ПЕПЕЛ СТРАХА

Голубой свет экрана заливает комнату, отражаясь на твоём лице, выхватывая резкие тени под глазами и напряжённую линию губ. Пальцы, всё ещё дрожащие от недавнего спора, уверенно скользят по клавишам, будто каждая нажатая кнопка — это удар по невидимой стене, что отделяет тебя от правды. Код на экране разрастается, как паутина: строки команд, запросы, обходы защитных протоколов. Взлом систем слежки — камер, телефонов, электронных журналов — для тебя не просто задача, а танец на лезвии ножа. Каждый ввод команды — как шаг по тонкому льду, где малейшая ошибка может всё разрушить. Сердце колотится в груди, кровь кипит в жилах, адреналин подстёгивает, заставляя пальцы двигаться быстрее. Ты чувствуешь себя охотником, загоняющим добычу: системы поддаются, раскрывая свои тайны, но каждая новая строка кода — это риск, который ты принимаешь без оглядки.

В голове, как кадры старого фильма, мелькают события прошлой недели. Богдан изменился в тот день, когда заметил того человека в зале, во время защиты диплома. Незнакомец был в комиссии, с холодным взглядом, который, казалось, пробивал насквозь. Богдан тогда просто наблюдал, его улыбка погасла, а глаза, обычно искрящиеся, стали пустыми. С того момента он стал другим. Ночи напролёт он проводил за ноутбуком, экран отбрасывал бледный свет на его лицо, пока он разбирал схемы, чертил маршруты, выстраивал планы. Квартира пропахла табаком — он курил одну сигарету за другой, оставляя окурки в переполненной пепельнице. Его движения были резкими, почти механическими: он хватал телефон, слушал звонки, записывал обрывочные фразы в блокнот, снова возвращался к экрану. Его глаза, покрасневшие от недосыпа, становились стеклянными, как у шахматиста, который видит не доску, а бесконечный лабиринт ходов.

Каждый вечер превращался в ритуал. Он выуживал детали, перебирал имена, проверял маршруты. Его блокнот заполнялся схемами: стрелки, перечёркнутые фамилии, карты с пометками, которые только он мог понять. Он был как вихрь, одержимый контролем, но чем больше он пытался удержать всё в своих руках, тем сильнее это ускользало, как песок сквозь пальцы. Иногда его терпение лопалось: кулаки били по столу, папки с бумагами летели в стену, ручки трещали под его пальцами. Но каждое утро он снова садился за стол, будто заколдованный, будто не мог остановиться. Ты наблюдала за ним, чувствуя, как время горит, как невидимые враги не ждут его идеальных планов. И теперь, сидя перед экраном, ты знаешь: момент действовать настал.

Логи мелькают на экране, словно пульс системы. Каждая цифра, каждый IP-адрес, каждый сигнал камеры — как код жизни и смерти. Ты работаешь методично, но быстро, обходя защитные барьеры, вскрывая данные с камер наблюдения, перехватывая сигналы с телефонов, просматривая электронные журналы. Ты чувствуешь каждую команду, как будто она часть тебя: запрос — ответ, обход — доступ. Экран мигает, выдавая новые данные, и ты ловишь их, как охотник ловит след. В какой-то момент всплывает улика: имя, адрес, координаты. Человек, стоящий за покушением, в тот день. Ты замираешь, дыхание перехватывает, пальцы застывают над клавиатурой. Это он — тот, кто прятался в тени, тот, из-за кого Богдан не спал ночами. Местоположение цели горит на экране, как маяк в темноте.

Комната сжимается вокруг тебя, стены будто пульсируют в такт твоему сердцу. Тишина, такая густая минуту назад, теперь звенит напряжением. И вдруг она взрывается.

— Ты понимаешь вообще, что ты сделал?! — твой голос срывается, взлетая на октаву выше, резкий, как удар хлыста. Ты резко разводишь руками, пальцы дрожат от гнева и адреналина. — После всего этого... ты просто взял и решил за нас обоих?!

Богдан сидит за столом, всё ещё склонившись над своими схемами, но теперь его взгляд медленно поднимается. Он не шевелится, только дыхание становится громче, рваное, будто он сдерживает бурю внутри. Потом он встаёт, делает шаг вперёд, тяжёлый, половицы скрипят под его весом.

— А что мне оставалось? — его голос резкий, почти яростный, рука взлетает вверх, словно он хочет ударить воздух, но тут же опускается. — Ты бы предпочла, чтобы нас обоих похоронили? Думаешь, я ради себя это сделал?

— О, конечно, «ради меня»! — ты смеёшься, но смех хриплый, почти болезненный. — Ты всегда всё делаешь «ради меня». Только почему-то каждый раз — за моей спиной!

Твоя ладонь с силой бьёт по столу. Глухой звук разносится по комнате, и на миг всё замирает. Тишина. Только ваше дыхание, тяжёлое, неровное, заполняет пространство.

Богдан проходит по комнате, его шаги быстрые, резкие. Он бьёт кулаком по косяку двери, так сильно, что дерево трещит. Его плечи дрожат, будто он пытается удержать себя от чего-то большего.

— Потому что ты не понимаешь, чем это может закончиться! — выкрикивает он, голос хрипит от напряжения. — Я держу это, чтобы тебя не затянуло! Чтобы ты вообще могла проснуться завтра и увидеть этот чёртов рассвет!

Ты отступаешь на шаг, но глаза не отводишь. Его слова жгут, но ты не собираешься отступать.

— Не смей решать за меня, слышишь? — твой голос низкий, глухой, но твёрдый, как сталь. — Я не твоя кукла. Я сама выбираю, где быть и ради чего рисковать!

Он шагает ближе, почти вплотную, его глаза сверкают, как молния в темноте.

— Ты думаешь, выдержишь? Что сможешь идти рядом и не рухнуть? — шипит он, голос ядовитый, но в нём сквозит боль. — Да ты не представляешь, какая это грязь.

Ты поднимаешь подбородок, почти касаясь его, твой взгляд горит, как огонь.

— А ты не представляешь, насколько я устала от твоего вечного «я всё сам». Ты думаешь, я сломаюсь? Так скажи прямо! Боишься, что я окажусь слабее? Или боишься, что я увижу тебя настоящего?

Эти слова бьют его, как пощёчина. Он замирает, пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что костяшки белеют. На миг его дыхание останавливается, и в глазах мелькает что-то — боль, страх, уязвимость, которую он так тщательно прячет. И стало ясно: их характеры и огонь их душ — как пламя фениксов. Яркое, беспощадное, готовое сжечь всё вокруг, и уже начинающее испепелять их обоих.

— Ты... — его голос хрипит, слова срываются, как камни с обрыва. — Ты ничего не знаешь. даже если ты являешься членом "Тёмного Пламени".

— Так дай мне узнать! — ты шагаешь ближе, почти крича. — Или продолжай прятаться за этими стенами, за этой тенью!

Воздух между вами раскалён, как перед взрывом. Ваши шаги, тяжёлые и резкие, звучат как удары сердца. Его дыхание рваное, твоё — горячее, полное гнева. Он с силой бьёт кулаком по подоконнику, так что старая деревянная рама дрожит.

— Чёрт! — вырывается у него, почти рычание.

Ты не двигаешься, твои глаза горят, плечи сжаты, как у бойца перед ударом.

— Вот и всё, Богдан. Ты можешь разбить всё вокруг, но однажды тебе придётся перестать воевать с миром и со мной одновременно.

Он резко отталкивается от подоконника, кружка с недопитым чаем с грохотом падает на пол, коричневая жидкость растекается по деревянным доскам. Он хватает куртку, висящую на спинке стула, с такой силой, что стул качается.

— Да ну тебя к чёрту, — цедит он, голос дрожит от ярости.

— Богдан, стой! — твой голос срывается, но он не оборачивается.

Его шаги гремят по коридору, тяжёлые, быстрые, как барабанная дробь. Половицы скрипят под его весом, дверь хлопает, и сквозняк врывается в комнату, принося холод улицы. Дрожь проходит по стенам, как эхо его ухода.

Ты остаёшься одна. Ладони прижаты к лицу, пальцы всё ещё дрожат, в ушах звенит его крик, а в груди зияет пустота, как после взрыва. Минутная стрелка на старых настенных часах щёлкает неумолимо, каждый звук — как удар молотка. Никто не возвращается.