1

Дождь не утихал уже весь день. Серый город был словно накрыт огромным водяным занавесом, который смывал краски с улиц, превращая их в однообразное месиво из грязи, воды и асфальта. Воздух пропитался запахом мокрого бетона и ржавчины, пронзая лёгкие холодом, от которого хотелось сжаться в комок.

Феликс стоял посреди пустынной аллеи, где едва слышно доносились звуки редких машин. Его руки дрожали, сжимающие лямку рюкзака, который уже давно промок насквозь. Волосы, длинные и чёрные, липли к вискам, скрывая его лицо, залитое дождём и кровью. Его веснушки - проклятие, о котором ему напоминали каждую неделю, - казались ещё заметнее под грязной водой, стекающей по щекам.

Вокруг него - пятеро. Все с ухмылками, злобными и предвкушающими. Каждый их взгляд словно вгрызался в его кожу, обнажая слабости.

- Ты чего стоишь, а? - один из них, самый коренастый, выдвинулся вперёд, наклоняясь к нему. - Думаешь, мы просто так пришли, чтобы посмотреть на твоё тупое лицо?

Прежде чем Феликс успел ответить - не то чтобы он собирался, - жестяная банка с громким стуком упала рядом с его ногами. Он не дрогнул, хотя сердце замерло в груди. Это всегда начиналось одинаково. Всегда.

- Эй, парни, смотрите! Уголёк опять делает вид, что ему плевать, - насмешливый голос раздался из толпы, и они снова рассмеялись.

- Может, ему не хватает внимания? - добавил другой, схватив Феликса за плечо и резко дёрнув.

Феликс потерял равновесие и упал на мокрый асфальт. Лужа мгновенно облепила его одежду, холодно пробравшись под ткань, заставляя вздрогнуть. Он хотел подняться, но тяжёлая рука снова прижала его к земле.

- Ой-ой, какой слабенький, - голос прозвучал сверху, как издёвка. - Сиднейский цветочек, что ли, совсем размок?

Феликс молчал, сжимая зубы так сильно, что казалось, челюсть вот-вот треснет. Слёзы жгли глаза, но он не мог позволить себе заплакать. Только не здесь.

- Хэй, отойдите, - раздался голос Уджина, который до этого лишь наблюдал. Его тон был спокойным, но в нём сквозило что-то опасное.

Все расступились, словно подчиняясь какому-то негласному закону. Уджин медленно подошёл ближе, его ботинки громко шлёпали по мокрому асфальту. Он остановился прямо перед Феликсом, ухмыльнулся и присел на корточки, так чтобы их лица оказались на одном уровне.

- Ну что, уголёк, - произнёс он, почти шепотом, но каждый слог бил по ушам, как пощёчина. - Ты, похоже, сегодня снова измазался в крови. Тебе ведь это идёт, правда?

Феликс молчал, его дыхание сбивалось от злости и страха.

- Хотя знаешь, - Уджин потянулся, схватил его за мокрые волосы и резко дёрнул голову назад, - может, эта кровь даже лучше, чем твои отвратительные пятна.

Прежде чем Феликс успел осознать, что происходит, Уджин приблизился и провёл языком по его щеке, слизывая кровь. От шока он замер, но уже через секунду его тело напряглось, и он изо всех сил попытался оттолкнуть Уджина. Это удалось, но с трудом.

- Вы... - голос Феликса дрожал, но в нём звучали и гнев, и отчаяние. - Вы не люди. Вы шайка псов, ищущих очередную игрушку на день, ублюдки!

На секунду повисла тишина, пронзённая лишь шумом дождя. Уджин выпрямился, и его лицо исказилось ухмылкой. Он медленно щёлкнул пальцами, и двое ребят из его компании подошли к Феликсу. Прежде чем тот успел сопротивляться, его скрутили, схватив за руки и заставив подняться на ноги.

Уджин подошёл ближе, его глаза горели чем-то хищным.

- Да, ты прав, мы псы, - произнёс он, приближаясь так, что их лица оказались почти рядом. - Но знаешь, что? Эти псы голодные. А голодные псы больно кусаются.

Он резко развернулся и пошёл прочь, махнув рукой своим. Это был сигнал. Остальные остались, и первый удар был особенно болезненным. Феликс зажмурился, его тело вскоре превратилось в мишень для безжалостных ударов, пока город продолжал тонуть в дожде.

- Пошли, парни. Хватит с него, - выплюнул старший и крикнул уже со спины, - увидимся завтра, уголёк.

Когда они ушли, оставив за собой только мокрые следы на асфальте, Феликс остался сидеть в луже. Он не мог сразу встать - его тело дрожало от холода и усталости. Пальцы нащупали щёку, на которой теперь красовался свежий порез. Он отдёрнул руку, когда почувствовал боль, а потом машинально стер кровь с подбородка.

Сжав зубы, он медленно поднялся на ноги. Его рюкзак валялся чуть поодаль, мокрый и грязный. Лямка порвалась, и он кое-как перекинул его через плечо.

Дождь продолжал лить, словно ничего не произошло. Феликс поправил мокрую прядь, падающую на лицо, и завязал длинные волосы в хвост. Остальные пряди он оставил распущенными - как обычно. Это было единственное, что напоминало ему о Сиднее, о доме, где никто не смотрел на его веснушки, где он был своим.

Но Сидней остался в прошлом. А здесь, в этом новом городе, мир оказался чужим и жестоким.

Дождь продолжал своё меланхоличное представление. Небо, словно потрёпанное полотно, рвалось громовыми раскатами, каждая капля разлеталась в стороны, падая на грязный асфальт. Для Феликса этот дождь был одновременно спасением и проклятием. Он скрывал слёзы, маскируя их под влагу, стекаящую с мокрых волос, но при этом больно жалил синяки и порезы, будто напоминая, что даже природа против него.

Он сидел на холодной скамье у автобусной остановки. Вокруг никого - в такую погоду все спешат спрятаться. Только шум дождя, гул далёких машин и его собственное дыхание. Грудь сдавило, как будто тяжёлый камень обрушился на рёбра. Ему не хватало воздуха.

Резкий звук разрезал тишину - телефонный звонок. На экране высветилось: "мама". Феликс вздрогнул, но не потянулся к трубке. Сердце бешено колотилось, но не от страха перед ней, а от того, что он не мог ответить. Грудь наполнилась удушливым комом, глаза жгли слёзы.

Звонок стих, оставив лишь гул в ушах. Через несколько секунд телефон снова зазвонил, и снова на экране появилось это имя. Пять раз. Каждый пропущенный вызов был как пощёчина. Затем высветилось имя отца. Три раза.

Феликс закрыл глаза, его пальцы сжали телефон так сильно, что суставы побелели. Он не хотел слышать их голоса, их тревожные вопросы, их страх. Они не понимали. И как могли понять?

Через минуту подъехал автобус. Феликс молча поднялся и, хромая, зашёл внутрь. Водитель мельком взглянул на него, но ничего не сказал. Парень прошёл в конец салона, сел у окна и, пока автобус тронулся с места, опустил голову. Он достал наушники, надел их и включил музыку.

Первые аккорды "Train Wreck" окутали его, словно защитный купол, приглушая шум дождя, грома и даже собственные мысли. Текст песни, полный боли и отчаяния, будто отражал его чувства. Каждый удар барабанов резонировал в его голове, каждый голос напоминал ему, что он всё ещё жив.

Но эта мелодия была лишь временным убежищем. Его тело ныло, каждое движение отзывалось болью. Он понимал, что завтра эти раны станут новой мишенью. Эти псы, как он их называл, не остановятся. Они будут кусать, терзать, пока не останется ничего.

Когда автобус подъехал к его остановке, Феликс не сразу поднялся. Ему хотелось остаться здесь, в движении, где никто не мог достать его. Но он знал, что дома его ждут.

Балкон их квартиры светился тёплым жёлтым светом, заметным даже через дождевую пелену. Феликс на мгновение замер, смотря на это окно, где всегда находился его дом. Казалось, этот свет был единственным утешением, но оно не согревало.

Он осторожно открыл дверь. Запах еды ударил в нос, смешанный с тонким ароматом лаванды - мамины средства для уборки. В прихожей его встретила мама. Она мгновенно заметила синяки и раны. Её глаза потемнели от боли, но она ничего не сказала, только шагнула ближе и крепко обняла сына.

- Малыш... - прошептала она, проводя пальцами по его мокрым волосам.

Феликс не ответил. Он стоял, чувствуя тепло её рук, но не мог позволить себе расслабиться.

За спиной послышался вздох. Это был отец. Он не приближался, но его лицо говорило больше, чем слова. Разочарование, смешанное с беспомощностью.

- Ты весь мокрый. Иди поешь, а потом сразу в душ, - тихо сказал он, избегая встречаться взглядом с сыном.

Феликс молча прошёл в кухню. Ужин стоял на столе, но ему не хотелось есть. Он машинально проглотил несколько ложек супа, чувствуя, как комок в горле мешает даже жевать.

После еды он поднялся в свою комнату и сел за уроки. Это был ритуал, как будто он пытался доказать, что хотя бы в этом он не сломлен. Тетради раскинулись по столу, цифры и буквы плыли перед глазами, но он упорно писал, пока не понял, что ручка уже давно перестала двигаться.

Он медленно поднялся и пошёл в ванную. Закрыв за собой дверь, он включил воду и стал под струю душа. Горячая вода мгновенно обожгла раны, и он зашипел от боли. Грязь, кровь и остатки дня стекали вниз, исчезая в водостоке.

Феликс стоял так долго, что кожа на пальцах начала морщиться. Ему казалось, что вода могла смыть не только грязь, но и тяжесть, что лежала на душе. Он до боли тёр место, где ранее побывал грязный язык одного пса, он смывал это собственной кровью незажившей раны.

Когда он наконец вышел, зеркало покрылось паром. Он провёл рукой по поверхности, открывая своё отражение. Веснушки. Эти маленькие пятна на его лице всегда были предметом издевательств. Он тронул их пальцем, но тут же отдёрнул руку. Это было больно. Не физически, а глубоко внутри, где его сердце уже давно изрезано осколками чужих слов.