часть 1. Живая сталь.

850 год.

   Лестничный пролет казался как никогда длинным. Нескончаемым. Каждый шаг Леви был наполнен свинцовой тяжестью, он не хотел спускаться в темницу, где разило могильной сыростью, но сейчас ему было необходимо взглянуть в лицо той, чьи глаза напоминали два осколка льда. Он остановился напротив железных прутьев, достал из кармана ключи и открыл замок. Замер, так и не решаясь войти. Где-то на периферии сознания сквозила шальная мысль, что его сейчас не должно быть здесь, что его поступок — глупость, на которую решится только чудак, но капитану плевать на шипящий голос рассудка. Он чувствует, как огонь расползается по венам — стремительно и быстро, что хочется задрать рукава рубашки и счесать руки в кровь, лишь бы унять этот проклятый зуд.

      Леви выдыхает сквозь зубы и входит в крошечную клетку к спящему монстру. Выражение кажется смешным, ведь он — то еще чудовище. Губы искажаются в кривой усмешке, когда в темноте угадывается крошечный силуэт девушки, свернувшейся на кровати калачиком. Если бы ему кто-нибудь сказал, что Женской Особью окажется девчонка, что ниже его на целую голову, он бы рассмеялся этому идиоту в лицо. Но правда режет острее ножа.

      Сейчас Энни Леонхарт напоминает побитого котенка, что вызывает жалость, но Аккерман прекрасно осведомлен, какая сила покоится внутри нее. Не физическая, ни в коем случае, хотя и этот факт отрицать не стоит. Она была сильна морально, и если бы они не были врагами, то сам Леви поаплодировал бы ей стоя. Прошел ровно месяц, как они схватили ее, месяц, как она не произнесла и слова.

      Пытки и угрозы ее не брали. По-хорошему тоже отказывалась говорить. Ее молчание стоило смерти ста солдат, включая Эрвина Смита— его лучшего друга. Аккерман хрустит шеей, представляя, что это не его позвонки лопаются под давлением от мертвой хватки холодных пальцев, и почти улыбается, если этот волчий оскал можно назвать именно так.

      Леви впивается взглядом в фигуру девушки, что даже не пошевелилась. Ему хочется верить, что она подохла здесь, еще больше — прибить самому с особой жестокостью. Незадача. Эта дрянь нужна им живой, но спинномозговой жидкости у них больше нет — к счастью или сожалению… вопрос остается открытым. Голос разума пытается сказать, что стоит все же уйти и напиться у себя в кабинете, а не добровольно рвать свое сердце, пытаясь выбить ответы из этой девчонки.

      Энни шевельнулась, посмотрев куда-то мимо него, и взгляд ее… обжег своим равнодушием.

      Леви знал, что его взор резал не хуже клинков. Знал, что каждый второй, если не первый, ссал в штаны, встречаясь взглядом с живой сталью в его глазах. Тогда почему, блять, спрашивается на лице этой суки не промелькнуло ни одной эмоции. Почему она смотрела сквозь него куда-то в пустоту из-под опущенных в равнодушии век? Аккерман не выдержал, подошел совсем близко, вцепился мертвой хваткой в растрепанные волосы, задирая голову вверх.

      — Если ты не заговоришь, я клянусь, что стану твоим ночным кошмаром. Ты будешь умолять меня убить тебя быстро, но я буду наслаждаться твоими муками до тех пор, пока не уничтожу тебя морально, — Леви зло отчеканил каждое слово.

      — Валяй, — настолько сухо бросила Энни, что он отшатнулся от нее.

      Первое слово за месяц, оброненное небрежным охрипшим голосом. Ее лицо было пустым, будто ей насрать, что с ней будет дальше, либо она слишком верила в собственные силы. Но не это заставило Леви напрячься и застыть. Вспышка в голове, похожая на молнию, ударила осознанием, от которого кровь поледенела в жилах. Эта чертова Энни Леонхарт напомнила ему… себя.

      Только сейчас до него дошло, что она преследовала собственную цель, ради которой терпела всё. И дело было не в другом мире, который хотел уничтожить остров Парадиз. Нет. Это было глубже, острее. Это было похоже на то, что двигало Леви все эти годы. Возможно, даже вероятнее всего, это был человек. Она… она кого-то защищала, только кого?

      На ум пришел Армин, которого Леонхарт пощадила во время пятьдесят седьмой вылазки за стены. Капитан знал, что парнишка питал к ней весьма неоднозначные чувства, но все же… все же лично загнал ее в угол. И нет, это точно не он. Значит, это кто-то из другого мира, откуда она и пришла.

      — Твой дружок Бертольд мертв.

      Леви решил бить наугад — быстро и без сожалений. Девушка неопределенно пожала плечами, а сам он едва не завыл. Даже, если она что-то и чувствовала, то с ловкостью прятала в себе любое проявление эмоций, прямо, как он, блять. Замечательно. Злость и отчаяние сводили с ума, выжигая все остатки человечности. Он хотел, чтобы его боль стала ее болью. Аккерман на секунду прикрыл глаза, пытаясь унять дрожь в теле, не вышло, да и похуй.

      Леви схватил ее за лодыжку и резко дернул на себя, стаскивая к самому краю койки, и сел сверху, фиксируя руки над головой. Девушка лишь приподняла одну бровь, будто с насмешкой спрашивая: «ну, что еще?». И это было сигнальным знаком.

      Свободной рукой Аккерман сжал ее шею, ощущая мягкость кожи своими грубыми пальцами, почувствовал еле бьющуюся жилку пульса, надавил на нее сильнее, как и на кадык, что напоминал тростинку — даже усилий не придется прикладывать. Леонхарт закрывает глаза, хрипит что-то невнятное, но ожидаемо не предпринимает ни одной попытки вырваться. Когда Леви убирает руку с ее горла, она облизывает сухие губы и совсем тихо бросает небрежное:

      — Любите жёстко, капитан?

      Убить ее сейчас — невероятная глупость. Заставить ее сгореть в мучительной агонии — дело чести.

      Мужчина склоняется над ней, едва касаясь мертвецки бледными губами девичьего уха.

      — Люблю убивать таких монстров, как ты.

      Леви отпускает ее, запирает камеру на ключ и на ватных ногах спешит в свою комнату. На языке уже отчетливо ощущается горечь дешевого пойла, припрятанного как раз на такой случай. У двери его ждет Ханджи. Сидит прямо на полу, согнув одну ногу в колене. Вид у нее измученный, растрепанный. И эта повязка, как клеймо, ей совсем не идет. Он хочет обозвать ее четырехглазой, но язык запинается об острый не то зуб, не то клык, оглаживая его досадливо.

      — Чего расселась тут?

      Леви пинает ее ногу носком ботинка. Ханджи скалится в улыбке — абсолютно пьяной улыбке с нервно подрагивающими уголками губ. И какой из нее командор, если она с собой справится не может? Аккерман с тяжелым вздохом помогает ей подняться, держит, как в тисках, чтобы не свалилась на пол, вдыхая терпкий запах алкоголя и отчаяния, и открывает дверь.

      — Я не знаю, что мне делать, Леви…

      Ее голос тонет в звуке проворачиваемого ключа, да и понимает он ее без слов. Сам по уши в том же дерьме, что им оставил разгребать Эрвин. Он усаживает женщину в кресло и сразу открывает окно, впуская свежий ночной воздух в комнату. Стоит неподвижно, задумчиво вглядываясь в кромешную тьму, и ему кажется, что тьма уже давно вглядывается в него.

      Леви морщится, прогоняя непрошенные мысли прочь, отходит от окна, чтобы открыть дверцу настенного шкафа и достать припрятанную бутылку настойки. Он откупоривает крышку, вдыхает едкий запах спирта и еловых веток — такой же отвратительный, как и весь сегодняшний день. Жадно пьет прямо из горлышка, давится, отчего пару капель стекают по подбородку вниз и прячутся за воротником, обласкав ключицы. Горло дерет нещадно, что хочется выблевать эту бурду, но ему до ненормального необходимо сделать себе еще больнее. Только сегодня. Забыться и вернуться к жизни.

      Взгляд у Ханджи ясный, но походка нетвердая. Она подходит почти вплотную, забирает бутылку и делает глоток. Ее губы блестят и складываются в понимающую улыбку. Поэтому она пришла к нему. Леви допивает остатки настойки, его ведет, и мир уже не кажется таким несправедливым. Он ставит бутылку на прикроватную тумбочку, расстегивает рубашку, путаясь в пуговицах, и смакует обжигающую горечь на языке.

      Хорошо.

      Рука тянется к лицу Ханджи, большой палец почти ласково задевает веревку черной повязки и оглаживает скулу. Он резко тянет ее на себя, наугад находит влажные губы, впиваясь в них настойчиво, требовательно. Между ними нет и никогда не было отношений. Сегодня — крайне редкий случай. Почти исключительный. Даже необходимый.

      Леви толкает ее на кровать и нависает сверху. Очки слетают с лица женщины и падают куда-то на пол. Его поцелуи грубые и хаотичные, его руки скользят по каждому податливому участку тела — сминают и гладят. Ханджи — высокая и костлявая с ядовитым языком, что сейчас борется с его собственным, пока Аккерман рывками снимает с нее одежду. Им не нужна долгая прелюдия и чувства. Лишь желание получить разрядку и забыть обо всем хотя бы на эту ночь.

***

      Утром Леви проснулся один. Голова болела, во рту — дикая сухость, а на тумбочке заботливо оставленный стакан воды, который Аккерман осушает за долю секунды. Он принимает долгий холодный душ, смывая с себя грязь и слабость, и спешит в столовую. Садится за офицерский стол возле Ханджи. Вид у нее уже не такой измученный и жалкий, даже не скажешь, что ночью она тихо плакала в подушку, думая, что он не слышит.

      — Завтра у нас гости, многие из Гарнизона и Военной полиции хотят вступить к нам. Соберешь себе новый отряд.

      — У меня уже есть отряд, — сухо отвергает ее предложение Леви.

      Ему достаточно тех ребят, что вернулись из Шиганшины живыми. В них он был уверен, как в себе. Не даром они прошли через ад вместе с ним.

      — Лучше скажи, что нам делать с Леонхарт.

      — Армин уже занимается этим вопросом, — как-то гордо заявляет Ханджи, и здоровый глаз опасно блестит. Блестит почти как раньше, когда в пылу сражения женщина самозабвенно лезла в пасть титана.

      Леви ничего не отвечает, пододвигает тарелку с кашей ближе и приступает к завтраку.

      Энни сверлит взглядом потолок с прыгающими от одинокой свечи тенями. День и ночь слились в единое целое, неразрывное. Ей кажется, будто прошла вечность с ее заключения, а сама она тонет в дегтярном болоте из сожалений и страха. Отрицать бессмысленно — она провалилась.

      У нее снова посетители. В этот раз Армин с тарелкой еды и большими оленьими глазами. Смотреть на него тошно. Особенно в эти извиняющиеся глаза. За что ты просишь прощения? За то, что поймал меня, а я поверила в тебя? Какая глупость. Глупость. Глупость. Энни хочет зажмуриться, хочет содрать с лица кожу, а вместе с ней и все воспоминания того злополучного дня — той злополучной жизни, на которую ее обрек отец.

      — Привет… Энни.

      Она кидает на него гневный взгляд. Ее имя из его уст всегда звучало по особенному… нежно. В любой другой жизни это было бы уместно, желанно? Но не в этой. Совсем не в этой. Поэтому девушка смотрит на него волком и молчит, мысленно прося уйти, но Армин ставит тарелку на крошечный столик у кровати и садится на отодвинутый стул.

      Неправильно.

      — Я знаю, ты не ответишь, — он обреченно выдыхает и теребит ворот белоснежной рубахи, словно задыхается, — и я совсем не знаю, что тебе сказать. Ханджи считает, что у меня выйдет разговорить тебя…

      Его голос глохнет, как привод с закончившимся газом. Того и глядя застынешь над раскрытой пастью титана. Энни обнимает себя за колени и утыкается в них носом, в попытке абстрагироваться от всего мира. Если бы только можно было стать бездушным куском камня, она бы сделала свой выбор, не раздумывая.

      — Бертольд мертв, — все же продолжает Армин, — я убил его.

      Девушка не хотела реагировать. Видит Бог не хотела. Но тело дернулось рефлекторно, а почти прозрачные глаза впились взглядом в бледное уставшее лицо Арлерта. Он не мог убить Бертольда. Кто угодно, но только не он.

      — Что… что ты сейчас сказал?

      Ее голос скрипит от долгого молчания, связки будто протестуют, отказываясь работать.

      — Я теперь носитель Колоссального титана.

      Армин решительно смотрит в ее глаза, самоотверженно принимая летящие в него осколки льда. Энни чудится, будто перед ней сидит Гувер, и вжимается спиной в холодную каменную кладку. Наваждение спадает быстро, и перед ней — все тот же Армин с разницей, что его детские глаза больше не светятся ребяческим светом.

      — Я видел его воспоминания и знаю, что вы были близки, — он снова запинается, отчаянно краснея, — мне жаль.

      Идиот. Что с этим мальчишкой не так? Почему он вечно извиняется? Почему извиняется перед своим врагом?

      — Я видел его разговор с Райнером и Зиком. Второе имя тебе же о чем-то говорит? Твой отец погиб во время землетрясения. Я думаю, ты должна знать…

      — Нет, — почти шипит Энни, и по лицу стекает пару слезинок, которых она не замечает. Это все ложь! Этого не может быть! Она же… она… она обещала вернуться к нему! Ради этого… столько людей… столько людей погибло.

      Армин врастает в стул и забывает, как дышать. Энни выглядит, как обезумевшая. Она жадно ловит ртом воздух, и без того бледная кожа сейчас напоминает мел, глаза красные с застывшим морем слез.

      — Ты врешь!

      — Мне жаль…

      Жаль. Словно ей нужна его жалость. Арлерт никогда не видел ее такой слабой и беззащитной. Многолетняя броня пала, явив сгусток оголенной боли. И он не находит ничего лучше, как подорваться и крепко ее обнять. Он должен ее ненавидеть. Должен. Обязан. Не может.

      Армин прижимает хрупкое тело к себе, тело, что бьется в конвульсии. Гладит по спине, принимая удары по своей. Стискивает зубы, но не отпускает. Он чувствует, как громко бьется ее сердце об его грудную клетку, и его сердце подстраивается под этот бешеный ритм.

      — Все хорошо, Энни, — шепчет бездумно куда-то в макушку, — все будет хорошо, я тебе обещаю.

      Не слышит. Она его, конечно, не слышит. Ведь его слова тонут в ее рыданиях. Ни одна пытка не смогла сломить девичью волю, одна фраза убила в ней все. Его фраза. Снова этот замкнутый круг, где он выступает в роли палача. Не его это роль, совсем не его.

      Они сидят так долго, пока девушка не затихает, пока не перестает судорожно сжимать его рубашку. Ему не хочется оставлять ее одну, но его ждет Ханджи с дневником Гриши Йегера и множественными поручениями.

      Армин с трудом выбирается из объятий девушки и обещает зайти вечером. Напоследок он вытирает ее мокрые щеки и уходит, не оглядываясь.