Ушла.

Уже в новом году я нашел еще одну подработку. Как и многие люди с неоконченным высшим образованием, о чем, кстати, стараюсь умалчивать, я начал учить детей. Давать частные уроки, если быть точным. Так как моих знаний с трудом хватало даже на сдачу вступительных экзаменов в местное ПТУ, я выбрал самых нетребовательных к ним детей 7–8 класса обучения. Но даже они могли задавать вопросы, на которые ответа найти я не мог. Один из них — зачем им нужна эта непонятная алгебра с геометрией, если они хотят стать счастливыми. Ответ на этот вопрос мог быть написан в дипломе о высшем образовании, но его я все-таки не получил, возможно, из-за схожих мыслей, которые рождались в моей голове каждый раз при посещении этого безусловного важного в жизни каждого гражданина учреждения.

— Ну, Саша, наше время вышло. Покажи завтра на контрольной, что мать не зря платит за наши занятия.

—Конечно, Владимир Алексеевич. — Закрывая тетрадь сказал ученик.

С ним мне не очень повезло, так как оценки после моих посещений он стал получать не особо лучше, а вот словарный запас, к огорчению родителей, увеличился, правда, не в лучшую сторону (к тому же он постоянно путал мое отчество, но все мы не без греха)

В момент, когда я начал собирать свои вещи, на кухню, где и проводились занятия, вошла его мать и предложила выпить чая с печеньем, а то бедным студентам совсем нечего есть. Отчасти это было правдой: в ее глазах, я студент 3-го курса педагогического университета, и, что характерно, временами мне действительно нечем было питаться. Мы просидели еще минут 15 за чаем и беседами о том, что в школе дают совсем не ту программу, что была раньше, когда отечественное образование славилось на весь мир, а специалисты были такие, что их бы разобрали по всем странам мира, благо огромную часть из них не выпускали из страны. После чего мне на стол была поставлена пузатая бутылка грузинского коньяка с объяснением, что мол мы недавно были в Грузии и вот вам чисто символический презент. Такое образование мне нравилось, ему я был рад всегда. (это, наверное, вторая по списку причина, почему диплом мной так и не был получен) Я положил бутылку в рюкзак, получил деньги и вышел на улицу.

С учеником, как уже писалось, мне не повезло, но не только из-за выше обозначенной причины, а еще и потому, что дорога до него осуществлялась в два этапа: метро, а после еще и полчаса (в лучшем случае) на наземном транспорте. И чертыхаясь, в мороз, я начал ловить маршрутку.

Слава всем существующим и несуществующим богам: я успел на последний поезд. В честь этого я приземлился на сиденье и усиленно ни о чем не думал. Особенно не думал о содержимом своего рюкзака. Опасная, знаете, мысля.

На предпоследней станции (а ехал я до конечной) вошел старичок. Примечателен он был тем, что в руках у него было несколько картин, как я узнал позже, собственного производства. Весь прогон он пытался их пристроить, но ничего не вышло, и, немного прихрамывая, он встал около дверей. У меня есть привычка вставать с прогретого сиденья немного раньше, чем двери поезда откроются и начнется суматоха. И в этот раз, не изменяя своей привычке, я встал и подошел ближе к старику. Поезд при остановке достаточно сильно тряхнуло и немногочисленные картины из его рук выпали, а я, как настоящий джентльмен, наклонился, чтобы их поднять. Они были достаточно странными, в основном это были пейзажи, но природа, запечатленная на них, вся как будто смердела, она меня отталкивала, даже чем-то пугала. Цвета были яркие, от них веяло чем-то неземным. В моем воображении почему-то всплыло чистилище, хотя я всегда представлял его достаточно тусклым и холодным. Когда я протягивал картины их автору, достаточно близко столкнулся с его лицом, он был невысокого роста. Посмотрев на меня отсутствующими глазами, он почти шепотом поблагодарил и, также прихрамывая, вышел из вагона. Мне стало как-то не по себе, я решил его догнать (благо это было несложно) и купить одну из картин, на которой было изображено болото, расположенное в неведомом этому миру лесу. Я поравнялся с ним у эскалатора, сделал вдох, и легонько постучал по его спине. Старик обернулся и, мне показалось, даже как-то приветливо улыбнулся.

—Извините, я бы хотел купить у вас картину. — произнес я достаточно робко, весь чуть ли не дрожа от страха, природа которого не было мне известна.

—Эти картины уже не продаются, час их прошел, ты немного не успел. — спокойным голосом ответил мне художник.

—Тогда я могу вам дать денег., сделаем вид, что купил.

—Интересное у тебя отношение к искусству, молодой человек, ты можешь платить за сам факт его существования. — он сделал небольшую паузу. — Если тебе так хочется дать мне денег, я найду для тебя что-нибудь, время чего еще не пришло. Если, конечно, тебя не испугает пройти в мою мастерскую. Она недалеко от метро.

Я согласился и спустя несколько минут подъема из глубин земли, он, как опытный гид, повел меня в свою обитель. Шли мы темными дворами, и меня не покидало чувство, что сейчас меня зарежут. Эти дворы я и днем боялся обхаживать, а тут еще и мой попутчик, от которого так и веяло чем-то не от мира сего. Я соображал, почему и зачем на это подписался, по спине ударило, шея начала двигаться какими-то отрезками и почти что не слушалась. Мое природное любопытство победило инстинкт самосохранения в очередной раз.

Мы вошли в еще один дворик, и я, сквозь темноту, заметил, что он весь был украшен самодельными постройками. Тут было все: машины, фигуры сказочных героев, небольшие замки, украшенные клумбы — рай для детей и случайно забредших туристов. Старик показал рукой на подвал ближайшего дома и заявил, что проживает там. На секунду я снова задумался, не хотелось умирать именно сегодня, но что поделать, сам на это согласился. Сквозь дрожь, отрывистыми движениями я вошел в подвал. Художник включил свет и показал мне рукой, куда сесть. Я послушался его, приземлился на советский стул и начал рассматривать помещение. От него не веяло страхом, но запах был затхлым, от самой комнаты тянуло временем, в котором я толком и не жил; старый чайник, поставленный на не менее старую газовую плиту, полуразвалившаяся мебель, а кровать, на которой сидел старец, вообще была без ножек. Стены и потолок же были куда интереснее: на стенах были изображены сказочные сюжеты, а потолок украшало изумрудное небо. Из транса, сопровождающего созерцание, меня вывел стук, происхождение которого я заметил не сразу. Я начал бегать по комнате глазами и заметил на полке сидящую ворону, которая пыталась пробить рядом стоящую стену. Старик встал, взял со стола ломоть хлеба и протянул птице. Она успокоилась, а художник тем временем обратил внимание на меня.

—Выпить хочешь? — предложил он, доставая из-под своих ногу бутылку водки.

—Нет, я бросил.

—А вот у меня не получилось, сколько помню себя, столько и пью. Жена, дети, все ушли. Алкоголь спутник одиночества. — усмехнулся старик. — Правильно сделал, что бросил.

—У вас есть дети?

—Дочь. Сын умер еще во младенчестве.

Извинившись, я уставился в пол. Разговор, мягко говоря, не клеился. Я, чтобы отвлечься, начал искать картины, все-таки за этим сюда и пришел. Стена и так была одной большой картиной, поэтому смысла искать там не было, я перевел взгляд на стол. Его содержимое было менее загадочней, чем весь интерьер вокруг: хлеб, бутылка водки, граненый стакан, пару кистей, карандаши — а вот под ним располагалось кладбище холстов. Естественно, увидеть, что на них изображено мне не удалось. Старик, заметив мой взгляд, достал откуда-то лист, налил в стакан водки и взял карандаш.

"Я редко рисую портреты." — промолвил он, приготавливая свое рабочее место. Старик раздвинул мольберт, поставил холст, положил карандаш и вылил в себя содержимое стакана. Этот ритуал мне успокоил, но все равно я был в легком замешательстве — я пришел покупать картины, а не быть моделью. Натурщик, конечно же, был из меня никакой, но я решил подыграть.

—Мне надо позировать?

—Нет, я и так тебя почти не вижу. Пропил я свои глаза.

Становилось все интересней, я начал ощущать себя героем какого-то артхауса. Молодой человек с непонятным слепым старцем в подвале, который еще и расписан, как Благовещенский собор; я не знал, сидеть со спокойным видом на месте, смеяться или бежать прочь со всех ног. Тем временем художник принялся за работу. Он совершенно не смотрел на меня, казалось я тут и не нужен. Через какое-то время, если о нем вообще могла идти речь, так как подвал, казалось, был вне его, я набрался смелости, встал и начал ходить; старик все также не обращал на меня никакого внимания. Под моими ногами появились две рыже-белые кошки, мурлыча они начали об меня тереться. Из-за брезгливости я не обращал на них внимание, меня больше интересовали стены. Я рассматривал их, узнавал некоторых персонажей, некоторые оставались мне неизвестными. Казалось, что, по состоянию краски, я могу определить, какие персонажи были нарисованы раньше, какие появились недавно. Самый первой была почти выцветшая Элли, которая скорее вызывала достаточно приятные чувства; затем два ребенка, наверное, Гензель и Гретель, нарисованы уже немного по-другому, у Ганзеля была непропорционально большая голова; а вот и Синяя Борода смотрел на меня своим хищным взглядом. Конечно, странный выбор, но могу предположить, что рисовалось это для дочки. Думаю, так отец знакомил ребенка со всеми странностями этого мира, начал с невинных сюжетов, а закончил достаточно, на мой взгляд, жестокими. Но не мне его судить. Также, я заметил стройматериалы — стало понятно чьи руки создали постройки во дворе. Немного устав, я присел обратно на стул. Весь страх прошел, я начал чувствовать себя достаточно расслаблено, попутно проникаясь симпатией к старику. Мне почему-то казалось, что он добрый человек, наделавший в жизни много ошибок, которые так и не смог исправить. Я уже почти погрузился в рефлексию, но художник встал, вынул из мольберта холст и вручил его мне. Не сказать, что на портрете был изображен именно я, скорее, это был собирательный образ (старик все-таки почти слепой, по его словам), но глаза, насколько я помнил свое отражение или немногочисленные фотографии, были моими. Единственное что, меня напрягала непропорционально большая голова, но все это тогда я списал на художественный стиль. Старик, после вручения, выпил еще и начал со мной откровенничать, позже мне стало понятно почему. Из всего его разговора, я приблизительно понял его историю. Вкратце приведу ее: родился он не здесь, а на юге, в П. же он переехал на заработки, а именно продавать всякий хлам на рынке. Там же и познакомился с бывшей женой, пристрастился к бутылке, влип в мокрую истории и сел. До тюрьмы успел заделать двух детей, дочь Машу и сына Вадима, который, как он говорил ранее и умер в младенчестве. Свой подвал, как я понял, он тоже получил не совсем легально, но жили они семьей в нем. Понимая, что скоро сядет, наш герой и расписал стену, надеясь, что этим жестом примет участие в воспитании детей. В тюрьме многое произошло, самое страшное — умер сын и жена подала на развод, не понятно откуда взяв деньги. Выйдя, он оказался совсем один, с дочерью контактов не имел, единственное, что осталось в его жизни — это алкоголь и его художества.

Мы просидели до утра. Ушел же я, когда старик начал посапывать в своей колыбели. Картину, конечно же, взял с собой, к тому же, оставил ему свои заработанные за прошлый день тысячу рублей и записку, примерно следующего содержания: "Не на спиртное". Друг для друга мы так и остались инкогнито: я и не спрашивал его имени, а он и не интересовался моим. Что очень странно, так как уже дома, рассмотрев картину по внимательней я увидел подпись: "Моему сынишке Вове.". Вот такие ужасы нашего городка. Кстати, картина до сих пор висит у меня, я купил для нее раму. Попугай ее зверски ненавидит, пытается ободрать, а я никак не могу его от этого отучить. Бутылку же я опустошил, но это другая история.