, — говорит на полном серьёзе, но Пак качает головой, продолжая широко улыбаться:— У меня тело болит, — оправдывается. — И мы даже не встречаемся, — издевается, зная, что эти слова, хоть и сказанные в шутку, но Чона подденут. Да. Он оказывается прав, ведь Чонгук продолжает развивать эту тему, садясь на кровать:— Ох блять, — устало выдыхает. — Окей, — кивает. — Ты будешь со мной встречаться.— Нет, — Чимин выдаёт ответ незамедлительно. — Нет.— Минус на минус даёт плюс, — Чон вновь встаёт на ноги и теперь уже направляется к Паку, который продолжает его снимать:— В твоём случае это минус в квадрате, — камеру слегка опускает вниз, скрывая лицо Чона, что полностью закрывает ладонью объектив, шепча последнее:— А это не было вопросом…»

Глаза опять горят. Сильно. Сильнее предыдущего, а сам парень с омерзением чувствует, как глотка знакомо сдавливается. Только сейчас, только в этот день Чимин отчётливо осознал, что грани не существует. Ты можешь ломаться бесконечное количество раз и говорить себе, что дальше некуда. Но новая трещина образуется завтра или через неделю, или через десятки лет. И ты снова развалишься пополам, как старое корыто в детской сказке. И не существует золотой рыбки, чтобы загадать желание о новом. Пак поджигал себе органы алкоголем и напоминал беспорядочным сексом, что жизнь существует за пределами его руин. Но почему он каждый раз возвращался, спотыкаясь об избитые камни бывшего Колизея?

— Эй, — тихий, такой мягкий голос женщины не заставляет Чимина выплыть из чертогов собственной тюрьмы. Дверь приоткрывается, и она осторожно переступает порог помещения, тёплым взглядом скользя по парню, но Пак уже не видит её за пеленой собственных слёз, которые заполняют глаза, подобно аквариуму. Ему всегда казалось — виноват только он. Во всём произошедшем виноват он один.

Хони медленно подходит к Чимину, застывшему с камерой в руках и влагой на глазах. Его зрачки следят за её передвижениями — она это видит. Пак устанавливает с ней зрительный контакт, терпя жжение в горле. Попытки отыскать в её глазах ненависть, презрение, которое он сам придумал и нарисовал дорогой тушью на изнанке глазных яблок, не прекращались все эти годы. Зима. И это только добавляет безысходности в его обрушенный затхлый Колизей. Даже сотни гирлянд не спасают этот мрак.

— Всё хорошо, — её объятия крепкие, мягкие, полные материнской заботы и любви. Полные успокоения, которое она наконец-то находит. Нашла, как только Пак, весь перепуганный и потерянный, нашёл её своим взглядом. Это всё, чего она такое долгое время желала — посмотреть на этого побитого морально человека, что вновь ломается прямо на её глазах. Бегает по своим руинам в поисках выхода и хрипло, надломленно давит:

— Мне больно, — наклоняется, утыкаясь женщине в изгиб тонкой шеи. Хватает пальцами её длинное домашнее платье до пола. Не хнычет, лишь тихо роняет слёзы, чувствуя тёплую ладонь у себя на спине. Она гладит его, убаюкивает так, как Чимин когда-то убаюкивал его.

— Конечно больно, — она едва заметно кивает головой, продолжает прижимать к сердцу раненого ребёнка, который дрожит, словно от дикого мороза. — Боль помогает нам понять, что это была любовь, — заканчивает свою мысль, пугая этим самым Пака, что глубоко втягивает воздух, понимая, что не может дышать. Не может. Всё ещё не может.

— Когда мне станет легче? — глухо шепчет женщине на ухо, желая услышать очередную ложь, которая поможет ему двигаться дальше. Прошлое не должно сковывать тебя цепями, не должно запрещать тебе видеть мир за руинами. Но почему Чимин опять задыхается?

— Если это правда была любовь, тебе не станет легче, — она крепче сжимает его в объятьях, укачивая, как младенца. — Но Чонгук вряд ли бы хотел видеть тебя таким, да? — у самой на глазах наворачиваются слёзы, но Хони не может позволить себе подобного, зная, что всё ментальное состояние Чимина в её руках, зависит от неё. — Он не за это отдал свою жизнь, мой хороший, что бы он сказал тебе, как думаешь? — продолжает говорить мягким тоном, зная, что Пак у себя голове ходит по минам, взрываясь.

А Чон хотел бы увидеть Чимина на той стороне улицы, закутанным в шарф и больные воспоминания. С обидой на него, даже частично ненавистью, но ты соврёшь, Чимин, если скажешь, что не ищешь его глазами. Ты глядишь по сторонам, но там только тени да монстры, которые тащат из тебя жизненные силы. Ты винишь себя во всём, что происходит с тобой сейчас. Недостаток сил. Невысказанные слова, давящие где-то глубоко в душе, неистраченная любовь, отсутствие записей в твоём дневнике, желание побыстрей бы от этого избавиться. Но ты ни в чём не виноват, нигде не ошибся и сделал всё правильно, ты не должен себя за что-то корить или ненавидеть, потому что Чонгук хотел не этого. Он хотел бы твоего искреннего счастья с дорогими тебе людьми, он хотел, чтобы у тебя была семья и дети, чтобы ты был просто хорошим отцом и вспоминал о Чоне, как о прошлом, которое было тебе приятно. Хватит цепляться, у тебя счастливая жизнь впереди, а он свою прожил. Он солнце, подарившее месяцу долгожданные лучи. Он показал лучшее, что в тебе есть. Пришла твоя очередь быть счастливым.

— Я отпускаю тебя, Чимин.Будь счастлив.

Через час светских бесед на общепринятые темы, вроде политики и экономики, которые, в основном, поддерживало старшее поколение из Лука и Хони, атмосфера сдержанности как-то незаметно рухнула после очередной неуместной шутки Хосока, позволяя всем расслабиться и перейти к более непринуждённым разговорам. Чимин освоился и успешно прошёл акклиматизацию в новой среде обитания, тем не менее, периодически бегая по лицам растерянным взглядом в поисках непутёвого друга. Правда, на этот вечер, в Новый год, из непутёвого друга Сокджин превратился в рыцаря на белом коне и сияющих латах: спасал одного очаровательного экстраверта с проблемами социальной адаптации и ментальным проблемами от безрадостной участи изгоя. Стоит сказать отдельное «спасибо» Инне и Лука с Чон Хони. Видя потуги Джина, все трое активно вовлекали Чимина в диалоги. И он… Он отвечал. Рассказал о сети ресторанов, которыми владеет, и в которые вложил миллионы, накопившиеся за время, когда он выступал. Рассказал о бармене, с которым состоит в дружеских отношениях. Почему-то мужчина свой статус отца-одиночки с пятью детьми считал чем-то позорным. Пак же считал его настоящим супергероем, о чём не мог не рассказать за столом. Превращаться в зелёного великана, летать в железной броне, создавать молнии, о чём снимают фильмы — не чудо. А вот мужчина, работающий на трёх работах в разные смены, чтобы поднять пятерых детей, дать им достойное воспитание и образование — вот это настоящее чудо. Жаль, что такие люди как тот бармен — тихие по своей натуре — редко бывают замеченными в своём отважном стойком геройстве обычного человека.

Лука тихо шепчет Хони, интересуясь, какую магию она применила, чтобы немного, но начать возвращать Чимина к жизни. Поставить на ноги. Наконец вытащить его из руин Колизея, открывая глаза на новый мир. Изменить его «он был тем, после которого другие не имели шансов» на «прошлое отпустить придётся, чтобы обрести счастье заново». Да, будет больно. И через пять лет и через десять, да, твоё сердце сожмётся в тисках, когда ты вновь посмотришь на его фотографию в свои семьдесят лет. Но это не значит, что ты не сможешь быть счастливым. Чонгук, её чрезвычайно сильный сын, показал лучшее, что есть в Чимине и дал шанс этим воспользоваться. Тэхён ему помог, тем самым искупив свои грехи спасением миллионов людей.

Хони ничего не делала, ничего такого не говорила, и уж тем более не применяла магию.

Чимин сыскал внезапную славу у котов — Мышка, Икота и даже нелюдимый Наполеон ластились под ладонь, обступая Пака со всех сторон и борясь за его внимание с Шису, отчаянно требующей потрепать на вид мягкие волосы парня. Первые минут десять Чимин выглядел сильно контуженным, но потом пообвыкся и старался каждому уделить время по нужде и потребности. Пак в Новый год, при тёплом свете и шипении шампанского и запахе вина с имбирём, в окружении ребёнка и мурчащих котов — на диване с кожаной обивкой, расслабленный, спокойный, не думающий о чём-то плохом и мрачном — выглядел так по-домашнему правильно. Таким, каким он быть должен. Таким, как всегда, всю свою жизнь и мечтал.

Хосок с Намджуном сидят за столом, включают музыку, перекрикивая тихий телевизор, а Инна что-то бурчит им в ответ, намеренно не обращая никакого внимания на мужа, которого это очень сильно раздражает. Хони смеётся, улыбаясь Лука, который кокетливо подмигивает женщине, чувствуя себя каким-то ребёнком, а Антарикса ловит на этом отца, шутливо пиная его ногой под столом. Юнги закатывает глаза до соседней галактики, а Лулу сидит под пледом на другом конце дивана. Греет обе руки о имбирный чай, по-тёплому улыбаясь. Длинные тёмно-каштановые волосы локонами вьются, спадая с плеч, и она кидает взгляд на Чимина, смотря на него своими грустными, мудрыми и при этом такими ласковыми глазами. И тот искренне растягивает губы ей в ответ, не подавляя вместе с ней смех, когда они слышат шутку Хосока.

Каждый человек имеет право на моральное, душевное спасение.Так что да, Чонгук, ты был абсолютно прав. Теперь всё действительно хорошо.

Чимин снова может дышать.

..........

  я не принимаю абсолютно никакие упрёки по поводу конца, потому что для меня он идеален. именно так я вижу историю, именно это подходящий конец, в котором чон дарует своим любимым людям счастье, а тэхён искупает грехи. так оно и должно быть. так повелели звёзды.

спасибо всем, кто был со мной, кто оставлял отзывы, отдельная благодарность Haki_Chan, ибо без неё работа бы превратилась в гуру грамматических и прочее ошибок.

плейлист к данной работе — https://vk.com/music?z=audio_playlist298764465_18/db702d8c971d3908df

спасибо вам всем.

ваша bominablle.