Глава 14 (🔥)

НораЛос-Анджелес, понедельник, 7 июня 1948 года

Я проснулась с ощущением, будто мир сдвинулся на пару дюймов влево, и теперь всё стоит криво.

На столе — чёрная чашка с остатками застывшего кофе. На полу — его пиджак, у изголовья дивана — бинты, смятые, как мысли после бессонной ночи. Из окна тянуло жарким, как в шахте, воздухом. Солнце разливало янтарную патоку по стенам, и эта густая, почти жирная тишина в комнате только раздражала.

Он спал. Если это можно назвать сном. Больше похоже на полураспятие между смертью и инстинктом. Лицо хмурое даже во сне. Брови сведены. Грудь поднималась медленно — словно он выбирал каждый вдох, как пулю, которую можно поймать.

Я прошла босиком по полу, стараясь не скрипнуть половицей. Батарея хрустнула. Я скривилась. Ещё один шаг — и вот уже на кухне.

Заварила кофе. Слишком крепкий. Противный. Такой, как люблю. Поставила чашку на подоконник, закурила. Затянулась. Вдохнула дым в лёгкие — как будто хотела зашкурить изнутри всё, что чувствовалось. Всё, что болело.

В театре, говорят, чувства — это главный инструмент. Но если твои чувства кричат, лучше бы ты играла пантомиму.

Я накинула лёгкое пальто, чёрное, как моя репутация, и вышла. Дверь захлопнулась тихо. Он даже не шевельнулся. Наверное, ему снилось, что он убивает кого-то. Или спасает. Или делает и то и другое одновременно. У него это обычно неразделимо.

⸻

8:05 утра. Школа мадам Верлен. Северное крыло. Третий этаж. Потёртые зеркала и вечная пыль на карнизе.

— Плие, миз Кроу. Я сказала — плие!

Голос мадам Верлен шёл, как нож по фарфору.

Я выровняла плечи. Стянула позвоночник в струну. Сделала. Почувствовала, как под кожей вздрагивают мышцы — как будто говорят: «хватит». Но я — не та, кто слушает собственное тело. Я его эксплуатирую. Это мой способ мести.

— Ваша спина говорит мне, что вы сегодня танцуете за двоих. — Мадам шлёпнула тростью по полу, словно подчёркивая собственную мысль.

— Я вообще в последнее время делаю всё за двоих, мадам, — сказала я, не оборачиваясь.

В зале на мгновение повисла тишина, как сигаретный дым перед потолочным вентилятором. Я посмотрела на своё отражение в зеркале: узкие глаза, тень под нижней губой, шея вытянутая — как у лебедя, который вот-вот подерёт кому-то глотку.

⸻

9:17. Гардероб.

Я стянула с себя репетиционный трико, обмотала волосы в узел и заколола шпилькой. Пальцы были в ссадинах, как у уличного боксера. Бетси, как всегда, пыталась подсунуть мне лавандовый платок.

— Ты выглядишь... напряжённой.

— Я всегда напряжённая. Это держит меня в вертикали.

— Вчерашний концерт был чудесным.

— Да, — кивнула я. — Настолько чудесным, что я даже забыла, кто я.

Она ничего не ответила. Слишком вежливая. Слишком мягкая. Таких, как она, в этом городе едят на завтрак.

⸻

10:04. Кофейня на углу Брум и 12-й улицы.

Старый бариста по имени Марти налил мне кофе с выражением лица, как будто я — налоговая проверка.

— Горько, как жизнь? — спросил он.

— Даже хуже. Но у жизни хотя бы бывают выходные.

Я села к окну. Сигарета — в зубы. Лак треснул на большом пальце. Пачка лежала на столе рядом с балетной лентой, смотанной, как венозный жгут. Улицы дышали жарой, моторы рычали. Краем глаза я видела, как какой-то тип подмигнул мне из проезжающего «Кадиллака».

Мужчины в этом городе не понимают: я не для подмигиваний. Я — как заточка. Слишком остро, чтобы быть удобной.

⸻

11:35. Возвращение домой.

Поднялась по лестнице. Медленно. Пальцы на перилах дрожали — не от усталости, а от напряжения, которое не успело раствориться в кофеине. Дверь открылась. Тишина. Пахло бинтами, кровью и табаком. Как на посмертной фотосессии.

Он лежал, всё ещё не двигаясь. Но рука с пистолетом теперь была ближе. Я подошла, поправила простыню. Он не проснулся. Просто шевельнул бровью, будто почувствовал что-то. Может, что-то тёплое рядом. Может, просто угрозу.

Я не прикасалась больше. Пошла в душ. Вода была холодной. Я не включала горячую. Мне не хотелось комфорта. Только стереть с себя город.

⸻

13:12. В комнате. Сигарета. Танец в голове.

Я стояла у окна. Пачка сигарет лежала рядом. Чёрная. Мягкая упаковка. Зеркало отражало меня сбоку — профиль лебедя, глаза ведьмы. Движения в уме: плие, пируэт, арабеск. Всё вперемешку.

Он лежал в другой комнате. А я танцевала — внутри. Без музыки. Без сцены. Без света. Просто потому, что иначе не умела жить.

Утро. Понедельник.

Он не спрашивал, куда я иду. Я не говорила.

Клайд лежал на диване, закутавшись в простыню, будто в собственную отстранённость. У него под глазами всё ещё было это синее — не синяк, а безразличие, густое и липкое, как патока. Он не спал, но делал вид, будто ему всё равно.

Я стояла у двери в пальто, с застёгнутыми пуговицами, с кольцом ключей в ладони. Губы — алые. Волосы — волной. Взгляд — вперёд.

— Я ухожу, — бросила я. Не громко. Без театра. Без нужды в ответе.

Он не пошевелился. Отлично.

⸻

21:06. Автобус №3. Маршрут: Мэлроуз — Даунтаун.

Я сидела в углу, возле окна, где разбито стекло — трещина бежала по краю, как морщина. За стеклом — город: лужи, неон, пальмы, заколки света в волосах улиц. Лос-Анджелес смотрел на меня, как сутенёр на уставшую девочку. Хмуро, без удивления.

Я достала из кармана сигарету, провела по фильтру зубами — привычно, не думая — и затушила, не закурив. В салоне было слишком много женщин с мертвыми глазами, и я не хотела быть одной из них.

Дорога заняла сорок минут. Мозг жужжал как радио на помехах.

⸻

22:03. Клуб «Solitaire». Чёрный вход.

Кессель кивнул молча. Я прошла мимо, по лестнице вверх, через узкий коридор, где пахло тушью, потом и старым деревом. Гримерки дышали перегаром и духами. Сцена дрожала от басов, будто сердце у неё билось не в груди, а под ногами.

— Опаздываешь, Лулу, — проворчал звукарь. — Через пятнадцать выходишь.

— У тебя есть ещё столько же, чтобы научиться говорить «здравствуйте».

Он фыркнул, но отвернулся. Я знала, как обращаться с мужчинами в клубе. Их язык — не слова, а усталость, сигареты и грязные взгляды. Я была в этом диалекте как дома.

⸻

Гримерка.

Платье висело на крючке, как воспоминание. Чёрное, блестящее, с трещинами на швах. Я натянула его медленно. Проверила чулки. Подтянула резинку. Тени — в складках век. Румянец — с усталых щёк. Плечи прямые. Спина — лебединая.

Я не чувствовала себя красивой. Но знала: сцена не про красоту. Сцена — про то, как ты держишь удар, когда все смотрят.

За дверью — голоса, смех, свист. Кто-то заказал виски и, наверное, думал, что закажет и меня.

Плевать.

⸻

22:32. Сцена.

Свет ударил в глаза, как допрос. Музыка — медленная, в два счёта, как сигаретный дым, растянутый по комнате.

Я вышла, будто входила в собственную смерть.

Каблуки стучали, как сердца. В зале — ни лица, только голоса. И я — одна. Посреди света. Посреди чужого вожделения. И всё же — хозяйка.

Я танцевала. Бёдра — будто волны. Повороты — как удары. Руки — как крики. Это не был балет. Это было что-то между вызовом и исповедью. То, что остаётся, когда у тебя уже всё забрали.

Я не думала о Клайде.

Я не думала о себе.

Я просто делала это — как дышала, как шла, как жила.

⸻

23:04. Закулисье.

Я вышла, как уходит тот, кто только что спас себя. Пот с шеи стекал медленно, как капли дождя по стеклу. Платье прилипало к телу, но не мешало. Я села перед зеркалом и посмотрела на отражение — как на врага.

Стук в дверь.

— Лулу, ты была великолепна, — голос какой-то шлюхи с третьей сцены. — Мужик вон на втором ряду просил твой номер.

— Скажи ему, пусть оставит визитку на моей могиле.

Она хихикнула. Ушла. Я осталась.

Осталась сидеть, глядя на своё лицо. На себя без маски. На ту, что танцует, чтобы не чувствовать. Чтобы не думать. Чтобы не умереть в тишине.

Лос-Анджелес, 7 июня 1948 года. Вечер. Бар.

Я не собиралась пить. Клянусь.

Просто после утреннего класса тело ломило, а мысли — нет. Мысли крутились, словно кто-то натянул их на гвозди и подвесил в голове. Сначала — как он рухнул в дверях, покрытый кровью, с лицом цвета глины. Потом — как хрипел от боли, когда я мыла ему плечо. Потом — его взгляд. Пустой, как винтовка без патрона.

А потом — ничего. Полдня лежала. Смотрела в потолок. Даже сигарета не спасала. Проклятый июнь, жаркий и гнилой. Хотелось выть.

К вечеру — всё. Больше не могла. Хотелось сцены, неонов, запаха дешёвых духов и чьих-то рук на талии. Хотелось снова стать Лулу — не собой, не этой вымотанной, сдохшей Норой, а той, чьи бедра на каблуках управляют вниманием, как дирижёр — оркестром.

Я не переодевалась. Вошла в бар в том же чёрном платье, которое танцевало на мне на сцене. Бар был как всегда: полутёмный, с красными лампами, резким запахом виски и щёлкающим льдом в стаканах. Музыка — расслабляющий джаз, с приглушённой трубой и приторным пианино. Мне он всегда казался пьяным. Этот бар был пьяным человеком.

Я села за стойку. Боком. Открытая спина, локоть на лакированной древесине, пальцы — к сигарете. Заказала бурбон. Один. Потом другой. Словно хотела прожечь пустоту в груди.

— Можно? — голос. Уверенный, молодой. Без налёта грязи. Не из этого мира.

Я повернула голову.

Парень — лет двадцать пять. Волосы уложены, кожа гладкая, запах — дорогой, но не навязчивый. Глаза чистые, зубы белые, а взгляд — не прожигающий, как у Клайда, а... живой.

— Если у тебя в руке не нож, а бокал — можно, — сказала я, выдохнув дым в сторону.

Он улыбнулся — не нагло, а как будто на секунду стал мальчишкой. Приятно. Он заказал нам по бокалу. Разговор пошёл сам. Про музыку. Про сцены. Про то, как я танцевала — он видел с балкона, и я засмеялась:— Конечно, видел. Все они видят, но не все подходят.

Он коснулся моей руки. Осторожно. Почти робко.

Я позволила.

Мои пальцы были тёплыми от стакана, его — прохладными от льда. По телу прошёл лёгкий ток. Просто контакт. Просто — чтобы вспомнить, как это. Когда к тебе прикасаются без расчёта.

Он посмотрел мне в губы.

— Можно?

— Попробуй, — прошептала я, прищурившись.

Он наклонился. Губы — мягкие, с привкусом рома и чего-то летнего. Он поцеловал меня медленно, с нерешительностью, как будто ждал, что я оттолкну. Но я не оттолкнула.

Я открылась. Раскрылась.

Поцелуй углубился. Его ладонь скользнула на мою талию, пальцы сквозь ткань почувствовали изгибы. Моя рука — на его шее. Я впилась ногтями, притягивая ближе. Я не дышала. Его язык вошёл внутрь — с оглядкой, как вор в окно, но я впустила.

Тепло. Горячо. Страстно. Без слов. Без обещаний. Мне плевать было. Я была не собой. Я была актрисой, шлюхой, призраком — кем угодно, только не женщиной с дырой в сердце.

Я закрыла глаза.

И сразу почувствовала — чужие пальцы. Грубо. В волосы.

Меня отдёрнули назад резко, как куклу с верёвки.

Я вскрикнула, глаза распахнулись. Передо мной — не парень, а холод.

Клайд.

Он стоял за моей спиной, его пальцы глубоко вцепились в мои волосы. Он не тряс меня. Он не кричал. Он просто оттянул меня от губ другого мужчины, как будто вырывал зуб, который болел.

— Сука, — прошептал он, почти с равнодушием. И ударил.

Парень взвизгнул, захлебнулся кровью. Упал с табурета, хлопнулся затылком о стойку, сжал лицо обеими руками. Сквозь пальцы потекло — ярко-красное, густое.

— Ты с ума сошёл?! — Я вырвалась, обернулась, волосы спутаны, кожа пылает. — Ты что, животное?

— Вставай, — сказал он, спокойно. Будто ничего не произошло. Будто мы на вокзале, и пора в путь.

— Нет.

— Лулу.

— Не зови меня так, — я встала, рывком. — Мне можно. Мне можно, слышишь? Ты — не мой отец. Не мой муж. Не моя чёртова совесть.

Он молчал. Только смотрел. В его взгляде — не ярость, а ледяной анализ. Будто он решал: убить или уйти.

Вокруг шум, крики, музыка где-то заглохла. Бармен что-то говорил в телефон. Парень на полу стонал.

Я накинула сумочку на плечо. Каблуки громко щёлкнули по полу.

— Не смей больше трогать меня, Клайд, — бросила я, уходя. — Ты убиваешь людей — это твоё. Я целуюсь с мужчинами — это моё.

Он шёл сзади. Тихо. Без лишнего.

Улица. Переулок за баром.

На улицу я вышла не сразу — в баре стало слишком тесно от взглядов, от крови на полу, от треснувшего бокала и остатков чужих губ на моих. Воздух внутри свернулся в сгусток в горле. Я постояла у выхода, глубоко вдохнув, будто перед прыжком в холодную воду.

А потом шагнула.

Снаружи было липко. Воздух, как раскалённый сироп. Над асфальтом — дрожащая вуаль жары, фонари мигали, как если бы кто-то теребил проводку. В переулке воняло тухлой рыбой и испариной. Город пах своим бессонным телом.

Я шла быстро, босой внутри каблуков. В груди — мешанина: гнев, позор, остатки возбуждения, и где-то глубоко под всем этим — обида. Я сама не знала, на кого больше: на Клайда, на того мальчика с розовыми щеками или на себя, такую жадную до подтверждений, что готова была целоваться, лишь бы почувствовать хоть что-то, кроме пустоты.

Сигареты в сумочке не нашлось. Руки тряслись — не от страха, нет. От ярости. Я хотела быть одна. Хотела, чтобы этот город, этот вечер, эта кожа — всё отступило, растворилось. Но шаги за спиной были слишком знакомыми.

Резкие. Уверенные. Без паузы. Клайд.

— Сядь в машину, — сказал он сзади, голосом, будто командовал подчинённому.

Я не остановилась. Не повернулась.

— Отвали, — бросила через плечо, не сбавляя шаг. — Не сейчас.

Он приблизился. Почти вровень. Я чувствовала, как напрягся воздух между нами.

— Я сказал, в машину. — Жёстко. Без "пожалуйста", без объяснений.

Я развернулась на каблуках и резко толкнула его в грудь.

— Слышал же, мать твою? Не. Сейчас. — Я смотрела прямо в глаза, не отводя взгляда. И да, мне было страшно. И всё равно — я не могла иначе.

Он стоял тихо. Смотрел, будто хотел что-то сказать — и не находил слов. Потом снова шагнул вперёд.

— В машину, — процедил сквозь зубы.

Я оттолкнула его ещё раз. Он схватил меня за локоть, не сильно, но так, чтобы остановить.

— Пусти, — прошипела я. — Не твоя.

Он отпустил.

И в следующую секунду поднял руку. Не ко мне.

Выстрел.

Оглушительный, как удар током.

Пуля ушла в небо, осветив переулок вспышкой. Металл звякнул о небо. Птицы с шумом срывались с крыши, а я стояла — не шелохнувшись.

Мгновение — тишина.

Я медленно повернулась. Волосы сползли на лицо. В глазах — злость. В губах — дерзость.

Он смотрел. Дышал тяжело. Всё тело напряжено, кулаки сжаты. Как будто этот выстрел был его способом не тронуть меня.

Я обернулась полностью. Подошла ближе. Встала перед ним, в шаге.

— Что теперь? Застрелишь меня, потому что я кого-то поцеловала? — Голос мой был спокоен, как омут. — Или потому что тебе не дали?

Он не ответил. Только смотрел. В глазах уже не ярость. Лихорадка.

Я повернулась снова. И пошла.

Он догнал. За три шага. Схватил за плечи. Развернул резко. Спина ударилась о кирпичную стену старого дома. Грубо. Без изящества.

— Дрянь, — выдохнул он, почти на выдохе. И прижался.

Губы. Резко. Сильно. Без приглашения. Я не успела вскрикнуть — язык пробился внутрь. Пахло сигаретами, кровью и злостью.

Я захлебнулась этим поцелуем, но не оттолкнула. Нет. Я впилась зубами в его нижнюю губу, чуть не до крови. Он застонал. Его ладони вцепились в мои бёдра, прижимая к себе. Моя нога скользнула между его. Я зацепилась. Мы слились в этом сражении, как будто поцелуй — это война.

Мои пальцы в его волосах. Его рука — на моей шее, будто проверяет, живая ли я.

Я оторвалась на секунду.

— Подонок, — выдохнула я. И ударила.

По щеке — звонко, с хлёстким щелчком. Его лицо дёрнулось, но не от боли — от возбуждения. Он только ухмыльнулся.

Я снова поцеловала его. Мокро. Широко. С языком, с дыханием, с телом. Он сжал меня так, будто хотел вдавить в стену. Мы поцеловались, как будто в последний раз. Или первый. Или оба сразу.

Где-то в переулке мяукала кошка. Где-то хлопнула дверь. Где-то в нас родилось что-то страшное — и не остановилось.

Он оторвался. Лоб к моему.

Дыхание горячее. Губы разбиты. Грудь вздымается.

— Поехали, — сказал он глухо.

На этот раз я не сопротивлялась.

Молча шла рядом.

Потому что в тот момент, между кирпичной стеной и металлическим стволом его револьвера, между яростью и поцелуем, я поняла: между мной и этим человеком нет ничего. И всё.