Жертва революции

Ефим Григорьевич  снял сапог и показал мне свою ногу. На первый взгляд,

ничего  в ней особенного не было.  И только при  внимательном осмотре  можно

было увидеть па ступне какие-то зажившие ссадины и царапины.

     -  Заживают, -  с сокрушением  сказал  Ефим Григорьевич.  -  Ничего  не

поделаешь - седьмой год все-таки пошел.

     - А что это? - спросил я.

     - Это? - сказал Ефим Григорьевич. - Это, уважаемый товарищ, я пострадал

в  Октябрьскую  революцию. Нынче, когда шесть  лет прошло,  каждый, конечно,

пытается примазаться: и я, дескать, участвовал в революции, и я, мол,  кровь

проливал и собой жертвовал. Ну, а у меня  все-таки явные  признаки. Признаки

не соврут...  Я,  уважаемый  товарищ,  хотя  на заводах  и  не  работал и по

происхождению я бывший  мещанин  города  Кронштадта,  но  в свое  время  был

отмечен  судьбой  -  я  был  жертвой  революции. Я,  уважаемый  товарищ, был

задавлен революционным мотором.

     Тут Ефим Григорьевич торжественно посмотрел на меня и, заворачивая ногу

в портянку, продолжал:

     - Да-с, был  задавлен мотором, грузовиком. И не так  чтобы как прохожий

или там какая-нибудь  мелкая  пешка, по своей невнимательности или  слабости

зрения, напротив  -  я пострадал при обстоятельствах и в самую революцию. Вы

бывшего графа Орешина не знали?

     - Нет.

     -  Ну, так вот...  У этого графа  я  и служил. В полотерах... Хочешь не

хочешь, а  два раза натри им пол. А один раз, конечно, с воском. Очень графы

обожали, чтобы  с воском. А по мне, так  наплевать  - только  расход лишний.

Хотя, конечно, блеск получается. А графы  были очень богатые и в этом смысле

себя не урезывали.

     Так  вот  такой  был,  знаете ли, случай:  натер я  им полы,  скажем, в

понедельник,  а  в субботу революция  произошла. В понедельник я им натер, в

субботу революция, а во вторник, за четыре дня до  революции,  бежит  ко мне

ихний швейцар и зовет:

     - Иди, говорит, кличут. У  графа, говорит, кража  и пропажа, а  на тебя

подозрение. Живо! А не то тебе голову отвернут.

     Я пиджачишко накинул, похряпал на дорогу - и к ним.

     Прибегаю. Вваливаюсь, натурально, в комнаты.

     Гляжу - сама бывшая графиня бьется в истерике и по ковру пятками бьет.

     Увидела она меня и говорит сквозь слезы:

     - Ах,  говорит, Ефим, комси-комса, не  вы ли сперли мои дамские часики,

девяносто шестой пробы, обсыпанные брильянтами?

     - Что вы,  -  говорю, - что  вы, бывшая  графиня! На  что, говорю,  мне

дамские часики, если я мужчина? Смешно, говорю. Извините за выражение.

     А она рыдает:

     - Нет, - говорит, - не иначе как вы сперли, комсикомса.

     И вдруг входит сам бывший граф и всем присутствующим возражает:

     - Я, говорит, чересчур  богатый  человек, и мне раз плюнуть и растереть

ваши бывшие часики, но, говорит, это дело я  так не оставлю. Руки,  говорит,

свои я не  хочу пачкать  о ваше хайло, но  подам ко  взысканию,  комсикомса.

Ступай, говорит, отселева.

     Я, конечно, посмотрел в окно и вышел.

     Пришел я домой, лег и лежу. И ужасно скучаю от огорчения. Потому что не

брал я ихние часики.

     И лежу я день и два - пищу перестал вкушать и все думаю, где могли быть

эти обсыпанные часики.

     И вдруг - на пятый день - как ударит меня что-то в голову.

     "Батюшки,  - думаю,  - да ихние часишки я же  сам в кувшинчик  с пудрой

пихнул. Нашел на ковре, думал, медальон, и пихнул".

     Накинул я сию  минуту на себя пиджачок  и, не  покушав даже, побежал на

улицу. А жил бывший граф на Офицерской улице.

     И вот бегу я по улице,  и берет меня какая-то неясная тревога. Что это,

думаю, народ как странно ходит боком и вроде как пугается ружейных выстрелов

и артиллерии? С чего бы это, думаю.

     Спрашиваю у прохожих. Отвечают:

     - Вчера произошла Октябрьская революция.

     Поднажал я - и на Офицерскую.

     Прибегаю к  дому. Толпа.  И тут  же  мотор  стоит. И  сразу меня как-то

осенило: не  попасть  бы, думаю,  под  мотор.  А  мотор стоит...  Ну, ладно.

Подошел я ближе, спрашиваю:

     - Чего тут происходит?

     -  А это,  - говорят,  - мы которых аристократов  в  грузовик  сажаем и

арестовываем. Ликвидируем этот класс.

     И вдруг вижу я - ведут. Бывшего графа ведут в мотор. Растолкал я народ,

кричу:

     - В кувшинчике, - кричу, - часики ваши, будь они прокляты! В кувшинчике

с пудрой.

     А граф, стерва, нуль на меня внимания и садится.

     Бросился я ближе к мотору, а мотор, будь он проклят, как зашуршит в тую

минуту, как пихнет меня колосьями в сторону.

     "Ну, - думаю, - есть одна жертва".

     Тут  Ефим  Григорьевич опять снял  сапог  и стал с досадой  осматривать

зажившие метки на ступне. Потом снова надел сапог и сказал:

     -  Вот-с, уважаемый товарищ, как видите, и  я пострадал  в свое время и

являюсь,  так  сказать,  жертвой  революции.  Конечно,  я  не то чтобы  этим

задаюсь,  но  я  не  позволю  никому  над собой издеваться. А  между  прочим

председатель жилтоварищества обмеривает мою комнату в квадратных метрах,  да

еще тое  место,  где  комод стоит, - тоже. Да еще  издевается: под  комодом,

говорит, у вас  расположено около полметра  пола. А какие  же это  полметра,

ежели это место комодом занято? А комод - хозяйский.