Дрова

Это подлинное происшествие случилось на Рождестве. Газеты мелким шрифтом в отделе происшествий отметили, что случилось это там-то и тогда-то.

А я - человек любопытный. Я не удовлетворился сухими газетными строчками.

Я побежал по адресу, нашёл виновника происшествия, втёрся к нему в доверие и попросил подробнее осветить всю эту историю.

За бутылкой пива эта вся история была освещена.

Читатель - существо недоверчивое. Подумает: до чего складно врёт человек.

А я не вру, читатель. Я и сейчас могу, читатель, посмотреть в ясные твои очи и сказать: «Не вру». И вообще я никогда не вру и писать стараюсь без выдумки. Фантазией я не отличаюсь. И не люблю поэтому растрачивать драгоценные свои жизненные соки на какую-то несуществующую выдумку. Я знаю, дорогой читатель, что жизнь много важнее литературы.

Итак, извольте слушать почти святочный рассказ.

«Дрова,- сказал мой собеседник,- дело драгоценное. Особенно, когда снег выпадет да морозец ударит, так лучше дров ничего на свете не сыскать.

Дрова даже можно на именины дарить.

Лизавете Игнатьевне, золовке моей, я в день рождения подарил вязанку дров. А Пётр Семёныч, супруг ейный, человек горячий и вспыльчивый, в конце вечеринки ударил меня, сукин сын, поленом по голове.

- Это,- говорит,- не девятнадцатый год, чтобы дрова преподнесть.

Но, несмотря на это, мнения своего насчёт дров я не изменил. Дрова - дело драгоценное и святое.

И даже когда проходишь по улице мимо, скажем, забора, а мороз пощипывает, то невольно похлопываешь по деревянному забору.

А вор на дрова идёт специальный. Карманник против него - мелкая социальная плотва.

Дровяной вор - человек отчаянный. И враз его никогда на учёт не возьмёшь.

А поймали мы вора случайно.

Дрова были во дворе складены. И стали те общественные дрова пропадать. Каждый день три-четыре полена недочёт. А с четвёртого номера Серёга Пестриков наибольше колбасится.

- Караулить,- говорит,- братишки, требуется. Иначе,- говорит,- никаким каком вора не возьмёшь.

Согласился народ. Стали караулить. Караулим по очереди, а дрова пропадают.

И проходит месяц. И заявляется ко мне племянник мой, Мишка Власов.

- Я,- говорит,- дядя, как вам известно, состою в союзе химиков. И могу вам на родственных началах по пустяковой цене динамитный патрон всучить. А вы,- говорит,- заложите патрон в полено и ждите. Мы,- говорит,- петрозаводские, у себя в доме завсегда так делаем, и воры оттого пужаются и красть остерегаются. Средство,- говорит,- богатое.

- Неси,- говорю,- курицын сын. Сегодня заложим.

Приносит.

Выдолбил я лодочку в полене, заложил патрон. Замуровал. И небрежно кинул полешко на дрова. И жду: что будет.

Вечером произошёл в доме взрыв.

Народ смертельно испугался - думает чёрт знает что, а я-то знаю, и племянник Мишка знает, - в чём тут запятая. А запятая - патрон взорвался в четвёртом номере, в печке у Серёги Пестрикова.

Ничего я на это Серёге Пестрикову не сказал, только с грустью посмотрел на его подлое лицо, и на расстроенную квартиру, и на груды кирпича заместо печи, и на сломанные двери - и молча вышел.

Жертв была одна. Серёгин жилец - инвалид Гусев - помер с испугу. Его кирпичом по балде звездануло.

А сам Серёга Пестриков и его преподобная мамаша и сейчас живут на развалинах. И всей семейкой с нового году предстанут перед судом за кражу и дров пропажу.

И только одно обидно и досадно, что теперича Мишка Власов приписывает, сукин сын, себе все лавры.

Но я на суде скажу, какие же, скажу, его лавры, если я и полено долбил, и патрон закладывал?

Пущай суд распределит лавры».

1926